Александр Бутенко.

Если бы Конфуций был блондинкой



скачать книгу бесплатно


Во дворе была баня.

Не, ну как баня – два больших деревянных ящика по сути, обитые чёрной резиной, с душноватым мазутным привкусом.

Мы играли в дочки-матери на деньги, ну то есть в семью.

Сначала мы были мужем и женой. А быть мужем и женой, и не раздеться при этом догола, ясно само собой, и не интересно.

Мы разделись. Я первый раз мог вдоволь смотреть на женское тело, пусть и шести лет от роду. Просто смотреть, чувствуя смущение и учащённое биение сердца. Ей совершенно точно это нравилось. Она никуда не торопила.

Аня предложила концепт, роли поменялись – а давай ты будешь отцом, а я провинившейся дочкой, и ты меня накажешь.

Я согласился, не зная, правда, как наказывают отцы провинившихся дочерей. Зато Аня это знала —


– – удалено цензурой – —


Замерла, как рабыня.

– Как будто ремнём меня отшлёпай, – проинструктировала она, срывающимся от волнения шёпотом.

Я подчинился.


Шло время, нам всем, детской бригаде нашей улицы, было лет по 9—10.

Это была такая игра – задрать девочке юбку так, чтобы увидеть, какие на ней сегодня трусики.

Впрочем, отгадывать было легко, постсоветский трикотаж, особенно детский, не баловал вариациями, но азарт ведь был и не в этом.

Ходила, конечно, присказка – «Шо ты смотришь?! Жопа не золотая, трусы не брильянтовые. Если не видел трусов – иди в магазин трикотаж, второй этаж».

Но этой присказкой только лишь скрывалось смущение от неясного пока навязчивого интереса.


Мы с Аней сидели на лавочке. В отличие от других девочек, она не только не скрывала, какие на ней сегодня трусы, но и охотно хвасталась мне этим. Белые в виноградинку.

Когда пришла остальная компания, кто-то тоже это подсмотрел.

Как истинная женщина, чтобы хранить интригу, Аня зашла ненадолго домой и переоделась.

Но мне показала. Белые.

Пошло торжествующее по компании – «на Аньке сегодня белые в синюю виноградинку», а я сидел и рделся. Это была настоящая гордость. Первое масштабное ощущение интимности, допуска к женской тайне, вовлеченность в женский флёр.

Аня таинственно улыбалась и молчала при этом, я тоже молчал и раздувался от гордости.

В тот день я, единственный из всех, с воли самой владелицы, знал, какие на сидящей рядом девушке трусы.


Нам было уже лет по 11—12.

Мы уже всё знали. Говорили об этом полунамёками, переводя всё в шуточки при смущении.

Мы часто устраивали концерты – собирались где-то, кто-то был зрителем, кто-то придумывал и исполнял номера.

Мой коронный номер был – сесть на велик, как на мотоцикл, напялить дедовы солнцезащитные очки и петь «Яву», секторгазовскую. «Яву, яву, взял я нахаляву!» – публика уходила в овации, звала на бис. Иногда даже останавливался послушать кто-то из «старших», одобрительно кивал головой.

Мотоциклисты тогда были в самом большом авторитете. Пацан с моцыком – синоним наместника бога на земле.

А девки устраивали нам показ мод.

Мы садились вокруг «подиума», а они, подогнув на мудрёный узел платье, помахивая еще не оформившимися бёдрами, походкой «от бедра» дефилировали средь нашего одобрительного гомона.

Самые крутые (я к ним относился) садились прямо под подиум – так лучше всего видно ноги, на расстоянии руки.

Постепенно «показы мод» становились всё откровеннее, юбки задирались всё выше.

90-е были в своих правах.

Мальчики мечтали стать бандосами, девочки блядями. У многих это получилось.

Нам, детям эпохи перемен, было это понятно и очевидно. Не на шахту же идти, как батя, в самом-то деле.

Когда темнело, или если уходили к карьеру, в сторону от прохожих и глаз – платья снимались вовсе.

Мы называли это «мода с ссс…» – многозначительно не завершая слова, оставляя ясный, но невысказанный шарм заговорщиков.

Мода с сексом.


Все облекалось в игру, преисполнялось шуточек.

За шуточками пряталось страшное волнение. Ещё не в яйцах, но уже где-то в теле пошли первые впрыски гормонов.


– – удалено цензурой – —


Девки тоже шутили, но сами с испугом и волнением давали на себя смотреть. Испуганные глаза спрашивали – «Нравлюсь? Пожалуйста, давай я тебе понравлюсь! Пожалуйста!».

Иногда просили раздеться и нас. Мы раздевались.


Однажды девки объявили, что их можно лапать.

Долгое время на это никто не решался, несмотря на полученный допуск.

Я стал первым смельчаком, кто, обмирая от страха, таки осторожно пощупал девочку ТАМ. Вслед за мной осмелели и другие.

Наташа Ж-ко стала первой девушкой, к которой я откровенно прикоснулся. Она не отстранилась.

Оля П-ова стала первой девушкой, которая откровенно коснулась меня. Я не отстранился.


Над нами простиралось тёплое и сухое небо Донбасса.

Мне было двенадцать.

Я вступал в подростковое бунтарство.

Детство отступало. В свои владения, казня и не милуя, вступал Его Величество Гормон.


Люди больше не услышат наши юные смешные голоса,

Теперь их слышат только небеса.

Люди никогда не вспомнят наши звонкие, смешные имена,

Теперь их помнит только тишина.11
  Ногу Свело, «Наши юные смешные голоса»


[Закрыть]


Камо грядеши: 43, 33

Глава 14. Учитель и армянин. Непоучительная история без морали

Когда ехал на Байкал, познакомился с двумя мужичками.

Один – школьный учитель из Казани, другой – армянин из Петрозаводска.


Школьный учитель ехал на Ольхон в пятый раз – каждый год приезжает с палаткой, живёт дикарём, ловит рыбу, медитирует у костра, зарастает окладистой бородой.

Армянин ехал в первый раз. В столице Карелии у него прогорел бизнес. Он удрал от кредиторов и решил поступить нестандартно – просветлиться на Ольхоне, а там… а там будет видно, что дальше.


Школьный учитель был неплохим, в общем-то, мужичком, но с ярко выраженной учительской профдеформацией – привычкой доносить любую мысль как истину в последней инстанции.

Армянин был скольже, с двойным дном. Но хотя бы проповедовать не принимался.


Армянин попивал водочку и коньяк – за приезд, за отъезд, за просветление.

Учитель гордо блюл здоровье, нравственное и физическое. Трезвость как норма жизни.

Рассказывал что-то про гиперборейцев, про то, как наши предки до ста лет жили, на молоке да каше, ну и прочий анастасийский бред, в который, как любой экопоселенец, свято сам верил.


Они сошлись, волна и камень, лёд и пламень. Так, как сходятся непохожие люди.

Спорили о чем-то увлечённо.

Точнее – не спорили. Учитель доносил мысль, снисходительно называл армянина Фомой неверующим.

Хотя тот ни разу ему не перечил, только лишь кивал, приговаривая с акцентом: – «Так, всё так. На молоке и каше, по сто лет жили, так…».


Учитель – голубоглазый, высокий, поджарый. Пышная шевелюра.

Армянин – с вершок, лысый череп. У него была привычка присесть, положив щеку на руку, и барабанить пальцами по блестящей лысине.


Армянин ходил в церковь. Делал это во многом напоказ.

Учитель всем своим видом показывал, что он великодушно прощает человечеству его маленькие слабости.


Армянин снимал комнатку в бурятском доме, рядом со мной.

Учитель жил в палатке, но приходил к нему в гости.

– К природе, Аркадий, к природе быть ближе надо! – убеждал он, – успеешь в четырёх стенах пожить, эх, Фома неверующий!

– Так, всё так! – кивал армянин, – природа – мать, ближе к ней надо быть.

После чего выпивал стопочку коньяка.

Учитель пил травяной чай. Глиняную кружку приносил свою.


Однажды армянин, больше предпочитавший слушать, вдруг начал рассказывать какую-то свою историю – про Армению, о своем деде. Вспомнил озеро Севан, глядя на воды Байкала – вдруг в нём впервые промелькнуло что-то настоящее, человеческое. Отрешённые глаза заблестели карим огнём.

Первый раз рассказывал он – путано как-то, непоследовательно, но с душой.

Учитель слушал молча, потом неодобрительно хмыкнул, допил чай, вскоре собрался и ушёл к себе в палатку.


Больше в гости не приходил.

Армянин всё так же попивал коньячок. Я слышал, как он вздыхает и цокает языком в соседней комнате.

Иногда гремела фляжка.


Учитель с армянином ещё много раз пересекались – ну, Хужир – центр притяжения, тем более жили мы у самой Шаманки, место ходовое. Природа природой, но консервы в сельпо никто не отменял.

Вежливо здоровались. Но учитель уже не проповедовал. Словно обиделся на что-то. Но вновь великодушно простил людям их маленькие слабости.


Армянин шёл в одну сторону холма, учитель в другую. Я смотрел им вслед.

«Так и не познакомились», – подумал.


Камо грядеши: 84, 37

Глава 15. Москва. Город-шаурма

Если меня попросят сходу, с пылу-жару, не думая, назвать какой-то такой один, однозначный символ Москвы, выражающий городскую душу, то мне даже задумываться не придется – это шаурма.


Москва – город-шаурма.

Шаурма – блюдо пришлое, но быстро ставшее своим; оно сумело привнести свою самобытность – разве это не свойственно многим тем, кто некогда впервые сошёл на московский перрон с благородной целью покорить столицу?

Шаурма готовится на ходу. Посмотрите за руками смуглого крутильщика – разве в этом нет московского шарма? Срезать мясо, взвесить его. Подложить капустки – разбавить мясо ботвой. Помидорку, огурчик. А потом завернуть это все в рулон. Сверху капнуть кетчупа-майонеза – разве Москва не так же поступает? О-о, этот город вполне способен на то, чтобы с живого человека снять мясо, его самое ценное содержимое, и разбавить его капустой. А потом завернуть в рамки, как в прокрустово ложе. А эта капля сверху – как божественная маковка, как утешение в суете.


Ещё шаурма течёт жиром, стекает в рукав, завякивает пуховик.

Пожирающие шаурму чавкают, ругаются, машут жирными пальцами. Ищут салфетку вытереться. Сыто урчат и вновь чавкают.


Знаете, что во всем этом самое главное? Шаурма – это, чёрт побери, вкусно.

Ой, вот только не надо строить из себя английских королев и морщить носик.

Вкусно.


Камо грядеши: 5, 92

Глава 16. Однажды в Крыму. Три литра

Возможно, кем-то этот рассказ будет сочтён за пропаганду наркотиков и порочного образа жизни. Но я не ставлю такой цели.

Я вообще никаких целей не ставлю. Я просто хочу рассказать немного о событиях моей жизни жаркого лета 2005 года.

Я не призываю делать, как я. И вообще ни к чему не призываю.


Даже и не знаю, с чего начать…


Занесло меня сперва в Киев. Я был свежеразведён и в яме хронической, многолетней депрессии, из которой выходил медикаментозно, на достаточно жёстких антидепрессантах.

Тяжелая химия, йоу!


Действие антидепрессантов было странным – ломило тело. Всё время хотелось сильно сжимать зубы. Наверное, так ощущается ревматизм. В этом болезненном поёживании было даже что-то мазохистски-сладкое.

Эмоции приглушены. В этом и смысл – если не можешь отдохнуть от собственных чувств, то волшебная химия уберёт их. Будь овощем, расслабься, сынок, отвоевал своё.

Можно было бухать, но хмель приходил туго, словно через вату. Мы пили сладкую, липковатую вишнёвую настойку просто как компот.

Можно было курить траву – в атмосфере травокурного Киева это ложилось кумарным фоном более гармонично.


Ещё варили дичку – время было жаркое, прямо в городском парке вызрела конопля.

Собрали урожай, купили молока. Залили зеленые кусты конопли. Варили, помешивая.

Жарко. Зной летний, небо побелело. На кухне варится конопля. В комнате я и мой добрый друг Максимилиано записываем новый альбом нашей группы в комнатных условиях (впоследствии альбом станет нашим самым любимым и безбашенным).

Периодически бросаем гитару и бежим на кухню, следим, чтобы молоко не убежало.

Молоко выкипает и становится сперва нежно зелёным, потом цвета камуфляжа, наконец, почти тёмно-серым.

Выпиваешь душную зелёную жижу.

Много пить нельзя – она коварная, действовать начинает не сразу, только через несколько часов. Причем если ошибся дозняком, выпил много, чтобы уж нагребло так нагребло, может нагрести так, что не очнёшься.


Какое-то дурное веселье – в стране есть странные люди, которые следят, так сказать, за оборотом наркотиков, что-то там запрещают. А совершенно рядом можно пойти в городской парк, нарвать там легально конопли и показать любому наркоконтролю две навесные дули.

Одни делают вид, что работают и бдят, другие никакого вида не делают.


Помнится, заходим к Монаху, у него там под батареей пакеты с травой стоят.

Это в малахольной России траву кораблями потребляют. Увидят спичечный коробок, и с москальским экзальтированным акцентом – «Вау! Много травы!». А в Украине – бабах, трава пакетами, тяжёлыми, как кирпичи.

На заводе одному мужичку принесли чертёж – выточить на станке металлическую пробку для закладывания травы в бульбулятор. Мужик оказался прошаренным, смекнул что за штука – «э-э, шалуны!…». Подмигнул. Но пробку на фрезерном станке выточил и лишних вопросов не задал. Чем еще на оборудовании радиозавода заниматься. Не радио же выпускать.

Ну так вот – эту пробку в бутылку, травы туда как на полк солдат, зажигалка, конопляный дым с запахом горящей степи.

Пых! Трава злая, рвёт глотку. Выдыхаешь синеватый дым, подержав в груди, в форточку.

Трава берёт в свой кумарный плен.


«Монах, покурить есть?»

«Слепые шо ли, конечно есть!»

Потом заходит Влад, с тем же вопросом. Влад – капитан СБУ, отважный воин, берегущий страну от таких, как мы, и таких, как он сам.

Тоже забивает мокрый бульбулятор.

«Влад, а сколько ты дашь нам лет вот за этот пакет?» – спрашиваем мы его в процессе.

Влад выдыхает. – «Лет семь», – говорит. Тянется за добавкой.


Еще заходил Андрей.

Андрей работает санитаром на Скорой Помощи. Он сатанист. Очень вежливый. Любит загонять что-то декадентское.

В тот день принёс с работы какие-то колёса. Сказал, что забористые.

Я их скушал.


Не знаю, то ли это наложилось на мои антидепрессанты, то ли нет, но в ту ночь меня ломало.

Это ощущение, что хочется выскочить из тела. Любое положение вызывает боль и невероятную ломоту суставов.

Наверное, в аду так – непрерывная боль. Словно я рождаюсь из тела Лилит, и никак она не может мной разродиться. Словно мышцы её дьявольского влагалища выталкивают меня в какой-то другой мир, а я упираюсь.

Ощущение, что мир на меня осерчал. Отныне в мире нет для моего тела и души места.

Лёжа, стоя, сидя – нет спасения. Я проклят.


Я открыл окно. Свесился с подоконника. Подо мной четырнадцать этажей. Лестница с неба. Скоростной спуск.

Американские горки с билетом в один конец.

Я, с ломающимся телом и очень ясными мозгами, стоял у открытого окна и очень трезво раскладывал на чаши весов плюсы и минусы прыжка вниз.

Минусов было много. Плюс был один, но очень значимый – боль прекратится.


Я так и не принял решения. Заснул у открытого окна стоя, как лошадь на боевом посту.

Очнулся утром, когда над Харьковским массивом ползла розовая утренняя свежесть и звуки метлы были приглушёнными.


Я дошёл до пруда. Выкупался. Как зомби, пришел обратно. Ломка продолжалась, но затихала.

Появились какие-то иные мысли, кроме суицидальных.

Это были единственные серьёзные мысли о суициде в моей жизни.


Я собирался ехать в Крым, на металлёвый фестиваль под Евпаторией – кто знает, тот знает, кто не знает – тот отдыхает.

Ехала также большая делегация киевских металлёвых упырей.

Туда я сумел взять билеты до Евпатории в один плацкартный вагон с ними.

Обратно билетов не было.

«Только СВ остался». Я спросил, почём он. Тётенька ответила. Я решил было, что ослышался, потому что в России за такие цены не то что СВ, а плацкартным из Москвы до Тулы не доедешь, как в Украине из Киева в Крым. Тётенька несколько раздражённо повторила сумму, которая мне (я тогда много зарабатывал) показалась анекдотично низкой. Купил обратно билет на поезд с остальными упырями, да только они плацкартой, а я королём в мягком.

Господи, храни Укрзалiзницю!


А-ла-ла-ла-ла! Галдёж и ничего святого. Зондер-бригада волосатых металлёвых упырей припёрлась на вокзал.

Лёва потащил меня за компанию на базар, покупать колбасу. Как-то не представлял он себе поездку в поезде без колбасы.

Купил. Как пират сунул себе в зубы.

Лёва колоритный – мама армянка, папа еврей, сам шкет, метр с кепкой, но борода как у моджахеда. Говорливый, как и все армяне – ужас.

Зато за барабанной установкой он тоже гоняет вихри.


Завалились в вагон, зазвенели бутылки. С разных вагонов пошли стекаться ещё кореша.

На верхних полках оказались незнакомые хлопцы. «Хлопцы, вы на фестиваль?» – спросили мы их. Те испуганно кивнули. «О-о-о, давай с нами!». Несколько смутило, что они какие-то странные – попсоватого вида, ну да ладно, каких только не бывает.

Только далеко потом мы сообразили, что они ехали на Казантип, а не к нам, оттого и попсовые. Мы их реально перестремали.

Народ бухал. На перроне Днепропетровска купили беляшей – странно было оказаться транзитом на перроне города, где я родился, но не был там лет пятнадцать.

Я разговорился с Гошей. Гоша – с моджахедской, как и у Лёвы, бородой. Олдовый хер, фишку рубит.

Был он по нулям – отправил деньги сам себе почтовым переводом на Евпаторийский почтамт, на «до востребования», так как знал, что если повезёт их с собой, то пропьёт. Я его угощал.

Гоша обратил моё внимание на то, что первые буквы названий альбомов Morbid Angel в хронологическом порядке идут точно по буквам алфавита. Я начал вспоминать – Altar of Madness, Blessed are the Sick, Covenant… – чёрт, и правда по алфавиту! Почему-то меня тогда это впечатлило и поразило.


Приехали. Вышли на перрон. Попсовые соседи с верхних полок быстро от нас слиняли, от греха подальше.


У нас на компанию была одолженная альпинистами палатка. Она была ужасна. Невероятно тяжёлая и неудобная.

Часть народа поехала её ставить – возни с ней много.

Я составил компанию Гоше добрести до почтамта, получить его собственный денежный перевод.


Евпатория. Игрушечные трамваи. Вытоптанные кусты в окурках.

Бесформенные бабы, надувные круги, тенистые аллеи.

Купили бутылку ликёра. Присели, выпили. Купили ещё. Потом ещё, кажется.


Я добрёл до моря. Сел на дощатый пирс, свесил ноги.

Под лодками плескалась морская вода. Я чувствовал себя невероятно одиноким.

Рядом молчал Гоша – обаятельный, но совершенно непутёвый человек.


Приехали на «Солнышко». Тоже, блин, охерительное название для места, где проходит металлёвый фестиваль.

Это коса между морем и лиманом Сасык. Удивительное место. Я его очень люблю.

В одну сторону бурные волны, в другую с йодистой вонью камыши, бордовая илистая вода.


Там ко мне подбежала Жукова. Озорная такая, прикольная. Та искренняя радость, с которой она заприметила меня, как-то впервые за долгое время растопила чуть-чуть мне сердце.

Тут же балагур Михайлов. Я ему предложил очередную бутылку ликёра, что держал в руке. В меня она уже не лезла, в Михайлова на жаре не полезла тоже, мы решили её зарыть, чтобы потом раскопать, представляя себя пиратами.

Зарыли.

Так она там и лежит до сих дней. Уж больно надёжно мы её зарыли, так, что забыли место. Так что будете под Евпаторией и захочется вам выпить – поищите клад.

Я сердцем бывшего алкоголика прямо чувствую, как она там сейчас остывает в ночной прохладе, а днём раскаляется в немилосердном крымском солнце.


Нашел своих. Те поставили палатку. Экое страхолюдище!

Она альпинистская, для каменистых мест, холодных, но уж никак не для крымского пляжа.

В разные стороны идут колья, на них бечёвки – все пьяные обрыганы, что идут до моря, об них спотыкаются, сплющивают очередную стенку, валясь, как тюки с мукой.

Лёва выскакивает из палатки и зычно ругается.

В палатке адский жар. Жить там можно только ночью.

Места вроде и много, но распланировано дебильно.

Посреди палатки стоит шест, который очень легко задеть, его роль выполняет грубоватое полено.

Спим вповалку.


К нам прибился Гоша. Уже успел уйти в алкогольный штопор, и, забегая вперёд, так из него и не вышел.

Места для него не было, но алкоголь, как известно, заменяет и палатку, и еду, и кровать. Он попросился разместиться в предбаннике нашей палатки, где голый песок и мы обувь оставляем, а мы, скептически решив, что он всё равно не сможет этого сделать, и согласились сдуру.

Дыдых! Радостный Гоша в трусах рухнул мордой в песок и чьи-то сандалии и захрапел.

Все эти дни, выходя из палатки, мы стабильно спотыкались о спящего пьяного Гошу.

Он не обижался. Порой и не просыпался.


Вы знакомы с крымским бытом? Со всеми этими газенвагенами, которые маскируются под туалеты, атмосферой наидурнейшего веселья, с ароматом креплёного вина. С водорослями в волосах. Со спонтанным сексом на спасательной вышке с малознакомой хиппушкой, с дредами и подростковой нулевой грудью «доска – два соска». Знакомы? Тогда я не буду углубляться.


Наступил последний день фестиваля.

Лёва потерял паспорт и обратный билет. Народ умудрялся вписываться в палатке и днём, в адскую жару.

Мы всё так же стабильно спотыкались в предбаннике палатки о спящего в песке Гошу. Гоша всё так же не обижался и приветливо кивал.

Все отдыхали. Лишь мы с Максимильяно, как самые приличные, зверски устали от такого отдыха.


Встретили Диму Коня.

Встретишь Коня – накуришься. Народная примета. У Димы всегда с собой есть.

У него тайник в кедах.

Он вынул тайник и как-то сразу уменьшился в росте.


К вечеру наметилось грозовое предупреждение. Усиливающийся ветер срывал плохо закреплённые тенты.

Палатка у нас держалась на соплях.

Мы с Максимильяно полезли внутрь (споткнулись о Гошу), застали там Лёву и ещё кого-то, пытающихся раскурить сухой.

Мы им пытались объяснить, что очень скоро палатку смоет к едрене фене, но на такие мелочи всем было насрать.


В тот момент, когда Лёва таки торжественно пыхнул, ударил такой ливень, что пол палатки пошёл заливаться водой в считанные секунды.

Мы с Максимильяно сумели-таки вытащить свои вещи, перебираясь через Гошу. Лёва смотрел на окружающий мир как на предателя. Поддерживающее палатку полено при очередном ударе стихии треснуло его по лбу.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6