Александр Аннин.

Перстень Дон Жуана



скачать книгу бесплатно

И потому мне очень трудно было

В тумане новых и былых времен

Найти героя вовсе без изъяна —

И предпочел я все же Дон Жуана!

Д. Г. Байрон. Дон Жуан


Дона Анна

О, Дон Гуан красноречив – я знаю,

Слыхала я; он хитрый искуситель.

Вы, говорят, безбожный развратитель,

Вы сущий демон. Сколько бедных женщин

Вы погубили?

А. С. Пушкин. Каменный гость


Дон Хуан де Тенорио – отъявленный мерзавец, чьи гнусные похождения вызывали в Севилье ужас и отвращение.

Севильский хронист середины XIV века


Часть первая. Семана Санта[1]1
  Семана Санта – Страстная (Святая) неделя в Испании.


[Закрыть]

Глава 1. Непристойная легенда

Думать о близком счастье не хотелось. Вот не хотелось, и все тут. Устал…

Мглистый рассвет надвигался на Севилью, промозглый мартовский ветер так и норовил забраться под набухший от ночной сырости капюшон одинокого всадника.

Путник плотнее закутался в дорожный плащ и еще раз привычно проклял весь белый свет.

Пыльный сирокко, дувший всю зиму с берегов Северной Африки, был на последнем издыхании. Но не сдавался.

Миновав Севилью и Кордову, сирокко с легкостью преодолеет невысокий, похожий на пилу хребет Сьерра-Морены и вырвется на каменистые просторы Эстрамадуры и Ла-Манчи. Лишь на подступах к чопорному Толедо «африканец» постепенно выдохнется.

Куда печальней будет участь испанского северо-востока. На пути от Барселоны и Валенсии к Сарагосе и Памплоне сирокко уродливо преобразится. Вдоволь напитавшись влагой Средиземного моря, вобрав в себя дым печных труб и золу с пепелищ зачумленных деревень, сирокко превратится в болхорно и двинется дальше – накроет Арагон и Наварру, не пощадит ярмарочного Бургоса, пока наконец не разобьется о стену Кантабрийских гор.

На своем пути смрадный, удушливый болхорно ввергнет в уныние и тоску тысячи испанцев. Высокоумные врачи всегда твердили, что именно болхорно сеет на своем пути тревогу и безумие.

Минувшей зимой 1350 года этот веками проклинаемый болхорно собрал невиданную доселе жатву: в январе и феврале целые деревни и городские кварталы Арагона, северной Кастилии и Наварры были объяты всеобщим безумием. Впрочем, не так уж и всеобщим… Массовый психоз охватил главным образом женскую часть населения.

Днем и ночью над северной и восточной Испанией – от Гвадалахары до Мурсии, от Бургоса до Майорки – стоял нескончаемый, истеричный женский ор.

Мужья били своих бесновавшихся супружниц смертным боем, но те словно не чувствовали боли и умолкали только тогда, когда теряли сознание под градом ударов. Хвала Всевышнему: Севилью, да и всю Андалусию, эта эпидемия женского сумасшествия не затронула – здесь, на юге, не ведали о сводящем с ума воздействии болхорно.

Двадцатидвухлетний дон Хуан де Тенорио чуть пришпорил свою пегую кобылу, желая поскорее миновать ненавистную Триану – убогое предместье Севильи на правом берегу Гвадалквивира, капище всякого рода негодяев, именующих себя ремесленниками. Эти наглые гончары угнездились здесь с незапамятных времен – может, тысячу лет назад, когда в здешних краях появились мавры, а может быть, даже раньше – при воинственном римском императоре Траяне, который, как говорят, родился на свет где-то поблизости. Он-то и начал каменное строительство на левом берегу Гвадалквивира. А тупые правобережные пеоны[2]2
  Простолюдины – Авт.


[Закрыть]
смели утверждать, что именно они-то и есть истинные, коренные севильянос. И что их район именуется Трианой в честь императора Траяна. Мало того: эти невежды придумали легенду, будто небесные покровительницы Севильи, святые Юста и Руфина, когда-то держали здесь, в Триане, гончарную мастерскую…

Дон Хуан де Тенорио мысленно усмехнулся. Святые Юста и Руфина были горшечницами? Глину месили? И где? В зачуханной Триане! Ну какой кретин в это поверит?

Нет, Тенорио не сомневался в святости Юсты и Руфины. Просто он не мог себе представить, чтобы эти преподобные девы, чьи благолепные статуи украшают каждую христианскую церковь Севильи наряду с фигурами святого Якова и святого Христофора, – чтобы эти невесты Господни, которым поклоняются вельможи и короли, сидели когда-то возле гончарного круга. А посему легенда, будто они были горшечницами, не что иное, как кощунственная выдумка подлых трианос.

Но если бы Тенорио узнал, что папа римский Иоанн XXII, умерший в декабре 1334 года (а сам дон Хуан родился в 1328 году, – стало быть, еще во время правления означенного папы), так вот, если бы Тенорио узнал, что этот наместник Бога на земле, которому тоже кланялись короли, до сорока пяти лет был простым башмачником, то… Сначала дон Хуан был бы потрясен до глубины души. Потом крепко призадумался бы. И, наконец, наверняка переменил бы свое отношение и к простым ремесленникам вообще, и к жителям Трианы в частности. Ведь дон Хуан принадлежал к тому немногочисленному разряду людей, которые умели признавать свои ошибки и заблуждения.

Однако в тот мартовский день 1350 года, минуя Триану, Тенорио испытывал привычное раздражение. Святые Юста и Руфина лепили горшки! Бред! И как только примас всей Кастилии, архиепископ дон Гомес де Манрике терпит столь унизительную для благородных христиан клевету?

Но терпит. Еще и не такое терпит. Двадцать три синагоги – из них две крупные – построены за минувший век в христианской Севилье. Евреи ходят с гордо поднятыми головами и заседают в консехо – городском совете.

А все почему? Да потому, что этим христопродавцам покровительствует сам Альфонсо XI, король Кастилии и Леона, прозванный в народе Справедливым.

Дошло до того, что раввины организовали публичные диспуты с католическими риторами: чья религия лучше и правильней, чей бог – настоящий. И на диспутах этих – страшно сказать! – присутствуют высшие должностные лица Кастилии, а случается, и сам король.

Но ничего, даже ангельскому христианскому терпению приходит конец. И на прошлой неделе, предшествовавшей Страстной (которая началась сегодня, в понедельник 21 марта), евреи получили то, что давно заслуживали…

Дону Хуану вспомнились стихи сеньора Бертрана де Борна, великого друга Кастилии – единственного поэта, которого он читал. Этот французский рыцарь в шестьдесят с лишним лет облачился в доспехи, чтобы биться с маврами под знаменами короля Альфонсо VIII Благородного. В жестоком бою поэт потерял правую руку…

Сколько раз Тенорио, проезжая Триану, вспоминал сервент Бертрана де Борна о подлых горожанах, евреях и мужиках:

 
Ничтожный люд, торговый сброд,
Вонючий рыночный народ —
Рожденные из грязи,
Тупые обормоты!
Отвратны мне до рвоты
Привычки этой мрази[3]3
  Здесь и далее перевод автора (старофр.).


[Закрыть]
.
 

Сейчас, подъезжая к мосту Сан-Тельмо, дон Хуан даже запел вполголоса:

 
Когда такой паршивый гад
Напьется – черт ему не сват! —
Заносчивый невежда.
Так розгами хлещите их,
Клеймите их, снимайте с них
Последнюю одежду!
 

Сзади послышался насмешливый голос:

– Пой громче, мой дорогой Хуан! Я тоже страсть как люблю этот сервент!

Дон Тенорио обернулся. Его стремительно нагонял товарищ по веселым проказам молодости – сероглазый юноша редкой красоты. Коротко стриженные волосы[4]4
  Длинные, ниспадающие на плечи прически дворян-мужчин появятся значительно позже, в XVI веке, когда в Европе разразится эпидемия сифилиса. На поздних стадиях этой болезни волосы обычно выпадают, и нарочито длинной прической кавалеры демонстрировали дамам, что они якобы незаразны. Этими же соображениями будет вызвана еще более поздняя всеевропейская мода на парики: их изначально стали носить облысевшие сифилитики.


[Закрыть]
отливали бронзой, белое от природы лицо было украшено тонкими, словно нитка, рыжеватыми усами, ровным полукругом огибавшими чувственный рот и смыкавшимися на подбородке. Вороной скакун арабской породы выглядел куда свежее, чем пегая кобыла дона Хуана де Тенорио, хотя оба всадника проделали одинаковый путь.

Весь прошлый вечер и минувшую ночь они ехали бок о бок, и лишь несколько минут назад спутник дона Хуана задержался по нужде. Вид его был плачевен: пыльный сирокко, смешавшись с ночным туманом, пропитал грязью дорожное платье юного красавца. Впрочем, плащ дона Хуана выглядел не лучше.

Оба путника так хотели есть, что уже и не чувствовали голода, лишь испытывали противную, сосущую пустоту в желудках.

Дон Хуан запел громче. Он безбожно фальшивил, не будучи наделен музыкальным слухом, да еще и смешно подвывал в конце каждой строфы – дань исконному, протяжному говору коренных севильянос. В Андалусии это было общепринято. А вот в центральной и северной Кастилии над севильским выговором презрительно смеялись, называя андалусцев «ненастоящими кастильянос».

 
Пускай горшечник с торгашом
В мороз попляшут голышом.
Друзья! Забудем милость,
Чтоб мерзость не плодилась.
Друзья! Девиз у нас таков:
Плетьми лупцуйте говнюков,
Купцов-заимодавцев!
Заройте их, мерзавцев!
Слезам их не внемлите!
Душите их, давите!
Навек скотов проклятых
Кидайте в казематы!
 

– Молодец, молодец! – снисходительно похвалил друга юный красавец.

Они бок о бок подъехали к мосту Сан-Тельмо, построенному еще при мусульманском владычестве. Воды Гвадалквивира, подернутые дымкой тумана, были пепельного цвета. На этом фоне почти незаметной была мощная чугунная цепь, протянутая через реку, концы которой крепились на двух сорокаметровых башнях, сложенных из белого, чрезвычайно дорогого кирпича. Потому-то эти могучие каменные стражи, возвышающиеся на противоположных берегах, назывались Торе-дель-Оро (Золотые башни): в солнечный день белый кирпич сиял, словно золото[5]5
  Доныне из этих двух башен сохранилась лишь одна.


[Закрыть]
.

Но сегодня все вокруг: и Торе-дель-Оро, и верфи, и минарет Большой мечети, и древний королевский замок со сторожевыми башнями, и помпезное здание Латино-Арабской академии – было окрашено в тусклые, грязно-серые мартовские тона.

Уже больше ста лет минуло с тех пор, как в 1248 году флотилия Фернандо III Святого, ведомая закованным в стальную броню кораблем (самым первым в истории прообразом ледокола), разорвала эту цепь, запиравшую вход в порт, и тем самым положила конец мусульманскому владычеству в Севилье. Правда, цепь сразу же после взятия города натянули снова: она, оказывается, существенно облегчала взимание пошлин с торговых кораблей, стремящихся в порт Севильи.

Лукавые мавры, вручая королю Фернандо III Кастильскому золотой ключ от города, выгравировали на нем издевательскую надпись: «Да дарует Аллах вечное господство ислама в этом городе». Но, видно, не внял мусульманский бог этой мольбе: спустя сорок лет, после неудачного восстания мавров, все они были выселены из Севильи, да и вообще из Андалусии, в соседний Гранадский эмират. Лишь минарет пустующей Большой мечети, по сравнению с которой католические церкви – просто карлики, все еще господствовал над городом.

По обеим сторонам немощеной дороги, за несколько шагов до въезда на мост Сан-Тельмо, высились шесты с выцветшими черными полотнищами. Рядом переминались с ноги на ногу двое полусонных стражников с пиками и короткими мечами. На стражниках поблескивали чешуйчатые латы.

Эти латы лишь недавно появились на вооружении кастильских воинов. Дело в том, что свинцовая пуля, выпущенная из аркебузы – самого первого порохового ружья в Европе, – легко пробивала знаменитую испанскую сталь. И тогда вместо сплошных цельнометаллических панцирей придумали чешуйчатые. Пластины в них укладывались внахлест, что создавало двойной защитный слой брони, способный спасти воину жизнь после прямого попадания из аркебузы.

Куски черной материи на шестах возвещали каждому путнику, что огромный город, простиравшийся за мостом, находится на карантине и въезд в него (а уж тем более выезд) запрещен под страхом смертной казни. Если, разумеется, нет особого разрешения властей.

Но, видимо, непростыми были двое утомленных юношей, чью одежду покрывала мокрая грязь, коль скоро они вчера утром беспрепятственно покинули Севилью, а сейчас, на рассвете первого дня Семаны Санты, столь же беспрепятственно возвращались в город. Стражники не только не сомкнули свои грозные пики перед мордами лошадей, но даже принудили себя склонить головы в знак почтения.

Дон Хуан заставил свою кобылу перейти на шаг.

– Монсеньор, – обратился он к своему спутнику, – прошу вас, придержите коня.

Тенорио называл спутника «монсеньором» на французский манер, памятуя о его далеких бургундских предках. Дон Хуан полагал, что таким образом он титулует своего товарища достаточно «обтекаемо» и тактично, ведь во Франции «монсеньорами» величали всех знатных и богатых вельмож.

Однако тот возмутился:

– Не называй меня монсеньором! Ты что, Хуан, вздумал издеваться надо мной? «Монсеньор»! Да любой торговец овощами богаче меня!

– Но, дон Педро, я думал, что теперь-то…

Сероглазый всадник на арабском скакуне успокоился столь же быстро, как и вспылил.

– Ну да… Пожалуй… – задумчиво пробормотал он. – Теперь, наверное…

Мост Сан-Тельмо, выложенный гладким камнем, был сплошь покрыт раскисшим навозом. Так было всегда, и потому за Сан-Тельмо прочно утвердилось прозвище Навозный мост. По нему с незапамятных времен крестьяне из близлежащих деревень гнали на бойни Севильи коров, свиней и овец.

Однако сегодня, помимо привычного навоза, Сан-Тельмо был покрыт пятнами загустевшей красно-бурой крови.

– Так придержите коня, монсеньор, – повторил дон Хуан де Тенорио.

Глава 2. Дурное предзнаменование

Однажды дону Хуану уже «посчастливилось» растянуться на этих булыжниках в такую же погоду: его лошадь, которую он по неосторожности пустил рысью, поскользнулась и шлепнулась в зловонную жижу вместе с всадником. В ту минуту (а случилась означенная неприятность пару месяцев назад, в январе) суеверный Тенорио был не столько раздосадован, сколько встревожен: ясное дело, что сей казус – не к добру. Дурное предзнаменование!

И точно: спешно прибыв домой, чтоб переодеться, он обнаружил у себя во внутреннем дворике (патио) не кого иного, как сеньора Аугусто Спинелло, который с нетерпением его дожидался.

Спинелло явился, чтобы потребовать немедленной сатисфакции за нанесенное ему и его роду оскорбление. Де Тенорио прекрасно понимал, в чем дело: накануне он провел ночь с доньей Катариной, тридцатилетней супругой престарелого Спинелло. Но вот незадача: видимо, что-то заподозрив, их «ненароком» застала в глубине сада служанка дона Аугусто, столь же древняя, как ее хозяин. И, как теперь было очевидно, зловредная старуха донесла-таки до Спинелло факт адюльтера, хотя ночью дон Хуан честно вручил ей золотой.

Тенорио предвидел коварство старухи и поэтому строго-настрого приказал своему слуге никого не пускать, повторяя в случае надобности одну фразу: «Хозяина нет в городе, а когда он вернется, я не знаю». Вот и все.

«Чертов Пако, вот каналья, – злился дон Хуан, исподлобья разглядывая дона Аугусто и на глаз оценивая длину его клинка. – Где же прячется этот гнусный предатель?»

Слуга де Тенорио, дюжий малый по имени Пако, выходец из Арагона, в это время не осмеливался высунуться из отхожего места в глубине кастильо (так испанцы исстари называют городской особняк). Парня мучительно рвало, и причиной тому было не кислое вино, а крепкий, увесистый удар по затылку: дон Аугусто походя врезал ему кулаком – в железной перчатке, между прочим.

– Меч из ножен, сеньор Тенорио! – закричал Спинелло, едва увидев дона Хуана. – Меч из ножен! Решим все теперь же!

Дон Хуан сделал попытку пошутить, но это получилось у него не так беспечно, как хотелось бы:

– Сеньор, дозвольте хотя бы сменить платье…

– Не стоит. – Дон Аугусто обнажил меч. – Вас переоденут, прежде чем положить в гроб. Что же касается запаха, то он меня не смущает. Именно запах дерьма как нельзя более приличествует самому большому негодяю во всей Севилье, коим вы, сеньор, безусловно, являетесь.

Тогда де Тенорио, не вынимая меча из ножен, принялся объяснять грозному гостю суть происшедшего минувшей ночью, втайне надеясь, что гнев дона Спинелло плавно перейдет на его дражайшую супругу Катарину.

– Дон Аугусто, не горячитесь, – торопливо заговорил дон Хуан, ежесекундно ожидая смертоносного удара. – Да будет вам известно, что ваша жена уже несколько месяцев состоит в любовной связи с рыцарем ордена Калатравы доном Эстебано. Уверяю вас, к моей персоне прекрасная Катарина не питает ровно никаких чувств. Просто я… Я случайно увидел их, когда они предавались любви в мавританской беседке, подле Большой мечети. И поставил об этом в известность донью Катарину. Думал вызвать у нее раскаяние в том, что она изменяет такому достойному сеньору, как вы. Но донья Катарина, видимо, со страху решив, что я намерен ее разоблачить, в качестве платы за соблюдение тайны сама предложила мне свое восхитительное тело. Я был не в силах отказаться – тут, я надеюсь, вы меня понимаете, как мужчина мужчину.

Дон Спинелло смотрел на де Тенорио с нескрываемым презрением:

– Да вы не просто негодяй, сеньор, вы наглец! Впрочем, вы не сообщили мне ничего нового. Я знаю, кто вы такой, дон Хуан. Вы – недостойный сын своего великого отца. Вся Севилья презирает и проклинает вас. Вы как последний мерзавец выслеживаете знатных дам, выслеживаете терпеливо, пока наконец не застанете их в объятиях любовника. Только… Обычный вымогатель требует от женщин денег в обмен на свое молчание, вы же настаиваете на другом – чтобы жертва вашей подлой слежки отдалась вам. Вы жаждете унизить женщину, для вас это многократно слаще подлинной любви. Потому что вы сами с рождения унижены Богом и природой. Взгляните на себя в зеркало!

Повинуясь властному голосу дона Аугусто, дон Хуан глянул в тускло поблескивающее в глубине патио венецианское зеркало. На него смотрел низкорослый, лысеющий человек неопределенного возраста (а ведь ему всего двадцать два!), с угловатыми чертами смуглого лица и выпирающими зубами. Правую бровь и щеку перерезал глубокий шрам, полученный еще в четырнадцатилетнем возрасте.

Дон Аугусто пристально наблюдал за своим врагом, не опуская меча: он был наслышан о коварстве и вероломстве дона Хуана.

– Неужели вы думаете, что я хоть на минуту приревновал к вам свою супругу? – продолжил Спинелло. – Да ни одна женщина, кроме разве что продажной, не согласилась бы добровольно разделить с вами постель. Может быть, и нашлась бы одна, которая из жалости и сострадания к вашему уродству доставила бы вам такую отраду. Но репутация отъявленного мерзавца, которую вы ухитрились заслужить в столь раннем возрасте, исключает для вас даже такой призрачный шанс на счастье.

Тенорио побледнел от обиды и злости. Спинелло в нескольких словах выразил то, что мучило дона Хуана уже не первый год.

Стало ясно: поединок неизбежен, причем без промедления. Прямо здесь, возле маленького фонтана. Дон Аугусто если и собирался наказать супругу (а наказание, согласно обычаю, могло быть только одно – пожизненное заточение изменницы в монастырь святой Клариссы), то это никак не могло повлиять на участь дона Хуана де Тенорио.

– Что же касается рыцаря ордена Калатравы дона Эстебано, – продолжал Спинелло, вставая в позицию, – то я убил его час назад в честном поединке. Теперь очередь за вами. И довольно разговоров!

У дона Хуана зашумело в голове. Дон Эстебано славился во всей Кастилии как отчаянный и умелый рубака! И этот старик, что стоит сейчас перед ним в боевой позиции, сумел уложить одного из лучших рыцарей ордена Калатравы?! Не иначе как сам архангел Мигель помогал дону Аугусто совершить правый суд.

Дон Тенорио мысленно вознес молитву святому Христофору, избавляющему от внезапной насильственной смерти, и слабеющей рукой вытащил меч.

А вот рука престарелого дона Спинелло оказалась на редкость крепкой и быстрой.

И вот уже дон Хуан лежит на каменных плитах, сраженный ловким выпадом дона Аугусто. Лежит, не в силах позвать на помощь, и кровь, льющаяся из его груди, смешивается с навозом, заляпавшим плащ.

Дон Аугусто склонился над поверженным противником и пнул его в бок носком сапога.

– Эй, сеньор Тенорио!

Старик всмотрелся в широко распахнутые, неподвижные глаза дона Хуана. Затем перекрестился.

– Похоже, отдал душу Сатане… Следовало бы, конечно, приложить ухо к сердцу истекающего кровью обидчика, да уж больно грязен его камзол.

Веки Тенорио пошевелились.

– А, так ты еще дышишь! – усмехнулся Спинелло и вынул из ножен кинжал.

Он намеревался перерезать горло умирающему, отчасти даже из христианских побуждений – дабы прекратить муки страдальца. Но внезапно новое соображение заставило старого рыцаря спрятать кинжал.

– Похоже, такова воля Божья, – пробормотал дон Аугусто. – Он дает тебе, дон Хуан, еще несколько минут жизни. Вспомни перед кончиной все свои мерзости и все то горе, которое ты причинил людям на своем коротком веку! И, если можешь, покайся пред лицом всевышнего.

И, позвякивая шпорами, Спинелло удалился из патио.

… Дон Хуан лежал, как ему казалось, бесконечно долго, и жизнь утекала из него вместе с ручейком крови, но рассудок оставался незамутненным. И горькие мысли бродили в его голове.

Дон Хуан умирал и перед смертью пытался понять, почему к своим двадцати двум годам он стал человеком-изгоем, которого презирали и ненавидели все (или почти все) севильские идальго, доны и доньи…

Может быть, корень зла в его отталкивающем лице, ранней плешивости и низком росте? Но ведь все эти изъяны, включая рассеченные мечами щеки, шишковатые лбы (последствия «поцелуя» снаряда пращи), выбитые зубы и глаза, были далеко не редкостью даже среди рикос омбрес – высшей знати, а порой и среди коронованных особ. Дон Хуан вынужден был признать, что внешние недостатки не закрывают наглухо путь к успеху в любовных делах. За свою жизнь он не раз видел, как многие идальгос и кабальерос, по несчастью наделенные каким-либо уродством, тем не менее упорно ищут любви андалусских красавиц и довольно часто добиваются взаимности.

Но искал ли подлинных чувств дон Хуан? Было ли хоть одно настоящее любовное приключение на его коротком веку? Или, на худой конец, была ли хотя бы попытка почувствовать те милые, волнующие моменты, из которых складывается любовь? Трепетное прикосновение кончиков пальцев к ладони возлюбленной, опущенной в церковную чашу со святой водой… Ночные серенады под балконом… Страстные записки, переданные через подкупленную служанку… Долгожданное свидание украдкой, у журчащего во мраке фонтана, что возвышается посреди сонного патио…



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное