Александр Ширвиндт.

В промежутках между



скачать книгу бесплатно

Вера Васильева

Шурочка!

Высокочтимый Александр Анатольевич!

Вы так хороши, что в жизни хочется быть как можно дальше от Вас, а на сцене – как можно ближе к Вам. За все благодарю!


Я

Знаменитый портрет Марии Ермоловой художника Серова, на котором гордо стоит актриса, – это абсолютное ретро. Сейчас при помощи современной компьютерной техники к этой замечательной стати можно приделать голову Веры Кузьминичны. Потому что она – эталон артистизма, преданности театру, тонкости, дипломатичности и доброты.

Между тем

С каждым днем желаний и возможностей для разврата и оргий все меньше, а ту дозу алкоголизма, автомобилизма и рыбацкого пребывания, которую я мог принять раньше, теперь уже не потяну. И приходится просто заниматься делом.


Когда-то, во время моей молодости, была четкая актерская градация. Меня иногда спрашивают: «Почему вы так мало снимались в кино?» Потому что в советские времена амплуа существовало как социально-типажный подбор: рабочий, колхозница, светлый герой-неврастеник, физики и лирики и обязательно какая-нибудь гнида – или шпион, или растлитель – вот это я. Каждый знал свое место. Из-за этого драматически складывались судьбы многих актеров. Например, Григория Шпигеля, Лаврентия Масохи, Юрия Лаврова (замечательного киевского актера, папы Кирилла Лаврова). Они играли всевозможных вредителей. Актер в зрительском восприятии настолько сочленялся с образом, что сыграть, допустим, короля Лира или Ленина он не мог, потому что недавно взорвал очередную шахту. Сейчас другое: накачанные бицепсы, засунутые во все дыры тела пистолеты, умение с четырех рук и ног отстреливаться. Иногда все это сдабривается спермой.


Создается масса сериалов об ушедших личностях, начиная с царей и кончая великими бандитами. Например, в сериале по роману «Таинственная страсть» Васи Аксенова милые девочки и мальчики из последних сил пытаются изобразить Высоцкого, Фурцеву, Гурченко. Это ужасно, потому что все равно вранье, все равно неправда (вранье и неправда – разные вещи). И вообще не нужно играть Высоцкого, Качалова или Смоктуновского. Нужно играть Чацкого, Мефистофеля и Отелло, а Качаловыми и Смоктуновскими надо стараться стать.


Есть артисты, которые постоянно ожидают провала, особенно если не уверены в выбранном материале. Провал – это вопрос щепетильно-субъективный. Репетиция прошла не так, ехидные взгляды коллег, отрицательные отклики прессы – и все это суммарно дает глобальный мандраж. Но существуют и счастливые люди, которые от себя это отталкивают и все время на что-то надеются. У Шварца в «Обыкновенном чуде» есть фраза: «Когда при нем душили его любимую жену, он стоял возле да уговаривал: “Потерпи, может быть, все обойдется!”» Я скорее из категории этих людей: вялый оптимист. «Все еще обойдется». Это, конечно, удобная позиция, но, насколько она выигрышная, не знаю.


Ремесло – не катастрофа.

Главное – азарт и органика, если не гений. В каком-то провинциальном театре – репетиция. Сидит режиссер, а рядом спит его собака. После того как он говорит: «Репетиция окончена» – собака просыпается и встает. Это артисты театра заговорили по-человечески.


Вообще, актерская профессия предполагает животное начало. На сцене нельзя переиграть ребенка, кошку и собаку – они органичны, наивны и искренни. Великий режиссер Питер Брук, кажется, двоюродный брат Валентина Николаевича Плучека, как-то приехал в Москву. Плучек тогда выпускал спектакль «Ревизор», и Питер захотел прийти на репетицию. Волнение у всех было страшное.

Брук пришел на генеральный прогон. Замечательное оформление Валерия Левенталя, тревожная музыка Олега Каравайчука. Когда в первой сцене выбегал Папанов-городничий с репликой «К нам едет ревизор», все кулисы и падуги на сцене под тревожную музыку перекашивались.

Наш милейший помощник режиссера Верочка, сердобольная дама, постоянно подбирала бродячих брошенных кошек и тащила их в театр. Во время создания «Ревизора» она как раз принесла очередную кошку и в бутафорском цеху соорудила для нее вольерчик. Как назло, перед приездом Брука кошка родила. Причем неизвестно от кого. Котов в театре не было. Очевидно, от кого-то из артистов.

Идет прогон спектакля. Брук в зале. Выбегает Папанов: «К нам едет ревизор». Зазвучала тревожная музыка, испуганная кошка выпрыгнула из вольера, выскочила на сцену, вцепилась в падугу, сорвалась, потом вцепилась в кулису, та раскачалась, и молодая мать с визгом умчалась за кулисы.

Завершилась репетиция. Помреж Вера уже собирала вещички и писала заявление об увольнении, кошку вышвырнули в соседний сад «Аквариум». Брук подходит к Плучеку и говорит: «Валя, ты гений». Плучек настораживается. Брук продолжает: «С этой кошкой! Как это удалось?!»

Так что переиграть кошку нельзя.


У Толи Папанова был один пунктик: он умолял близких и знакомых не приходить на первые спектакли – только к десятому спектаклю начинал получать кайф от игры. Мы сыграли премьеру «Ревизора» в Москве и буквально на следующий день поехали с ней в Ленинград. Огромный дворец, народу полно. Толя весь напряжен. И вот начинается спектакль. Выбегает Толя со словами: «Господа, пренеприятное известие – к нам едет Хлестаков». Мы думаем – ну все, занавес давай. Три тысячи мест – хоть бы один зритель вздрогнул! Ну, Хлестаков и Хлестаков. Едет и едет. Может быть, это смелое режиссерское прочтение.



Увы, часто даже великие актеры запоминаются зрителям по одной роли и одной реплике.

Мы поехали со спектаклем «Клоп» в Болгарию. Одним из гастрольных пунктов был маленький уютный городишко Враца. На центральной площади стоит огромный, больше самого города, памятник Димитрову. Идет склизкий дождик. Вокруг памятника – лужайка, тоже склизкая. Отцы города повели нас поклониться Димитрову. Георгий Павлович Менглет тут же привычно пустил слезу. Мы ему шепчем: «Жорик, это несвежее захоронение, перестань рыдать». Анатолий Папанов был на этих гастролях без жены Нади. Когда мы летели в эту Болгарию, я сидел в самолете рядом с ним. Он держал в руках для маскировки огромный жостовский заварочный чайник, полный коньяку. В «Клопе» Толя играл маленькую ролишку и мог расслабиться. И вот весь театр стоит на трибуне у этого мокрого Димитрова. Произносят речи: «Московский Театр сатиры приехал к нам. Ура!» В общем, братание. Когда все закончилось, отцы города и пионеры начали скандировать: «Ну, Заяц!» И Толя с подножия монумента орал: «Погоди!»


Театр – зимний вид спорта. Если открытие сезона в любом театральном коллективе – праздник урожая улыбок, объятий, показа похудевших фигур и запрещенного, но необходимого загара (стойко и давно сбор труппы в актерской лексике называется «Иудин день»), то закрытие сезона – тусклый и вялый по ординарности денек, не сулящий ничего, кроме надежды на надежду в следующем сезоне.


Артист Театра сатиры Даниил Каданов панически боялся Валентина Плучека. Когда тот стал возобновлять спектакль «Баня», все сказали: «Даня, художник Исак Бельведонский – это же твоя роль! Иди к Плучеку». – «Я боюсь». – «Пойдем». Его вталкивают в кабинет к Плучеку. «Что, Даня?» – спрашивает тот. Даня начинает лепетать: «Валентин Николаевич, вот Бельведонский…» «Данечка, понимаешь, какая история, – говорит Плучек. – Ты милый человек, а я мечтаю, чтобы это был маленький сопливый еврейчик, который все время подхалимничает». Даня выходит из кабинета Плучека со слезами: «Ну то, что я для него не артист, я знал всегда. Но что я для него уже и не еврей…»


Актеры – существа без накопительной любви, преданности и благодарности. Они несчастные, потому что все время чего-то хотят и этого не получают. Я помню только пару случаев, включая случай моего сына Миши, когда артист сказал: «Не моё, ухожу из профессии». Обычно говорят: «Интриги, коварство, режиссер – говно и меня не видит». Это страшное психологическое ярмо. Особенно невыносимо, когда рядом есть успех. Иронии никогда не хватает.


Вообще, артист, до того как выходит на сцену, – безумное животное. Красавцем, талантливым, тонким, интеллигентным, с юмором и глубиной он бывает только на сцене, когда вдыхает «запах кулис». Как только его нет, это бог знает что.


Театр – сборище сумасшедших, фанатичных, истеричных, милых, трогательных, наивных и в основном несчастных людей со случайно счастливой судьбой.

Между нами


Владимир Винокур

У меня к Шурику Ширвиндту (язык не поворачивается назвать его Александром Анатольевичем) особое отношение. Это мой учитель, первый в моей жизни режиссер. В ЖЭКе на площади Ногина в 1981 году шли репетиции эстрадно-пародийного спектакля «Выхожу один я…». Автор – Аркадий Арканов. Мой партнер – выдающийся музыкант Левон Оганезов.

Ширвиндт и я за пять дней в доме отдыха ЦК комсомола, выпив много литров водки, помогли Арканову дописать сценарий и за месяц репетиций создали шедевр. На премьере в Театре эстрады все слышали у моего героя интонации Шурика. Этот интеллигентный светский красавец был совершенно неузнаваем без знаменитой фразы: «Вова, ё…, не играй всерьез, делай вид, что ты их (зрителей) – подъ…ешь!»

Да, в 1981 году ко мне обратился мой друг Григорий Ковалевский: новый коллектив «Виртуозы Москвы» не имеет репетиционной базы, мол, Володя Спиваков просит разрешения репетировать в нашем ЖЭКе, в красном уголке. И Шурик разрешил: «Х… с ними, пусть пиликают, может, что получится!» Мы репетировали с 10-ти до 15 часов, а «Виртуозы» – с 15-ти и до ночи. Благодаря Шурику мир обрел «Виртуозов Москвы».

Я

Параметры успеха у всех различны. Параметры Винокура: труд 10 %, блат – 1 %, талант – 9 %, случай – 6 %, обаяние – 74 %. С годами, когда труд, блат, талант и случай уже произошли, остается 100 % обаяния.


Галина Волчек

Дорогой Шура!

Благодарна судьбе, что наши жизни проходят рядом. Пусть не всегда у нас есть возможность общаться так часто, как хотелось бы, но все же…

Я знаю, что ты близко, что ты – настоящий товарищ, что, как и пятьдесят лет назад, «Современник» – не чужой тебе театр.

Надеюсь, ты будешь здоров. И у тебя и всех, кто тебе дорог, всё будет так, как вы захотите.

Долгих лет!

С любовью,
твоя Галя Волчек
Я

С Галиной Борисовной Волчек мы знакомы такое количество лет, что, когда называешь эту цифру, люди скептически отворачиваются, думая, что я или сошел с ума, или слишком хорошо об себе понимаю. Тем не менее действительно давно. Очень не хочется быть нескромным, самонадеянным и глупым, но вынужден признаться, что Галина Борисовна неоднократно прилюдно и приватно (извините за рифму) намекала, что из всех худруковских коллег я единственный, кого она любит. Это очень хорошо говорит о ее вкусе и очень плохо о московских худруках.

В Америке бывают президенты из актеров. У нас только из публики. Потому что у нас разные менталитеты. Наша «богемная» элита болезненно самолюбива, оголтело тщеславна, витиевато хитра, преувеличенно эмоциональна, одноразово смела. В итоге – какой-то стыдный инфантилизм, который чем талантливее, тем опаснее. До государственного мышления в этой среде поднимается одна Галя Волчек.

Максим Галкин

Дорогой Александр Анатольевич, если Вам вдруг рядом не для кого пошутить, смело звоните по номеру +7985-ххх-хх-хх и выплескивайте все, что накопилось. Тариф безлимитный, первые десять минут разговора сопровождаются неподдельным восторгом и заливистым смехом.

Можно бесконечно долго наблюдать огонь, воду и остроту ума Ширвиндта.

Всегда Ваш, застывший в восхищении, кумир[1]1
  См. книгу: А. Ширвиндт. Проходные дворы биографии. М.: КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2013.


[Закрыть]
Максим Галкин.

P. S. Если не дозвонитесь до меня, набирайте мою супругу. Она, между прочим, неплохая певица – присмотритесь.


Я

Действительно в порыве белой зависти после очередного телевизионного концерта Макса я вынужден был признать, что его импровизационный дар зашкаливает и мне такой свободы и хорошего нахальства в этой профессии уже никогда не приобрести: «По Далю, “кумир – предмет бестолковой любви и слепой привязанности”. Наступаю на горло старческому брюзжанию и признаюсь в слепой (вижу действительно неважно) привязанности к Максиму Галкину».

Советский комедиограф Семен Нариньяни, когда принес в Театр имени Ленинского комсомола пьесу «Опасный возраст», сказал: «Играйте весело, не обращайте внимания на текст, потому что драматургия – вещь нехитрая». Импровизация – вещь хитрая. Например, Ростислав Янович Плятт – потрясающий комик и удивительно тонкая натура. Мы с Львом Лосевым, моим другом и соавтором (позже директором Театра имени Моссовета), в наши шутейные программы в Доме актера и в телевизионные передачи всегда тащили Плятта. Он выходил, и все говорили: «Какой Плятт прелестный импровизатор». А он произносил написанный текст вплоть до запятой. Не умел иначе. Учил, делал своим, но не импровизировал.

Есть импровизаторы, которые несут бог знает что, и это невыносимо. А есть такие, которые для этого созданы, то есть шоумены в высоком смысле слова. Это совершенно не зависит от времени. От времени зависит, что они несут. Главное – чтобы был какой-нибудь смысл, а не понос раскрепощенности.

К моей гордости, Макс иногда меня цитирует. Недавно на концерте он рассказал, как пригласил меня к себе во дворец в поселке Грязь и долго объяснял мне маршрут: «Едете по Рублевке, налево Успенское, а вы – направо, потом через Николину Гору проезжаете мимо всех дач, включая дачу Михалкова, спускаетесь, выезжаете на большое пространство и долго-долго едете, потом крутой поворот налево, а вы – направо, мимо обелиска, потом мимо кладбища…» Я говорю: «Подожди, Максик, все-таки мимо?»

Валентин Гафт
 
На заре ты его не буди,
Он, как птичка, встает на рассвете.
Трубку в зубы, приткнется к газете,
Сон на сцене еще впереди…
А разбудят – всхрапнет в кабинете.
Он для рыбок враг номер один —
Весь в крючках, поплавках, всюду сети…
Золотую поймает, кретин,
И отпустит рыбак-гражданин —
Хватит сказок, наелись, не дети!
Золотая не может понять —
Все желания выполнить рада…
А ему все равно, твою мать,
Ничего уже старче не надо.
 
Я

Когда-то, на заре своей работы в Театре сатиры, я сыграл графа Альмавиву в спектакле «Безумный день, или Женитьба Фигаро». Этого графа играл Валентин Иосифович Гафт. Но так как он от вечной творческой неудовлетворенности все время что-то где-то искал, то, по-моему, перебывал во всех мощных столичных театрах. Не из алчности, а в поисках настоящего. В тот период Гафт начал разочаровываться в Театре сатиры. Пик этого разочарования пришелся как раз на спектакль «Женитьба Фигаро». Судью в нем играл Георгий Павлович Менглет. В сцене суда Гафт во время своих реплик увидел, что Менглет о чем-то оживленно беседует с одной из пейзанок, совершенно не обращая внимания ни на сюжет, ни на графа. Гафт бросил играть, подошел к Георгию Павловичу, взял его за грудки и спросил: «Общаться, б…, будешь?» Не получив ответа, ушел из театра. Дальше с Менглетом пытался общаться я.

Звонит не так давно Галочка Волчек: «У Вали юбилей. Понимаешь, сначала он кокетничал и говорил, что ничего организовывать не надо, но потом все-таки его уговорили и он попросил: “Но только давай Шурку и Басика”». То есть меня и Басилашвили. Я говорю: «Тоже мне – выбрал! Это все, что осталось».

Я на год старше Гафта и с учетом нашей 60-летней дружбы вынужден быть искренним. В нынешнее веселое театральное время – время необузданного режиссерского оргазма – нам приходится свои старческие актерские гениталии окунать в общий котел группенсекса с Мельпоменой.

Актерам сегодня тесно на театральных подмостках – они ходят на ринг, на лед, на паркет. Досуг становится профессией… Сейчас время выйти на панель и участвовать в танковом биатлоне. Вместо того чтобы судорожно улучшать свои неумелости, рентабельнее было бы совершенствовать умелости. Хотя попадаются высокопрофессиональные дилетанты.

Диапазон творчества расширен. Например, группа артистов была брошена в дельфинарий, очевидно, чтобы поднабраться у дельфинов интеллекта. То, что в жюри сидел человек-амфибия, объяснимо, но когда появился Гусман, это насторожило.

К счастью, прояснился национальный вопрос. Я как-то с гордостью прочел, что Хазанов и Гафт были гостями «Славянского базара». Логично, что гостями, так как хозяевами на славянском базаре евреи уже пытались быть в 1917 году и за базар ответили.

Моисей таскал евреев по пустыне 40 лет, потому что, в отличие от Сусанина, действительно заблудился. Гафт почти 60 лет ведет свою зрительскую паству в одном и том же направлении, потому что гениально знает адрес.

Между тем

В Большой советской энциклопедии стыдливо обозначено, что интеллигенция – это слой людей, профессионально занимающихся умственным, преимущественно сложным, творческим трудом. В моральном смысле интеллигенция – воплощение высокой нравственности и демократизма.

Мой давний друг и не менее давний соратник Анатолий Михайлович Адоскин – вымирающая (дай ему бог здоровья) особь в черте оседлости начала XXI века. Он – без экзаменов на грамотность – являет собой истинного русского интеллигента. Он очень комфортно чувствует себя в век канонизации хоккея и футбола (хотя сам великолепный теннисист), потому что существует в других душевных измерениях. Он не опускается до испепеляющей полемики на уровне теле-ток-шоу. Ему есть на что тратить время – он окунается с головой в благотворную атмосферу XVIII–XIX веков. Его авторские передачи (вспомним хотя бы «Что, мой Кюхля?») на канале «Культура» стали золотым фондом этого из последних сил держащегося на волне хорошего вкуса канала. Интеллигентность бросает Адоскина в недра русской словесности прошлых веков, в живительную среду бытия – ведь недаром термин «интеллигенция» придумал тончайший русский интеллектуал Петр Боборыкин.

Обитать рядом с Толей всегда было трудновато, ибо приходилось как-то приноравливаться к его стилю, манере общения и эрудиции и глубокомысленно мимикрировать под него. При этом литературный и житейский дар Адоскина никогда не был умозрительным. Толя вскипал, увлекался, негодовал и влюблялся, фонтанировал остроумием, давал грустно-иронические оценки действительности, что послужило поводом для создания ярких, разноплановых и, главное, очень индивидуальных работ: театральные роли, телепрограммы, кинопроизведения и даже «капустнические» безумства.

Домашний уклад семьи Адоскиных так же наивен, как и ее взгляды. Каких-нибудь 25 лет назад Валентин Гафт, Михаил Державин и ваш покорный слуга (как это красиво – не я, а ваш покорный слуга) отправлялись с концертами для обслуживания ограниченного контингента советских евреев в Америку. Перед самым отъездом появляется лучезарная пара – сам Адоскин и совершенно уникальная по тонкости, стеснительности и шарму Олеся. При них – большая фанерная, тщательно перевязанная коробка. «Сашенька, дорогой! – Толя единственный из моего семейного и служебного окружения называет меня Сашенькой, а не Шуриком, очевидно, из уважения к моему преклонному возрасту. – Наша Машенька в Вашингтоне. Если вы передадите ей посылочку, мы будем счастливы!» – «А что там?» – осторожно спросил Гафт, предчувствуя недоброе. «Рождественские сувениры», – лучезарно и уклончиво ответила Олеся.

В турне по синагогам Америки, в нашу честь переделанным под концертные площадки, я как друг и в общем-то человек ответственный через день звонил в Вашингтон Маше под угрожающими взглядами Гафта, потому что в ту пору для советского артиста каждый телефонный звонок в Америке оборачивался минусом пары джинсов из списка необходимой привозной подарочности на родину. Телефон отвечал не Машиным голосом, что ее нет. В конце турне я, воспользовавшись пятиминутным сном Гафта, скрепя сердце, позвонил Адоскину в Москву и, экономя средства, телеграфно сказал: «Ваша дочь в Америке не проживает!» «Умоляю! Не бросай трубку! – взмолился с родины Толя. – Она, очевидно, в командировке, запиши, пожалуйста, телефон ее подруги! Не бросай трубку, я тебе возмещу на родине! Договорись с ней, Сашенька, чтобы она пришла к вам в аэропорт, когда вы будете улетать, и передай наш пакетик!» – «Диктуй телефон. Пока». – «Умоляю, не бросай трубку, я возмещу на родине!» – «Ну?» – «Если она не придет, то оставьте наш ящичек в камере хранения аэропорта на Машино имя». – «Целую. Пока».



Естественно, никакой подруги в аэропорту не оказалось. Мы отправились в камеру хранения (слава богу, с нашей переводчицей) и начали сдавать адоскинскую посылку. Элегантный негр профессионально спросил: «Что в коробке?» Не зная содержимого, мы уклончиво ответили: «Сувениры». Негр подозрительно поднял тяжеленную коробку и предложил ее вскрыть. Посылочка была перевязана такими жуткими шпагатами, что даже Гафт при своей экскаваторной мощи не смог их ни развязать, ни разорвать, ни перекусить. Появился еще один огромный негр с не менее огромными ножницами. Коробку вскрыли, и оттуда посыпались небольшие гранаты (типа лимонок), каждая – завернутая в фольгу, в количестве тринадцати штук. Негры рухнули на пол, а Гафт, Державин и ваш покорный слуга (как мне нравится так себя называть) через секунду оказались пришитыми к стенке с поднятыми руками. Когда закончилась проверка миноискателем, переводчице разрешили освободить от фольги одну гранату. Там оказалось дивно раскрашенное деревянное рождественское яйцо. «Что это?» – спросили негры. Переводчица минут двадцать читала «минёрам» лекцию о рождественских традициях Русской православной церкви. Негры проверили все наши яйца и разрешили опустить руки.

Буквально через два месяца, уже, естественно, в Москве, раздался очень тихий телефонный звонок и вкрадчивым извиняющимся голосом кто-то сказал: «Сашенька, родной, Машенька яйца получила. Спасибо».



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3