Александр Бушковский.

Праздник лишних орлов (сборник)



скачать книгу бесплатно

Перед отъездом в часть он прошел мимо дома девушки Лены. Не удержался и поднялся на крыльцо. Она открыла дверь на секунду раньше, чем он постучал. Беременная, с бледными губами и отросшими волосами, она была еще лучше. Какие-то секунды они стояли молча.

– Что ты смотришь на меня как больной? – почти зло спросила она.

«Я все равно тебя люблю и всегда буду!» – хотел было ответить он так же зло, но выдохнул неслышно через нос, помотал головой, повернулся и пошел с крыльца не спеша, спокойно, даже руки сунул в карманы. Мижган и не видел, как она ушла в дом, закусив губы. «Что это на меня нашло? – удивлялся он через полминуты, когда успокоился. – Что мы вообще в ней нашли? Не валькирия же…»

В следующий раз Мижган по-настоящему разволновался, только когда взяли первых пленных. И совсем перестал, разучился волноваться после того, как получили приказ командира выжать из них все и прекратить их мучения. Со временем все меньше хотелось об этом вспоминать, но полностью забыть не удавалось. Осталось ощущение, что в его голове, как в старом усилителе, сгорела какая-то лампа, и теперь голова туго соображает и почти не говорит. Но как-то работает, не выкидывают. Ничего. Ничего пока.

Потом Мижган женился на валькирии, и у них родился сын. Нет, Славяном называть не стали, еще убьют. Назвали Ванечкой. А вскоре армия поползла по швам, как залежалая шинель на сыром складе. Контрактники перестали дослуживать контракты, и даже многие офицеры не выдерживали нового пайка и старого денежного довольствия, ища применения своей науке в возникшей экономической реальности. Мижган стал предпринимателем и возглавил частное охранное агентство «Берсерк». И оно держится на плаву, как драккар с орлиным носом.

Один

Каждый божий день человек просыпается рано утром, примерно в семь, и неподвижно лежит в постели, подобрав колени к животу, не открывая глаз, стараясь ни о чем не думать. Он один. Зачем он делает вид, что спит? Он не знает.

Но вот он открывает глаза.

Вы никогда не наблюдали за лицами просыпающихся людей? Пока они еще на границе между сном и явью, это интересно и удивительно. Если верить в то, что сон – это брат смерти, то утреннее пробуждение – как рождение на свет. Проснувшаяся душа еще не знает, как ей быть в этом неизвестном, непонятном для нее мире, и лица людей растерянны и одиноки, даже если их много. На них нет выражений, они словно застыли в мгновении между радостью и горем. Просыпающиеся люди неосознанно готовы принять и то и другое. Узнать и почувствовать. Посмотрите им в глаза – на миг вас поразит необъятность этой вселенной.

И постепенно души большинства людей снова задремлют, чтобы их тела начали двигаться по привычной для них системе координат – без помех, возникающих при пробуждении души. На лицах появятся разные выражения, и глаза можно уже отвести.

Появившись на свет, человек слегка хмурится. Больше он не хочет притворяться спящим. Ему нужно поднять себя с постели.

Как это происходит, могут видеть только рыбки в круглом аквариуме. Он сжимает зубы, морщится, упирается правой рукой в подушку и долго садится. Левая, сухая, рука согнута в локте и прижата к боку. Некоторое время он сидит, опустив ноги на пол и не шевелясь, потом наклоняется вперед и отрывает себя от постели. Ему удается разогнуться без стона, просто зажмурившись. Теперь он дойдет до подоконника и обопрется на него. Он почти не хромает. Он смотрит в окно. Тот же пейзаж, что и вчера, тот же серый город. Зима без солнца и снега, мокрый ветер несет и гонит прохожих, рябит океаны луж.

На подоконнике лежит футляр, обтянутый черной кожей. Подумав, человек открывает его и достает из синего бархата внутренностей трубку, набитую с вечера. Делает несколько глубоких затяжек, скосив глаза на огонек, затем выколачивает ее в пепельницу и убирает обратно. Потом осторожно потягивается, достает из шкафчика жестянку с кормом для рыбок и идет к аквариуму.

Он не мучит своих питомцев ожиданием трапезы и не устраивает себе зрелища из драки за еду. Здесь ее хватит всем. И глуполицым рыбам-попугаям, и элегантным скаляриям, и даже стеснительным сомикам возле самого дна. Это только его маленький и уютный водный мир, с коралловым гротом, водорослями, ласковым искусственным солнцем и даже настоящим водопадом на атолле посреди океана. Хищников здесь нет.

Уехать, что ли, в южную страну и остаться там жить, сидя на берегу и глядя на сильные океанские волны? Здорово все-таки было тогда на Тенерифе, с друзьями! Вот фотография на стене, все еще в сборе, все смеются, все согласны, что остров – это место, где хорошо бы встретить старость. Плюс двадцать пять круглый год, синяя вода, вечная весна, улыбающиеся лица… Вот он сам, а вот Лехи, самого близкого, уже нет в живых, Жека сидит, Славян просто исчез, пропал без вести. Те из них, кто остался в живых, теперь не встречаются, хотя, конечно, помнят этот рай. Нет, он туда не уедет. Пока. Пока здесь его держат остатки дел и чувств. Лень, боль и страх… Месть… А потом наплевать бы на все…

Пока рыбки суетливо завтракают, он смотрит на них, улыбаясь, и не выдерживает – закуривает сигарету. Все равно со здоровым образом жизни уже давно покончено. Сейчас сварить кофе, а потом в душ. Тепленький, без экзекуций. Он снова осторожно потягивается. На левом боку ярче проступает кривой белый шрам, а на плече, груди и спине розовеют пятнышки величиной с мелкую монетку, как отметины нестарых прививок от оспы. Это следы пуль от пистолета ТТ и от операций по их удалению.

Пух

Три года назад это все же случилось…

– Здорово, брат Пух. Как сам? – Голос доносится из телефона, как из подземелья или, наоборот, из космоса.

– Нормально. Ты где? Еле слышно тебя…

Пауза. Гул и шелест в эфире.

– Я на острове. Не хочешь заехать на денек, проведать? Горе дорогу знает.

Теперь помолчал Пух.

– …Ладно, сейчас ему позвоню, мы все решим, жди.

Конец связи. Вот и весь разговор. На острове! Ну Фома! Никогда не расскажет, не объяснит, не попросит. «Не хочешь?»


А еще за три года до этого Пух почти случайно узнал, что Фома, весь простреленный, угодил в больницу. Никто не понимал, как после восьми попаданий из двух ТТ можно остаться живым и, мало того, в шоке мертвой хваткой вцепиться в убийцу.

Пух с Горем сели тогда в автомобиль и за полсуток через весь Север пропылили тыщу двести до больницы. Представившись уголовным розыском, показали сержанту в приемном покое свои липовые удостоверения. Тот привстал было, но, увидев лица, нерешительно сел обратно за стол. Они почти бегом поднялись по лестнице в палату. Фома был один, он лежал на койке весь желтый, перебинтованный по груди, животу и рукам, и сукровица, сочащаяся сквозь бинты, засыхала бурыми пятнами на простыне. Но голова оставалась целой, неперевязанной, хотя на лице, возле правого глаза, темнел ожог. Этот ожог приковал взгляд, заставив Пуха оцепенеть. Пороховой ожог! Значит, Фома боролся с убийцей и уворачивался, когда тот стрелял в упор.

– Как сам? – наконец спросил Пух.

– Как сала килограмм, – тихо произнес Горе, отвечая за Фому.

Фома медленно сложил кукиш из свободных пальцев перетянутой бинтами руки.

– А, «не дождетесь»? – сообразил Пух, и ему захотелось сесть, закрыть лицо ладонями и отдышаться.

Фома кивнул и улыбнулся, отчего в уставших от боли глазах промелькнул оскал победившего в схватке бультерьера.

Два дня они просидели в его палате. Медсестры и врач пытались объяснить им, что больному нельзя волноваться плюс они могут заразить его, слабого, какой-нибудь инфекцией. Но им удалось убедить персонал, что они – нормальная охрана, а не тот сержантик в приемном покое. Персонал был в курсе слухов об их простреленном пациенте. Шушукались, косо поглядывали, но не гнали. Фома сам отправил друзей обратно.

Перед их отъездом он вкратце обрисовал ситуацию и попросил запомнить пару имен, если что. Ни медикаментов, ни денег Фома не брал, сказал, есть. Они оставили все врачу, толковому парню…


…Пух отложил телефон. Ну что, надо ехать. Не будет же он просто так звонить. Перезванивать – значит сомневаться. Скажет, ладно, не дергайтесь, все в порядке.

Набрал номер Горя:

– Мне Фома звонил. Он на острове. Говорит, ты дорогу знаешь?

– Примерно. Значит, все же созрел…

– Говорит, если хотите, заезжайте проведать. Во дает!

– И все?

– Все.

– Значит, надо ехать…

– Когда?

– Мне через три дня надо быть в городе.

– А мне завтра сына в школу вести.

– Ну, ты думай, решай, а я буду собираться. Если ехать, то сегодня ночью, утром пароход на остров.

Снова конец связи.


Горе ждал во дворе, прохаживался с сумкой на плече и курил.

– Каждый раз ночью выезжаем, – проворчал он вместо приветствия, устраиваясь на правом сиденье. – Чё ты ружье не захотел брать? Опять какие-нибудь ослы по дороге привяжутся, как в прошлый раз.

– Потому и привязались, что мы ружье взяли. Наличие оружия предполагает его применение, братан! Здорово!

– Достал ты уже со своей мистикой… Здорово! Ну, что он тебе сказал? Случилось что? – Горе хотел узнать подробности.

– Да ничего, кроме того, что он на острове. Чую спиной, что-то не так. Ты же его знаешь, по голосу не поймешь, что у него происходит. Перезваниваю – телефон отключен.

– Ладно, поехали на заправку. Я на всякий случай взял бутылку водки. Дашка какие-то бутерброды положила. Денег, честно говоря, впритык.

– Ничего, хватит. В святую землю едем, авось не пропадем. Я потому и ружье не взял. Не хватало еще по монастырю с ним болтаться. И на пароход могут не пустить.

– Удивляюсь я тебе, братуха! – заговорил Горе, когда выехали со двора. – С детства тебя знаю, а ты все, наивный, в сказке живешь. Не будь у нас тогда ружья, шли бы мы домой пешком. Да еще и собирали бы, как ты говоришь, выбитые зубы сломанными руками.

– Может быть. Кто его знает…

Горе

…В тот раз, возвращаясь из больницы от Фомы, часа в два ночи они остановились поесть в бревенчатом придорожном кафе возле древней заправки. Машину оставили прямо у крыльца. Им хотелось выпить по сто пятьдесят, похлебать горячего и чуть-чуть покемарить в машине. Девушка за стойкой налила им борща, водки и, подперев щеки ладошками, ласково на них глядела.

– Ты заметил? – спросил Горе вполголоса.

– ?..

– Куда ни приедешь, одна лучше другой. И чем хуже дыра, тем девки краше! Вот страна северная!

Пух кивнул.

В кафе они были одни. Горе уселся так, чтобы лучше ее видеть, и поднял пластмассовый стаканчик:

– За гостеприимную хозяйку.

Хозяйка скромно улыбнулась. Только они выпили и стали размешивать в тарелках сметану, в кафе уверенно вошли три молодых человека. Сели за соседний стол. Было видно, что они здесь даже не завсегдатаи, а просто хозяева. Крупные, в темной одежде. Уже спокойные, хотя еще и не матерые.

– Кать, налей нам два пива и Сереге чай, – сказал самый крупный и темный – как видно, главный.

Катя принялась выполнять команду, а парни ненавязчиво оглядели Пуха с Горем. Все присутствующие молчали.

– Привет, парни, – начал главный. – Издалека?

– Здорово. Соседи ваши, – ответил Горе.

– То-то мы глядим – машина с другими номерами. Ваша?

– Наша. – Горе разговаривал легко, по-доброму.

– Хорошая машина. Вроде не новая, а выглядит. Не продается?

– Хотите купить? – Тон Горя нисколько не изменился.

– Может, и купили бы. Какого года-то?

– Не старая еще.

– И сколько хочешь за нее? – Главный перешел на «ты».

– У тебя денег не хватит. – Горе продолжал за разговором хлебать борщ.

Лидер помолчал немного и снова спросил:

– А все-таки? Вдруг хватит?

Горе зажмурился, как от удовольствия, и отрицательно мотнул головой.

– Ну, как хотели. – Главный говорил негромко и будто лениво. – Просто места у нас тут глухие, вдруг чего случится? Сгорит, к примеру, и жаловаться некуда.

– Ладно, парни, давайте обсудим, – почти без паузы ответил Горе.

Пух опешил от того, как легко он соглашался с беспределом.

– У меня там в машине пяточка запарена[1]1
  Запарена пяточка – спрятана папироса (жарг.).


[Закрыть]
, пойдем курнем, покалякаем. – Горе встал, оставил недоеденный суп, недопитую водку и, не глянув на Пуха, пошел к выходу.

Пух как можно спокойнее отправился за ним.

Молодые люди переглянулись, главный кивнул, и все трое двинулись следом. На крыльце они полукругом встали рядом с Пухом. Горе жестом притормозил их, сказал: «Щас, пацаны!» – и спустился к машине. Быстро открыл багажник и обернулся, держа ружье наизготовку. Очень тихо щелкнул предохранитель. Пух еле успел приоткрыть рот, чтоб не оглушило. Навскидку Горе выстрелил сначала в неоновую вывеску над головами, а через секунду – в крыльцо под ногами. Дробь жестко хлестнула по доскам, выстрелы зазвенели в ушах, а с вывески посыпалось стекло с пылью. Все, стоящие на крыльце, втянули головы и чуть присели. Свет погас. Горе открыл затвор, гильзы хлопнули и покатились по асфальту. Он быстро вставил новые патроны, снова приложил приклад к плечу и поднял стволы в лицо главному.

– Ну, чё, бледина, все еще хочешь купить? – сквозь зубы, негромко спросил Горе, но услышали его все.

Ответа не было. Никто не двигался.

– Тогда никого не держу… – сказал он вроде бы спокойнее, но вдруг слегка поднажал голосом: – Ну!

Трое быстро ушли обратно в кафе. Пух тряс пальцем в ухе. Вкусно пахло порохом.

– Поехали, Пух! Вот ключи, садись за руль.

Пух завел машину, Горе сел с ружьем на сиденье справа, и они тронулись.

– Не гони, рули спокойно, – велел Горе, и Пух сбросил газ.

Ночующие в кабинах дальнобойщики уже заводили моторы и, не зажигая фар, уезжали со стоянки.

Километра два они проехали молча, потом Горе закурил.

– Далеко отъезжать не будем, – заговорил он, – вдруг кто в ментовку позвонил, а мы выпивши, и ружье при нас. Сворачивай на проселок – и в лес.

Пух остановил машину под низкой раскидистой сосной на опушке и погасил фары. Трассы отсюда не было видно, но они все же курили в кулак.

– Как думаешь, поедут нас искать? – спросил Пух, лишь бы что-нибудь сказать.

– Да ну!.. Пожрать не дали нормально… бандиты, бля!.. – Горе вдруг озорно улыбнулся. – Хорошо, ружье было собрано!

– Ты давай покемарь, а я пока посижу, погляжу вокруг, – предложил Пух.

Удивительно, но Горе довольно быстро уснул. Проснулся от холода, когда стало светать. Ясно и роса. Пух спал, откинувшись на сиденье. Ружье лежало между ними. Жизнь продолжалась, свежа и ярка. Горе завел мотор и включил печку на полную. Пух заворочался, поежился, но не проснулся. Горе решил его не будить…

Пух и Горе

И вот снова на север. Миновали посты, оставили за спиной освещенный город, Пух добавил скорости и включил дальний свет. Спать не хотелось, наоборот, было тревожно и радостно. Отчего?

– С детства люблю дороги, – сказал Горе, потирая ладони, – с «малолетки» еще. Даже раньше, еще с тех пор, как твой брат научил меня на мотоцикле ездить. Полный бак, чай-курить есть, жить можно! Даже бутерброды с собой, чего еще надо?

– Да уж, нам лишь бы из дому сорваться. Уже праздник. Почему с «малолетки»?

– Потом как-нибудь приколю… Праздник не праздник, а все веселее. Да и чё не радоваться? Хоть одного нормального человека повидаем. Устал я уже от всяких хапуг. Только боюсь, как бы он там не постригся уже. А то приедем, а он к нам выйдет в рясе, поклонится, перекрестит и скажет: «Вай ком диос, амигос!»[2]2
  «Ступайте с богом, друзья!» (ломаный исп.).


[Закрыть]
Что тогда?

– Он бы тогда не звонил, – возразил Пух. Его такой итог не устраивал, и он не хотел об этом думать, достал из сумки диск и включил рок.

– Ну вот нахер тебе это кино с дустом? – Горе скривился, услышав. – Тебе что, шестнадцать лет?

– Просто привык. Хочешь шансона?

– Хочу покоя. Поставь какой-нибудь релакс или расскажи страшную историю.

– Какую?

– Любую. Про баб, например. Или как вы с Фомой познакомились.

Пух и Фома

А как они познакомились… Утром, перед тем как идти в горящий от обстрела Город, в лощине все отряды построили в каре. Лицами внутрь. Большая часть личного состава была с похмелья и украдкой старалась освежиться. Думали, будет не так страшно, ан нет. Похмеляться командиры запрещали, и это удавалось не всем. Пуху, например, не удалось, и он решил терпеть.

Откуда-то из темноты во внутреннем квадрате строя появился священник. Батюшка был высок, дороден и чернобород. В руках он держал чашу и веничек. Молитву запел голосом такой густоты и мощи, что дизеля вокруг приглохли. Обмакивая веничек в чашу и взмахивая им, почти как шашкой, батюшка разбрызгивал воду на строй. Пух, низкорослый, замыкал свой отряд, но и на него попало несколько холодных капель. Дрожь от их попадания он воспринял как духовный подъем.

Почти рассвело. В строю соседей Пух заметил бойца, спокойно стоящего среди переминающихся с ноги на ногу товарищей. Его лицо было так же серо, как у других, но без партизанской бороды, принятой на вооружение подавляющим большинством. Среднего роста, подтянутый, ранец на плечах. Ни банданы, ни беспалых перчаток, только ботинки хорошие, натовские. И автомат в походном положении, за спиной, по уставу – стволом вверх, а не болтается на шее, как у эсэсовца. Гвардия, подумал Пух. На «аминь» гвардеец мелко перекрестился и с прищуром оглянулся кругом. Встретил взглядом Пуха и пожал плечами, объясняя крестное осенение.

По команде «Разойдись!» Пух достал сигареты. Курить не хотелось, было даже противно, но казалось необходимым. Сунув незажженную сигарету в рот, Пух взял паузу для настройки. Гвардеец подошел, на ходу вытаскивая из ранца пластиковую «полторашку» с прозрачной жидкостью.

– Фома. – Он протянул руку.

– Михаил, – ответил Пух.

– Надеюсь, на «ты»?

Пух кивнул.

– Нужна тара, – объяснил Фома, – кружка не годится, нет ли чего поменьше? Спирт.

– Есть! – обрадовался Пух.

Был у него наменянный набор из четырех стопок полированной нержавейки в кожаном чехле. Он вытащил его из кармана.

– О! То, что надо. Водки неохота, много надо таскать, да еще закусывать, сухпай дербанить, – размеренно продолжал Фома, аккуратно наливая, – а так тридцать граммов залил, потерпел чуток, и все в порядке. Только часто нельзя, может срубить неожиданно. Надо заливать, не глотая, чтоб не обжечься. Ну, за знакомство!

Они коснулись стопками, подняли повыше подбородки и влили спирт внутрь. Пуху показалось, что с губ в желудок потек кипяток. Выступили слезы, он зажмурился и только усилием воли не сделал глотательное движение. А когда открыл глаза, мир вокруг стал мягче и добрее. Теперь закурить уже хотелось. Пух достал пачку и предложил Фоме.

– Не, спасибо, и так нормально. – Фома слегка улыбался.

– А со своими что? – Пух мотнул головой на соседей. – Не хотят?

– Почему, хотят. Просто я с ними уже причастился, но они как дети малые, хорохорятся, думать сейчас не могут со страху.

– Думать?

– Ну да. Как дальше действовать. Ситуации разные прощупывать. Говорят, там видно будет.

– Разве нет?

– Не совсем.

– А например?

– Ну, когда колонну обстреляют, надо спрыгнуть, загаситься, а потом ползти в сторону огня, чтобы в мертвую зону быстрее попасть. Не бежать в разные стороны, как тараканы. Это, думаю, помнишь?

– Ясно.

– А мои подзабыли…

– А что об этом думаешь? – Пух показал бровями на место уже ушедшего батюшки.

– Это не помешает. Богу молиться всегда пригодится…

Раздалась команда «К машинам!», и Фома поднял ладонь:

– Ладно, давай! – Он улыбнулся и подмигнул. – Держись меня и будешь под кайфом!..

Пух и Горе

– А дальше? – спросил Горе.

Пух отмахнулся.

– Что ты как девочка? – ухмыльнулся Горе.

– Да я тебе уже рассказывал. Дальше всякое говно. Фома только, молодец, ни разу не подвел. Выручал. Ну еще бы, он в том же училище учился, что и Славян, только за драку выгнали.

– Знаю я, знаю.

– Ну…

– Погоди, звонит кто-то. – Горе достал телефон. – Да. Привет. Да, все в порядке, едем. Не волнуйся, будем на месте, позвоню… Хорошо. Целую, пока.

Горе нахмурился и закурил. Пух задумался.

– Не парься ты… – сказал он наконец, вспомнив недавний разговор.


– Не парься ты!

– А я и не парюсь.

– Не-ет, ты паришься.

– Да не парюсь я! Просто не понятно… Живу с ней, с одной, только ее вижу матерью моих детей. Все у нас хорошо. Ты же знаешь!

– Знаю. Что ж тебе не понятно? Она просто молодец – умная, красивая, дома у вас все чисто, светло, уютно.

– Мне с ней не скучно, главное. Умница, понимает меня с полуслова. А сейчас уже и вовсе без слов…

– И не ссоритесь никогда, что ли?

– Нет, почему, ссоримся иногда, конечно. Она мучится, переживает, пытается мне нервы трепать.

– А ты?

– Ну, я тоже… Вроде нервничаю. Не так сильно, как она, но…

– Из-за чего ссоритесь-то?

– Мало внимания ей уделяю. Говорит, не чувствует любви.

– И?

– Мне хорошо с ней! Что это, не любовь? Да и других дел полно, так ведь?

– Не знаю…

– Я хочу ее даже чаще, чем она меня, хоть она моложе… Погоди, звонит кто-то. Да. Привет. Нет, сегодня нет. Завтра позвоню. Да точно, точно… Все, пока, целую… Так, о чем мы?

– Она?

– Нет. Другая. Ты ее знаешь.

– А-а… Да. Тоже красавица.

– Представляешь, а с этой мне даже говорить не о чем. Я же их обеих давным-давно знаю, обе еще школьницами были, когда знакомился. Одна умная, другая… Не смог бы с ней жить. Через неделю убил бы. Дома все кувырком, одни тряпки на уме. Пока маленькая была, жалел, берег. Она нескладная такая, коленки торчали, хвосты в разные стороны. Потом выросла, сколько-то не видел, а как встретил… Главное, не люблю ее. Что в ней такого? Стерва она, что ли? Вроде нет. Скромно себя ведет. Но как притронусь, думать больше ни о чем не хочу. А она еще меня успокаивает и сама переживает. Грустит. Но как-то несерьезно грустит или виду не показывает…

– Что говорит?

– Говорит, любит меня. С детства. И всегда, мол, будет.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6