Александр Альшевский.

На заре самурайской вольницы



скачать книгу бесплатно

Выслушав Сигэмори, Киёмори с озабоченным лицом ответил: «Мой отец завещал не отказывать в просьбах мачехе. И я старался, ты тому свидетель, следовать заветам. Но тут случай особый. Да, я, как ты и хотел, пощадил Наритику. И что? Кому-то станет хуже от этого? Или лучше? Или это отразится на судьбе государства? А как все может обернуться в деле Ёритомо, ты понимаешь? Я слышал, что он хороший воин. Я также слышал, что он очень популярен. Сохрани я такому мальчику жизнь, и глазом не успеешь моргнуть, как недобитые Гэндзи повылезают из щелей и поднимут мятеж, сплотившись вокруг него. Надо нам это? Я вынужден быть жестоким, и моей мачехе придется вытерпеть это испытание». Киёмори дал понять, что разговор окончен.

В последние дни у него из головы не выходила легенда, которую ему в свое время рассказал почтенный старец из святилища Ицукусима дзиндзя. В 829 г. у великого министра Фудзивара Ёрифусы родилась дочь, которую нарекли именем Акиракэйко. Слыла она необыкновенной красавицей, однако с младенческих лет в нее часто вселялся злой дух, мучавший ее. Проходит время и Акиракэйко становится женой императора Монтоку. Беспокоясь о здоровье императрицы, он приглашает во дворец знаменитого монаха. Его молитвы подействовали, и Акиракэйко пошла на поправку. Обрадованный Ёсифуса приглашает монаха погостить в своей усадьбе. Там он случайно увидел императрицу, и разум его помутился от страсти. Монах пробирается в ее покои и набрасывается на нее. За беспредельную наглость его арестовывают и бросают в темницу, где он исступленно повторял одно и тоже: «Умру, обернусь демоном, и императрица станет моей». Когда великому министру доложили об этом, его охватывает такой страх, что он приказывает немедленно отпустить монаха: «А вдруг, если его казнят, все так и выйдет…».

Монах возвращается на гору Конгосан и начинает изнурять себя непрерывными постами и молитвами: «О великое божество священной горы, преврати меня в демона, умоляю тебя». Не проходит и десяти дней как он умирает. Вскоре в покоях императрицы появляется огромный демон, черный как смоль, плоть которого прикрывала одна лишь набедренная повязка. Глаза как чаши, рот широко раскрыт в отвратительном оскале, зубы как острые ножи, а за повязкой – молот. Императрица, околдованная демоном, покорно следует за ним в опочивальню. И так день за днем. Виднейшие авторитеты буддизма, сменяя один другого, читали оградительные молитвы, стараясь изгнать демона. И чудо! Он исчезает. Проходит три месяца. Самочувствие императрицы улучшалось. Ее навещает император. И тут… опять возникает демон и ведет императрицу в опочивальню на глазах императора, его приближенных и слуг.

Киёмори терпеливо слушал, а когда старец закончил, с некоторым раздражением пробурчал: «Старик, зачем ты все это рассказал?». Тот довольно дерзко взглянул на Киёмори и с нескрываемым вызовом промолвил: «Без всякого сомнения сын Акиракэйко, принц крови Корэхито, потомок демона! Принц являлся только четвертым сыном императора Монтоку, но как раз он взошел на престол под именем Сэйва.

Конечно, и дед его, Ёсифуса, постарался, но без темных сил здесь не обошлось. Пока он как регент императора Сэйва правил страной, его беспутная дочь не скрывала греховной связи. Став вдовствующей императрицей, в день своего пятидесятилетия она сидела рядом с демоном, и выглядели они как верные супруги. В общем, все эти Сэйва Гэндзи – дьявольское отродье, особенно те, кто из Кавати. В них бурлит кровь их предка, поэтому им нельзя доверять. Никогда! Сегодня они клянутся в одном, а завтра забудут клятвы. Лгать и убивать – вот их удел».

Киёмори оказался между двух огней. С одной стороны, почтительность к мачехе и любовь к старшему сыну требовали милосердия, с другой – разум политика и воина взывали к жестокости. Когда после долгих и мучительных размышлений Киёмори стал склоняться в сторону разума, ему доложили о приезде Икэнодзэнни. «Как некстати», вздохнул он. В нем оживал самурайский дух: «Опять эти слезливые рассказы о перерождении Иэмори…». Навязчивость мачехи начала обременять Киёмори. Однако вопреки ожиданиям он увидел не мягкотелую монахиню, а решительную женщину: «Вспомните про зарок, Киёмори-доно. Милосердие и еще раз милосердие – вот, что спасет нашу семью от грядущих напастей. Казнь Ёритомо отвернет удачу от нас. Убийство человека – великий грех, а невинного тем более. В чем его вина? Лишь в том, что он сын своего отца и честно выполнял сыновний долг. Разве это заслуживает столь жестокого наказания?! Глубоко верующий Ёритомо будет благодарен за спасенную жизнь и в будущем не поднимет знамя мести. Но если все же это произойдет, он нарушит нормы морали, и боги обрушат гнев на Гэндзи. Сын мой, не берите греха на душу, проявите милость и пощадите по сути невинного».

Киёмори чувствовал, что с ним говорит не жена безжалостного самурая, а гордая аристократка из южного дома Фудзивара, слова о зароке которой больно укололи его. Когда убивали малолетних детей Тамэёси, сердце главы Хэйкэ дрогнуло, и в присутствии Икэнодзэнни он промолвил: «Чтобы сия участь миновала моих детей и внуков, зарекаюсь казнить малолетних». Поглощенный грустными воспоминаниями Киёмори словно забыл, что Икэнодзэнни ждала ответа. «Но Ёритомо давно не ребенок. Он прошел обряд инициации и считается взрослым, что прекрасно доказал в боях с моими самураями. Взрослый сам должен отвечать за свои поступки, поэтому…», тут Киёмори запнулся, резко встал и вышел из комнаты, бросив напоследок оторопевшей мачехе: «Казнь откладывается».

Киёмори сразу же направился в усадьбу Ёримори, которого не на шутку встревожил сей неурочный визит. «Что случилось, Киёмори-доно?», спросил он с некоторым опасением, подумав, что судьба пленника решена. «Прикажи привести Ёритомо», скомандовал Киёмори вместо объяснений. Он грубо отказался от предложенного хозяином угощения. С ним явно что-то происходило. Проходит совсем немного времени и появляется Мунэкиё, который просит разрешения ввести арестованного. Скрипнула раздвижная перегородка, и в комнату вошел Ёритомо. Из-за его спины виднелась голова Мунэкиё, намеревавшегося удалиться. Киёмори, дав знак ему остаться, уставился на Ёритомо. Это была их вторая встреча. Первая состоялась девятнадцатого февраля 1159 г. в усадьбе Сандзё минамидоно, резиденции Дзёсаймонъин, старшей сестры экс-императора Госиракавы, даровавшего ей титул монашествующей императрицы, которой помимо прочего полагалась личная канцелярия. Секретарем в ней служил тринадцатилетний Ёритомо.

В этот день в зале приемов усадьбы проводилась церемония «тэндзё хадзимэ» – официальное представление лиц, удостоенных права посещать резиденцию Дзёсаймонъин. Восемь человек, среди которых находился и Киёмори, уселись перед столиками с угощениями. По ритуалу представляемых несколько раз обносили сакэ. Ответственным за первую чашу назначили Ёритомо. Он остановился перед Киёмори и предложил ему чашу. Тот взял ее, медленно осушил и спросил: «Так ты сын Ёситомо-доно?». Киёмори явно приглянулся красивый юноша с чистым взглядом. Ёритомо без тени смущения громко ответил «да», слегка поклонился и направился подносить сакэ следующему гостю. «Этот секретарь, похоже, способен не только разносить сакэ. При таком отце его ждет великолепная карьера. Может быть…», подумал тогда Киёмори.

Очнувшись от воспоминаний, он вернулся к реальности. «Давненько не виделись, Ёритомо-доно», нарочито медленно произнес Киёмори. Что-то наподобие улыбки появилось на лице Ёритомо: «Год, наверное, дайни-доно». «Ты не забыл моей должности на Кюсю?! Молодец!», удивился Киёмори. «Я еще тогда, в усадьбе почтенной Дзёсаймонъин, подумал о твоих способностях. Ты мне понравился, не скрою. Разве мог я тогда представить, что мы будем сражаться как враги, и тебя приведут ко мне как бунтовщика. Почему так произошло?». «Не знаю», проговорил Ёритомо, откровенно не расположенный к подобной беседе. «Не хочешь ли ты попросить о чем-нибудь?», не успокаивался Киёмори, надеясь выведать настроение пленника. «Нет. Я попытаюсь достойно принять уготованную мне участь», ответил Ёритомо и смиренно склонил голову.

Оставшись один, Киёмори внезапно в глубине души осознал, что так сильно волновало его в последнее время: он не готов отдать приказ казнить Ёритомо. «Почему?», в который раз мучил он себя этим вопросом и не находил ответа. Любой другой самурай на его месте отрубил бы голову сына своего врага без угрызений совести. Таков неписанный закон бытия воинов. Только так можно избежать кровавой мести. Что тут раздумывать?! Но Киёмори не мог. Теперь уже точно знал, что не сможет. «Неужели аристократические замашки, взращенные в изнеженной и развращающей атмосфере столицы, оказались сильнее самурайского начала», корил он себя. «Кем я стал, в кого превратился», недоумевал Киёмори, «еще и не аристократ по сути, но уже и не самурай». Раздираемый противоречиями он пытался найти доводы, убеждающие прежде его самого в правильности сделанного выбора – выбора, достойного потомственного аристократа, но не воина. Сохранение жизни главы Гэндзи – поступок великодушный, в духе буддийских заповедей. К тому же Ёритомо – внук настоятеля синтоистского храма Ацута дзингу, где хранится священный меч. Вряд ли настоятель и стоящие за ним силы забудут милосердие Киёмори. А разве не заслуживает уважения то, что он, преодолев гордыню, прислушался к мольбам мачехи. Пусть все видят, как Киёмори выполняет сыновний долг.

Все, конечно, так. Но Киёмори по-прежнему чего-то не хватало для успокоения совести, разбушевавшейся не на шутку. Может быть дело в людской молве? Какими красками она распишет образ Киёмори? Будет ли она помогать осуществлять задуманное? Или окажется непреодолимой преградой на его пути? Не станет ли потомство Хэйкэ стыдиться деяний своего пращура? «Нет, нельзя повторять ошибок Синдзэя», мелькнуло в голове Киёмори. После смуты Хогэн тот извлек из забытья смертную казнь. В дни траура по императору-иноку Тобе, когда по всей стране проводились молебны, в столице лилась кровь и самураев и аристократов. Временщик вынудил Ёситомо убить отца. Не избежали казни даже малолетние дети Тамэёси. Все это шло в разрез с буддийскими заповедями и основными нормами общечеловеческой морали. Молва не пощадила Синдзэя, который в смуту Хэйдзи сам стал жертвой, лишившись поддержки людей, настроенных против смертной казни. «Как ты был прав», прошептал Киёмори, вспоминая завещанное отцом.

Пятнадцатое января 1153 г. У постели смертельно больного Тадамори собрались ближайшие родственники. «Итак, похоже, все здесь», промолвил он заплетающимся языком. «Чтобы вам не твердили врачи и монахи, знайте, что пришел мой час. Я чувствую это. Силы покидают меня, и мы видимся в последний раз. Но разум мой пока не помутнился, поэтому попытайтесь усвоить, что я скажу. Вас ждут нелегкие времена. Наверняка найдутся охотники стравить дома Гэндзи и Хэйси ради собственной выгоды. Пока жив император-инок Тоба, этого не произойдет. Но как только его не станет, нам придется делать выбор. Нет, не нам, а вам, поскольку я уже не жилец на этом свете. От данного выбора будет зависеть судьба дома Тайра. Или он станет процветать во благо всей страны или же бесследно исчезнет, оставив лишь проклятия в памяти людской. После моей смерти дом возглавит Киёмори. Он достоин этого и такова моя последняя воля. Во всем следуйте за ним. Только так можно сохранить единство и избежать внутреннего раскола. Киёмори, помни, что и глава Гэндзи Тамэёси, и Ёситомо, и Ёсиката, тем более Тамэтомо, способны на безрассудные выходки по наущению вельможных покровителей. Сыны дома Хэйкэ всегда должны быть готовы достойно ответить на эти безрассудства. И вот что еще», голос Тадамори слабел. «Чтобы ты ни делал, как бы высоко не вознесся, помни о простых людях. Как ни искусен ты будешь в бою, против людской молвы устоять невозможно. Ее не зарубишь мечом, ее не пронзишь стрелой, но, главное, никогда не знаешь, откуда и куда нанесет она удар. Усвой это, и тогда проживешь долго и счастливо», с трудом прохрипел Тадамори. Изо рта у него хлынула кровь, и через мгновенье он затих навечно.

Вскоре по столице разнеслась молва о том, что Ёритомо смертная казнь заменена дальней ссылкой в Идзу под надзор местных властей. Многие облегченно вздохнули. Молодому главе Гэндзи даже полезно будет пожить вдали от Киото. Пройдет время, все забудется и он сможет, если захочет, вернуться в столицу, а пока пусть молится и благодарит богов, смягчивших сердце Тайра Киёмори. Без вмешательства высших сил он вряд ли бы решился на подобный, прямо сказать, неожиданный поступок.

Перед тем, как покинуть Рокухару, Ёритомо встретился с Икэнодзэнни. Выслушав слова благодарности, монахиня проникновенно заговорила: «Заполните свои дни в изгнании неустанными молитвами за упокой души отца и братьев. Эти сутры скрасят ваше одиночество и облегчат мучительные поиски истины». Икэнодзэнни протянула Ёритомо свиток и нефритовые четки. «Примите и этот небесный камень, олицетворяющий такие добродетели, как ум, гуманность, правдивость, преданность. Всегда помните по чьей воле вам дарована жизнь», напутствовала она молодого Ёритомо. «Не позволяйте злонамеренным наветам затуманить вашу память. Живите в мире со своей совестью. И вот что еще. В хорошие времена – не роскошествуйте, в плохие – склоните голову и терпите. Терпение поможет вам пережить многие невзгоды». Ёритомо с трудом сдерживал слезы. «Я никогда не забуду вашу доброту», только и смог вымолвить он и быстро вышел из комнаты.

Ёритомо тепло попрощался и с Тайра Мунэкиё, взяв его за руки. Со стороны казалось, что расстаются не враги, а давнишние приятели. Одиннадцатого марта 1160 г. в шапке и одежде, подаренных Мунэкиё, Ёритом сел на лошадь и отправился в Идзу. Его сопровождало несколько самураев Хэйкэ. Скромная процессия медленно продвигалась на восток по тракту Токайдо, по которому не раз проносился, сметая все на своем пути, Минамото Ёситомо. Мог ли он тогда подумать, что по Токайдо в жалком виде последует в ссылку его любимец Ёритомо!? И не один из его вассалов, которых было полным полно в этих местах, даже не повернет голову в сторону удалявшейся фигуры сироты, который должен быть стать их господином. Самураи строго блюли свой основной принцип бытия – хорошенько осмотрись и примкни к более сильному. А таковым являлся Тайра Киёмори. Поэтому мало кого удивило, что Ёритомо сослали в Канто, цитадель Гэндзи. Времена изменились. Многие их вассалы не могли или не хотели ссориться с Хэйси, находящимися в расцвете сил.

Великодушие Киёмори не ограничилось одним лишь Ёритомо. Он пощадил всех детей Ёситомо за исключением Ёсихиры, рискнувшего напасть на Киёмори в Киото. Ёсихиру схватили и доставили в Рокухару. Взглянув на него, Киёмори почувствовал, что тот не смирится. Никогда. «Будь у него в руках меч, он бросился бы на меня прямо здесь», Киёмори даже несколько опешил, представив эту картину. «Такого остановит только смерть. К тому же он давно уже не ребенок…». В тот же день голова Ёсихиры валялась на песчаном берегу в Рокудзё Каваре.

Выслав одних Минамото, кто постарше, подальше от столицы, раскидав других, кто помоложе, по монастырям, Киёмори и думать о них перестал. До мальчишек ли этих ему было?! Наступал золотой век Тайра, когда все можно, все доступно, если ты из Тайра, разумеется.

– Не о двухлетнем ли наследном принце Ясуакире ты ведешь речь?

– Не только о нем, приятель. Были еще и двухлетний Санэхито и трехлетний Ёсиёри. Эти бедняги так и не короновались, скончавшись до взошествия на престол. А вот однолетние наследные принцы избежали сей печальной участи и с благословения небес воссели на яшмовый трон. Взять хотя бы тех же императоров Сэйва и Тоба.

– Ты хочешь сказать, Киёмори настолько пропитан суеверием, что верит в эту чепуху?

– Кто знает? Может это и не чепуха совсем. Он, приятель, вынужден действовать наверняка, и учитывать даже, как ты говоришь, чепуху. Да и времени ждать, пока внуку исполнится четыре года, у него нет. Он как зверь учуял приближение опасности и хочет оскалить клыки.

– По какому же праву?

– А ты что, сам не догадываешься? У него на это лишь одно право – право деда наследного принца, будущего императора Японии!

Время и впрямь поджимало. Церемонию введения в сан наследного принца требовалось провести до конца декабря, иначе, если считать по-японски, в следующем году принцу стукнет два года – опасный возраст! (В каком бы месяце 1178 г. ни родился ребенок с первого января 1179 г. ему будет два года). Киёмори удалось настоять на своем, и пятнадцатого декабря вожделенная церемония свершилась, вызвав массу нареканий. Мало того, что он буквально заставил Госиракаву смириться со столь странной поспешностью, так вдобавок к этому провел церемонию не в усадьбе императора-инока, а у себя в Рокухаре. Неслыханное самоуправство! Учрежденная канцелярия наследного принца и его охрана сплошь состояла из людей Хэйси, изолировавших Токихито от дурного влияния извне.

Введение внука в ранг наследного принца придало дополнительный заряд энергии Киёмори, на радостях вознамерившегося отправиться в паломничество на Фудзияму в провинции Суруга сразу же после Нового года. С древнейших времен японцы с трепетным благоговением относились к этой горе, искренне считая священной. На ее вершине располагался синтоистский храм Сэнгэн дзиндзя, где поклонялись божеству, воплощением которого являлась сама гора, поэтому храм слыл самым почитаемым в Суруге. Киёмори прекрасно помнил, как в усадьбе императора-инока Тобы по совету преподобного Фудзи Сёнина, сотни раз восходившего на Фудзияму, усердно переписывались священные сутры, закопанные впоследствии на ее вершине. А Тоба ничего не делал просто так! Паломничество несомненно поспособствовало бы росту популярности Киёмори на востоке. Опираясь на авторитет Ицукусимы и Сэнгэн дзиндзя, он приведет в покорность моря запада и горы востока, и страна замрет под тяжкой дланью Хэйси. Что-то иное Киёмори уже не устраивало. Один за другим проходили Великое пиршество двух покоев, праздник Зеленых коней, мужское песенное шествие, а ему никак не удавалось выполнить задуманное. Сможет ли он благополучно взобраться на гору в ненастную зимнюю погоду? Как уберечь жизнь среди восточных варваров, способных на что угодно? К тому же владетель Суруги, Мунэмори, настоятельно призывал отца отказаться от рискованной затеи. В общем, Киёмори отложил на потом паломничество, так и не увидев двух красавиц в белых одеяниях, появлявшихся, если верить людской молве, на вершине Фудзиямы и грациозно исполнявших чудесный танец. Лицезревшему это действо небо даровало долгую и спокойную жизнь. Слава и почет ожидали потомство счастливца…

Киёмори не раз, наверное, пожалел о несодеянном. Божество горы Фудзи обиделось не на шутку. Иначе, чем объяснить несчастья, обрушившиеся на правителя-инока? В июне скоропостижно покидает этот мир его дочь, Сиракава доно, любимая Морико. Какая-то напасть поразила ее желудок, она не могла есть и в миг угасла. Не успели просохнуть слезы скорби, а Киёмори ждало новое испытание. Точно от такой же болезни в конце июля скончался Тайра Сигэмори. Ушел из жизни не только старший сын, но и человек, умевший как никто другой улаживать ссоры, вспыхивающие между отцом и Госиракавой. Подавленный и удрученный Киёмори, бросив дела на Мунэмори, по привычке уединился в Фукухаре в надежде восстановить там душевное равновесие. Однако сообщения с мест не способствовали этому. В стране наблюдались какие-то удивительные явления, нагонявшие страх на людей.

– Слыхали, где-то в Мино огромная пегая лошадь поднялась в небо и скрылась в облаках. Шерсть у нее длиннющая, а глаза сверкали словно стекло на солнце.

– Это еще что, подумаешь, мохнатая лошадь. У них в Мино и не такое может случиться. Тут, у нас, совсем под боком, в Хокодзи, еще похлеще было. В небе над храмом появилось нечто странное, похожее на шляпу. Ну, такую, сплетенную из осоки. Шляпа светилась так ярко, что виднелись пылинки, носящиеся по воздуху. Повисела эта штуковина над храмом, а потом, изрыгнув чудовищное пламя, исчезла за горизонтом. Ох, не к добру это, не к добру.

– Еще болтают про хвостатых людей, по ночам выскакивающих из колодцев. И про чертей, от которых прохода нет даже днем.

– Хвостатые люди, черти, ну и что? Попугают людишек и опять в колодец шмык. Эка невидаль! А вот эпидемии эти проклятущие просто так не уходят. Толпы народа уводят с собой туда, откуда возврата нет. Вспомни, что в прошлом году натворила натуральная оспа, будь она неладна.

– Все это из-за сунских денег, заполонивших страну по милости Тадамори и его сынка Киёмори. От них, точно от них всякая дрянь, без которой в Китае то и дня не проходит. Они и распространяют повсюду заразу, прозванную в народе «денежной эпидемией».

– Оказывается, люди добрые, во всем виноват то Киёмори. Интересно у вас получается. Человек верное дело замыслил, а вы – «денежная болезнь» или как там ее обозвали. Еще вспомните про

«овечью эпидемию». Киёмори хотел порадовать императора-инока, и в 1171 г. преподнес ему пять овец и диковинного оленя. Овечки спокойно паслись в усадьбе Госиракавы, никого не трогали, тем не менее, эпидемию, вспыхнувшую в это самое время, сразу же окрестили «овечьей», осыпая проклятиями того же Киёмори. Не демонизируете ли вы его, братцы!



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18