Александр Альшевский.

На заре самурайской вольницы



скачать книгу бесплатно

Однако устремления Киёмори в этом направлении наткнулись на стену полного непонимания, вернее, неприятия. Кислая физиономия регента Мотофусы во время высочайших докладов императору, откровенно-издевательское поведение вельмож свидетельствовали: на помощь двора он может не рассчитывать. Ты, братец, и так прибрал к рукам всю торговлю с Китаем, но тебе, оказывается, этого мало. Тебе вдруг вздумалось расширять ее за наш счет. Нет уж, уволь нас от этой почетной миссии. Мешать мы тебе не будем. Страшновато. Но и помогать тоже. Не нашел поддержки Киёмори и у экс-императора, сделавшего вид, что это его не касается. Императорский двор решил со стороны наблюдать, как Хэйси будут строить порты, углублять фарватеры и т. д. и т. п. и ждать. А вдруг надорвутся! Пусть эти Хэйси занимаются на море чем угодно, лишь бы перестали с вожделением поглядывать на наши земли, думали сановные Фудзивара. Столкнувшись с таким отношением, Киёмори отчетливо осознал бесполезность своих постов и рангов. Реально они никак не помогали, а вот мешали здорово. Сколько времени уходило на одни доклады, визиты, заседания, церемонии?! Каждый день лицезреть ухмылку регента Мотофусы? Подобные встречи не доставляли удовольствия ни тому, ни другому. Иногда Киёмори казалось, что Фудзивара непотопляемы: придавишь в одном месте, вылезают в другом. Один Мотофуса чего стоит. Так и исходит ехидством. Все не может забыть, как его обошли с земельными владениями усопшего Мотодзанэ. Не упускает случая оговорить Киёмори в беседах с малолетним императором Рокудзё, который все чаще при виде Великого министра переставал улыбаться и капризно надувал губы. Он постепенно подпадал под сильное влияние регента и его родни. Рокудзё даже удостоил своим посещением усадьбу Мотофусы и принял участие в поэтическом вечере. Ко всему прочему в столице объявился небезызвестный Фудзивара Моронага, сын левого министра Ёринаги. После смуты Хогэн Моронагу приговорили к ссылке в провинцию Тоса, и он уже собрался стать монахом, но дед, Тададзанэ, отговорил его: «Не спеши, все может измениться». Вернувшись в Киото, Моронага быстро сблизился с Госиракавой, который в своей колоде всегда хотел иметь карты разных мастей и козырять ими в трудных ситуациях. Несостоявшийся монах, пользуясь высочайшим покровительством, при любой возможности пытался уколоть Киёмори, благоволившему юному Коноэ Мотомити, внуку Фудзивара Тадамити. Отец Моронаги искренне ненавидел последнего и все его потомство, поэтому причины поведения Моронаги объяснялись скорее не поступками Киёмори, а генетическим наследием Фудзивара Ёринаги.

«Зря, зря я поддался на уговоры экс-императора», корил себя Киёмори. И был прав. Императорский указ о его назначении Великим министром без всякого сомнения сплотил дом регентов и канцлеров Фудзивара перед лицом такой опасности, как возвышение Хэйси. Оно таило в себе угрозу не только оттеснения от власти, это Фудзивара с их опытом как-нибудь пережили бы, но и, самое главное, потери родовых земель, т. е. Фудзивара могли лишиться экономического фундамента своего благополучия.

Сделав Киёмори Великим министром, Госиракава еще крепче прижимал Фудзивара к стенке, рассчитывая, что подобные действия в конце-концов вызовут резкую ответную реакцию, но не сейчас, конечно, а потом, когда Хэйси станут опасны для самого экс-императора. Ему же в этом случае останется лишь перейти на другую сторону и… править дальше, взращивая и лелея очередное пугало для Фудзивара и прочих недовольных его правлением. Киёмори чувствовал какую-то обреченность и безысходность своего нового положения, словно муха, попавшая совершенно неожиданно в тонкую и невидимую паутину: чем резче дергаешься, тем сильнее запутываешься в ней. И что же? Смиренно ждать, когда приползет паук и высосет всю кровь?

Тайра Киёмори подает в отставку с поста Великого министра, объяснив сей поступок пошатнувшимся здоровьем и давним желанием постричься в монахи. Экс-император был удивлен, искренне и неприятно удивлен. Он долго всматривался в глаза Киёмори, но так и не нашел в них ответа на мучивший его вопрос почему? Благословляя Киёмори на подвижничество, Госиракава как бы мимоходом отметил, что и сам в скором времени последует его примеру. Действительно, уже нынешним летом экс-император превратится в монаха Гёсина, а в миру его начнут величать императором-иноком

Состоявшаяся в феврале 1168 г. церемония пострижения Киёмори прошла тихо и скромно. В ней участвовали только ближайшие родственники, не скрывавшие удивления решением главы дома Тайра стать монахом под именем Дзёкай. Через несколько дней после этого в районе Восьмой улицы в Киото вспыхнул сильный пожар. Подгоняемый ветром огонь пожирал и шикарные усадьбы аристократов и лачуги бедняков, лишая крова тысячи горожан. Не иначе как гнев Киёмори вызвал пожар, шептались люди. Неспроста же он обрил голову. Многие, оцепенев от страха, ждали новых напастей: устранившийся от мирских забот Киёмори им больше не защитник, а в молитвы монаха Дзёкая верилось с трудом. Однако все как-то само собой обошлось. Жизнь в столице потекла своим чередом, и народ понемногу успокоился. Киёмори же уединился в Рокухаре и ничем не выдавал интереса к делам государственным. Он целиком посвятил себя молитвам и семье: подолгу беседовал со старшим сыном Сигэмори, увлеченно играл с его детьми – Корэмори и Сукэмори. В общем – обычный дедушка среди внуков. Еще до выхода на монашество Киёмори намеренно и открыто стал выделять Сигэмори среди членов своей семьи. И для этого имелись серьезные основания, которые он не раскрывал никому. Именно они, а не пошатнувшееся здоровье, в первую очередь заставили его отказаться от поста Великого министра и уйти на покой.

Киёмори давно раздражали изменения, происходящие с его родными. Они все сильнее подпадали под влияние столичной атмосферы, перенимая повадки потомственных аристократов: покрывали лицо толстым слоем пудры, обривали или выщипывали брови и чуть выше их следов рисовали тонкие линии, чернили зубы. По внешнему виду и манерам их уже никто не мог заподозрить в принадлежности к самурайскому дому. Однако только этим процесс аристократизации Хэйси не ограничился. Они стали меняться и внутренне, забывая главное: для Фудзивара и Мураками Гэндзи они были, есть и будут инородцами в этом блестящем мире. Выщипывай брови, одевайся в роскошные одежды, разъезжай в красивых каретах, поражай слух игрой на биве, сочиняй великолепные стихи – все одно. Хэйси для всех останутся выскочками, с сосуществованием которых вельможи по собственной воле не смирятся. Но их можно заставить смириться. Силой! Только силой, а сила Хэйси – в единстве. Лишь сплоченность Хэйси даст им шанс вырваться из порочного круга – расцвет, застой, закат. Казалось, это настолько очевидно, что любой дурак побоится, хотя бы из элементарного чувства самосохранения, раскачивать лодку, в которой сидит, да не один, а с кучей родственников, но… Обаяние экс-императора было сильнее любых доводов разума. Киёмори видел, что происходящее с Хэйси – процесс не стихийный, а рукотворный. Более того, он догадывался, кто этот рукотворец и к чему стремится, но ничего не мог поделать.

Взять, к примеру, Ёримори, сводного младшего брата Киёмори. Уже до смуты Хогэн он вел себя как-то неоднозначно, всячески выражая особое отношение к родному старшему брату Иэмори. Если бы не смерть последнего, все могло повернуться совсем иначе. Получив назначение в Управление западных земель, он вопреки традиции лично отправился в Дадзайфу без особой к тому нужды. Вернувшись, стал усердно служить Хатидзёин, затеял любовь с ее фрейлиной, родившей ему сына Мицумори. Ничего плохого в этом нет, если забыть о том, что Хатидзёин, поддерживая доверительные отношения с экс-императором Госиракавой, ее сводным старшим братом, как могла портила жизнь Хэйси. А могла она много, очень много. Одно происхождение чего стоило! Дочь императора Тобы и Бифукомонъин, сводная младшая сестра императоров Сутоку и Госиракава, родная старшая сестра императора Коноэ. Принцесса крови Акико, так в миру звалась Хатидзёин, воспитывала наследного принца Морихито, а когда он стал императором Нидзё, ее статус приравняли к императрице-матери. После смерти в 1155 г. Коноэ император-инок Тоба подумывал сделать Акико правящей императрицей. В последний момент он передумал, и принцесса Акико превратилась в монахиню Хатидзёин, получив вполне достойную компенсацию: она унаследовала огромные владения родителей.

По мнению Киёмори эта старая дева позволяла себе слишком много. Обладая богатством и авторитетом благочестивой монахини, подкрепляемым тем, что она родилась в один день с основателем буддизма Сиддхартхой Гаутамой, она и так представляла опасность для Хэйси. А тут у нее появился помощник из тех же Хэйси, Ёримори, который в порыве служебного рвения запамятовал, что к чему, скорее всего, как надеялся Киёмори, по недомыслию. А был еще и Тайра Токитада, старший брат жены Киёмори, Токико. Природа умом его не обделила, но он упрямо норовил использовать его для каких-то интриг и темных делишек, не шедших на пользу Хэйси. Когда у его сводной младшей сестры Сигэко, жены Госиракавы, родился сын Норихито, у Токитады голова пошла кругом от навалившихся перспектив: он мог стать дядей императора! Токитада сразу же ввязался в очередную авантюру, пытаясь пристроить Норихито в наследные принцы. Получилось все как-то не ко времени и неуклюже, но отделался он легко – ссылкой, а ведь волна справедливого гнева императора Нидзё могла смыть из столицы не только его, но и других Хэйси. Неоправданная жестокость Токитады также не способствовала росту авторитета Тайра. Будучи главой полицейского ведомства, он взял за правило «великодушно» отпускать на волю задержанных воров и грабителей, предварительно отрубив им правую руку по локоть.

За Ёримори и Токитадой могли последовать более молодые Хэйси. Тот же Тайра Мунэмори, первенец Киёмори от Токико. Он был не по годам рассудителен, не боялся спорить с отцом, отстаивая свое мнение, однако в военных делах Мунэмори проявил себя как полный неумеха: вид крови и звон мечей претили его натуре. Правда, Киёмори беспокоило совсем другое. Кто-то довольно умело распустил слухи о том, что ни Киёмори ни Токико к рождению Мунэмори никакого отношения не имеют! По обычаям того времени, когда пришла пора, Токико отправилась рожать в усадьбу своих родителей. Вопреки надеждам Киёмори их первым ребенком оказалась… девочка. Чтобы не расстраивать мужа Токико обменяла дочь на сына мастера, изготовлявшего зонтики, который жил недалеко от ее усадьбы. Обыденность подобного явления делала эти слухи вполне правдоподобными. Пока Киёмори был в силе, о них никто не вспоминал, но случись что, они могли всплыть из небытия и расколоть Хэйси по такому щепетильному вопросу, как наследование главенства в доме Хэйкэ. Тут же найдется немало желающих подбросить дровишек в костер раздора и превратить его в головешки. В настоящее время авторитет и сила Киёмори словно толстенные бревна подпирали со всех сторон дом Тайра, не давая развалиться на отдельные части, однако внутри него зрели ростки будущего раскола, которые требовалось вырвать с корнем. И Киёмори уже представлял себе как: нужно уступить дорогу наследнику и, пользуясь своим влиянием, взрастить нового главу дома, которому удастся сохранить единство и которому никто не посмеет перечить.

Надо было спешить. Собственно говоря, эта причина и стала определяющей в принятии Киёмори решения об отставке. Он освобождал дорогу наверх наследнику – старшему сыну, Сигэмори. Именно с этой целью Киёмори инициировал указ, приказывающий Тайра Сигэмори искоренить горных разбойников и морских пиратов в областях Тосандо, Токайдо, Санъёдо, Нанкайдо. Сигэмори получал военную и полицейскую власть на значительной территории страны, т.е. официально признавался наследником Киёмори, ибо ранее как раз он отвечал перед императором за спокойствие его подданных. Сам указ внутреннего содержания не имел, т.к. ничего особенного в этих областях не происходило. Он стал знаком отхода Киёмори от дел и появления продолжателя его начинаний. Кроме этого, Сигэмори передавались в кормление целых две провинции – Танго и Этидзэн, что также подчеркивало его исключительное положение в семье. Матерью Сигэмори являлась не Токико, а женщина из рода Такасина, однако с ранних лет он воспитывался как старший сын и наследник Киёмори. Сигэмори обладал отважным сердцем и прославился в сражении с самим Акугэнта Ёсихирой в смуту Хэйдзи. Вместе с этим он отличался обстоятельностью поведения и обходительным характером, помогавшими ему успокаивать разбушевавшегося Киёмори, а также сглаживать острые углы в отношениях того с экс-императором. По всему выходило, что Сигэмори сумеет достойно справиться с ролью наследника Киёмори и предотвратить раскол Хэйси. Лишь одно неприятно удивляло Киёмори – непонятное ему сближение сына с Фудзивара Наритикой, сложным человеком с душой элегантного авантюриста. Его младшая сестра Кэйси, став женой Сигэмори, также возымела на него определенное влияние. Втянуть себя во что-нибудь сомнительное он не позволит, рассуждал Киёмори, не тот у него характер, а вот репутацию свою Сигэмори подпортить может. Чтобы этого не произошло, успокаивал себя Киёмори, придется постараться ограничить эту дружбу стенами усадьбы Комацу, где проживал Сигэмори.

Экс-императора Госиракаву происходящие перемены слегка насторожили, поскольку он так и не смог разобраться с истинными мотивами поступка Киёмори. Он интуитивно почувствовал некую дестабилизацию своего положения и поспешил возвести на престол наследного принца Норихито, приходившегося ему сыном, а не внуком как Рокудзё, судьба которого была предрешена. Как бы не разворачивались события, Госиракава обладал талантом умело направлять их себе на пользу. Вот и сейчас, озаботясь престолонаследием, он вместо внука делал императором четвертого сына, усиливая позиции как «отца нации». Одновременно с этим он «переводил» Киёмори в родственники императора, давая понять, что по-прежнему верит в Хэйси и рассчитывает на их преданность. Тридцатого марта 1168 г. наследный принц Норихито, сын Госиракавы и Тайра Сигэко, возложил на себя бремя «сына неба» под именем Такакура. Его императорство продлится довольно долго по меркам того времени – целых двенадцать лет, которые станут «золотым веком» дома Тайра. Самый молодой в истории Японии экс-император Рокудзё окажется в полном забвении и умрет в 1176 г. от дизентерии, не дожив даже до обряда инициации.

Монах Киёмори все чаще уединялся в Фукухаре, находившейся в двух днях пути от столицы. Сигэмори частенько хворал, тем не менее хорошо справлялся с ролью главы дома Тайра. Это была нелегкая ноша. Воинствующие монахи с горы, да и другие тоже, не переставали буйствовать, выторговывая у императорского двора новые уступки и привилегии. Не угодил им, скажем, Фудзивара Наритика, так они со своими священными ковчегом или деревом, а на священной горе Хиэйдзан куда ни глянь – все священное, сразу спускались с горы и устраивали переполох в Киото. Император-инок поручал разбираться с жалобами неугомонных монахов и спорами между ними, порой перераставшими в кровавые стычки, Тайра Сигэмори. Несмотря на его старания, всегда кто-то оставался недовольным: или монахи или император-инок или Хэйси или еще кто-нибудь. Без советов отца Сигэмори обойтись не мог, а тот и не отказывал ему в этом. Ведя затворническую жизнь, Киёмори знал, что происходит в столице и за ее пределами: бродячие артисты, странствовавшие по всей стране, не упускали случая наведаться и в Фукухару. Особенно негодовали по этому поводу те, кому удивительная осведомленность отшельника мешала спокойно спать: «Киёмори прикормил кукольников, жонглеров и прочий сброд, которые шатаются повсюду и вынюхивают все, что воняет. Не успеешь пернуть где-нибудь у себя в глуши, а он уже ведает, кто подпортил воздух и зачем».

Клан Хэйси набирал силу. Уже шестнадцать его представителей являлись кугё и занимали важные посты в государстве. Фактически завершалось формирование так называемого режима Рокухары в рамках традиционной структуры управления. Под контролем Хэйси находилась примерно половина всех провинций Японии. Они владели более, чем пятьюстами поместьями. Возможности Хэйси казались беспредельными и в открытую никто с ними не хотел ссориться. Только живи и радуйся. Однако это как-то не очень радовало Киёмори, т.к. его все больше угнетала зависимость от императора-инока. Складывалась какая-то странная картина. С одной стороны Хэйси процветали, а с другой – теряли свою самостоятельность. Конечно, никто не мешал им плюнуть на условности и грохнуть кулаком по столу, мол, кто в доме хозяин, кто всех кормит и оберегает? А что потом? Хватит ли у Хэйси авторитета противостоять всем и вся? Чем больше об этом размышлял монах Киёмори, тем отчетливее осознавал, что не хватит, а значит – опять надо юлить перед Госиракавой, ибо переиграть этого непревзойденного мастера политики сдержек и противовесов пока не удавалось никому. Киёмори начинал задыхаться в дружеских объятиях императора-инока, из которых нужно было вырываться. Но как?

Третьего января 1171 г. состоялась пышная церемония инициации императора Такакуры. Он становился взрослым мужчиной, и пришло время подыскивать ему невесту. Закружилась обычная в этих случаях суета. Желавших породниться с императорским домом набиралось хоть пруд пруди и все с такими родословными, что дух захватывало. Вдруг откуда-то поползли невероятные слухи: всем Фудзивара дан отлуп и во дворец молодого императора войдет девица, страшно подумать, самурайских кровей. Так, якобы, угодно Сигэко, извините, теперь уже императрице-матери Кэнсюнмонъин. Этой красивой и умной женщине удалось таки склонить на свою сторону, вернее, сторону Тайра, императора-инока, который не очень-то и сопротивлялся. Кому охота портить настроение Тайра Киёмори?!

В разгар подобных слухов Госиракава посетил Фукухару. По сравнению с мартом 1169 г., когда он побывал в этой усадьбе впервые, там много чего изменилось. С особой гордостью Киёмори показал дорогому гостю китайский корабль, и заговорил о выгоде торговли с Китаем, о том, что это путь к процветанию страны, но император-инок неожиданно перебил его: «А не привезут ли эти корабли людей, закованных в латы? И что тогда?». Киёмори этот вопрос привел в явное замешательство. «Видите ли, государь,…», начал было он, однако Госиракава со смехом остановил его в нетерпении: «Не утомляй меня, преподобный, скучными рассуждениями. Я и так уверен, что ты сделаешь все, чтобы не допустить этого. И давай не будем больше о делах. Разве меня напрасно занесло в эту глушь?! Или ты изменил своим привычкам и совсем одичал?». Привычкам своим Киёмори не изменил. Потекли дни, наполненные дурманящим ароматом беззаботности и веселья. Танцы, музыкальные и поэтические вечера, прочие мероприятия, сопровождаемые обильным возлиянием вкуснейшего сакэ, казалось еще больше сблизили Госиракаву и Киёмори. Накануне отъезда император-инок в присутствии Кэнсюнмонъин предложил Киёмори выдать дочь Токуко за императора. Нельзя сказать, что Киёмори не ждал этого предложения. Он на него рассчитывал, но не так скоро. Теперь же, чуть поколебавшись для проформы, ему оставалось лишь горячо благодарить Госиракаву за великую честь и повторять про себя: «Молодец Сигэко, молодец! Я, выходит, недооценивал твои способности».

«Что же это такое происходит?», не унимались поборники старины глубокой. «Киёмори родом не вышел, чтобы предлагать дочь в жены императору. Это нарушает традиции предков». И, в общем, они были правы, поэтому Госиракава делает элегантный и естественный в подобной ситуации ход – удочеряет Токуко. Отныне она не мужичка, а дочь самого императора-инока и формально получает право войти во дворец императора Такакуры четырнадцатого декабря 1171 г. с титулом нёго.

Пристроив дочь, Киёмори все чаще отлучался в Фукухару, связывая с ней свое будущее. Недалеко от нее у мыса Вада находилась старинная и очень удобная гавань Оовада, заложенная достопочтенным монахом Гёки из Идзуми сотни лет назад. Киёмори замыслил превратить ее в крупный порт – центр морской торговли с Китаем. Первый сунский корабль пришвартовался здесь уже в сентябре 1170 г. Это событие стало столь знаменательным, что император-инок в Фукухаре соизволил дать аудиенцию китайским купцам, нарушив традиционное табу на встречи с чужеземцами, которые могли осквернить священную особу.

В этих местах нередко задувал с востока сильнейший ветер, вздымались огромные волны, опрокидывающие или выбрасывающие на берег корабли. В связи с этим в Ооваде в 1173 г. началось строительство искусственного острова-волнолома. Прежде всего, на дно залива опустили камень с выбитым на нем полным собранием сутр, поэтому остров получил название Кёносима – «остров сутр». Землей и камнями с близлежащих гор засыпали залив на площади 30 га. Киёмори любил, стоя на специальном помосте, наблюдать за тем, как крестьяне, словно бурлаки, тащили огромные валуны к берегу и заваливали ими водную гладь, которая буквально на глазах становилась земной твердью.

Замыслы Киёмори не ограничивались строительством нового порта. Они простирались значительно дальше, однако для их воплощения в жизнь требовались власть и деньги. Женитьба императора Такакуры на Такуко заметно усилило влияние Киёмори при дворе, а свое экономическое благополучие он решил укреплять довольно оригинальным способом – активным ввозом сунских монет. Задолго до этого для развития экономики, в первую очередь сельского хозяйства, китайцы с присущим им рвением взялись за налоговую реформу. Натуральный налог вытеснялся денежным: товары разрешалось продавать на местах, а вырученные деньги вносить в казну. Денежное обращение, с какой стороны ни возьми, выглядело удобнее обращения мешков с рисом и тюков с тканями. Экономика Китая переходила на монетарные рельсы. В 1024 г. там появились даже бумажные деньги. Эти тенденции не остались незамеченными в Японии, вознамерившейся как обычно перенять опыт великого соседа с учетом национальной специфики. В стране восходящего солнца расчеты по старинке осуществлялись рисом и шелком, поэтому Киёмори первым делом добился согласия двора на замену натурального налога денежным.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18