Александр Шевцов.

Сила



скачать книгу бесплатно

«…общепризнано, что у Гомера и далее он означает „период существования“, и отсюда, из значения «жизненный срок», развивается как вторичное значение „жизнь“. Однако те пассажи Гомера, из которых вычитывается подобное значение, можно передать примерно так: „Если я вернусь домой, мой эон просуществует долго“…

В других контекстах Гомера эон, очевидно, является не временным периодом, но какой-то „вещью“, которая, как и псюхе, существует во времени, он является самой жизнью или необходимой для жизни субстанцией» (т. ж., с. 206).

Гомеровские строки дают основание видеть, что эон как бы заполняет тело и не дает ему разлагаться. В некоторых случаях во время смерти тело человека покидают эон и псюхе, а в некоторых речь идет лишь об эоне:

«„Страшусь, как бы мухи не проникли в отважного сына Менетия через проделанные медью раны и не отложили там червей и не обезобразили его тело, – стенает Ахилл, – ибо эон погублен из него, и вся его плоть будет гнить“…

Муж или жена, скорбящие по утраченному супругу, плача, „утрачивают свой эон“ (Одиссея). Этому выражению, по-видимому, родственно возникающее в пятой песне „Одиссеи“ восемью строками ранее и непосредственно связанное с этой цитатой описание супруга: „Его глаза не просыхали от слез, и по мере того, как он горестно мечтал о возвышении, истекал сладостный эон“.

До сих пор предлагались парафразы типа „утекала его жизнь“, но естественно было сделать на основании этих выражений вывод, что вытекающая жидкость как раз и представляла собой эон и что эта жидкость „утрачивается“ во время плача» (т. ж., с. 207).

В старой русской песне поется: «ты раскинула печаль по плечам, распустила сухоту по животу». Живот этот воспринимается современным человеком как вполне телесный орган. Однако наши предки, скорее, назвали бы сам орган пузом, брюхом или чревом. То, что сухота пошла по животу, означает, что вместе с печалью начала высушиваться из тела тоскующей женщины сама жизнь, на старом русском – живот. И высушивается она именно со слезами…

Эта загадочная жидкость, которую физиологи считают видом телесной секреции, до сих пор совершенно не понята. Безусловно, слезы никак не связаны с необходимостью смачивать глазные яблоки или промывать засорившиеся глаза. Более того, последнее время даже физиологи начали обращать внимание на то, что слезы связаны с чувствами, и хоть они и пытаются нейронно увязать «слезные железы человека с областью головного мозга, отвечающего за эмоции», однако вынуждены сами признавать, что «причины происхождения эмоциональных слез во время плача еще не выяснены».

При этом, однако, выяснено, что даже химический состав таких «эмоциональных слез» отличается от обычных выделений слезных желез: «в них гораздо больше гормона пролактина, адренокортикотропного гормона, энкефалина, а также элементов калия и марганца». И даже слезы радости и горя выглядят разными под микроскопом! В общем, чувства порождают не просто плач, но и совершенно новое вещество, выделяемое с помощью органов внутренней секреции.

Соответственно, если некое вещество откуда-то берется, то вещества в том месте, откуда брали, должно оставаться меньше. И древние, сколь это ни поразительно, это заметили и отметили в живом языке:

«Когда переодетый Одиссей рассказывал Пенелопе о своих странствиях, „ее слезы текли, когда она слушала, и ее плоть таяла. Подобно тому, как тает снег на вершинах гор и от его таяния наполняются реки, так таяли ее прекрасные щеки, когда она проливала слезы“ (Одиссея)» (т. ж.).

Этот образ совершенно естественен для русского языка, где таять от горя означает худеть, чахнуть, сохнуть. Но что еще удивительнее, русский язык знает, что таять можно и от счастья, и от радости, и от восторга, от любви. И даже от слов.

Иными словами, плоть и чувства связаны удивительным образом, как если бы плоть набухала от готовности плодоносить, наливаясь неким веществом жизни, но могла бы терять его, если меняется душевное состояние. Другое имя для того же самого вещества – жизненная сила или сила жизни – спорость, как говорили в старину, которая и определяет плодоношение и способность наливаться и питать.

В этом отношении поразительно сходство между зерном, плодами растений и женской грудью, которая, к слову сказать, тоже набухает от наполнения некой жидкостью, дающей жизнь. И силу!

Вещество жизни оказывается почти в прямом смысле и веществом силы. По крайней мере, жизненной.

Глава 12. Вещество жизненной силы

Простое и очевидное наблюдение над растениями, показывающее, что засыхающее растение умирает, было перенесено нашими древними предками на людей, и там наблюдательный глаз обнаружил те же самые признаки: старость начинается с высыхания.

«Содержавшаяся в теле жидкость казалась основой жизни и сил. Она не только очевидно расходовалась в виде слез, пота и семени, но и в обычной жизни запасы этой жидкости соответствовали запасам жизненных сил, и ее убывание означало убывание жизни. Так, при серьезной болезни пациент „тает“ (Одиссея), истекая потом и одновременно теряя силы. „Тело“ убывает вместе с жидкостью» (т. ж., с. 214).

Такой вывод должен был повлечь за собой вполне естественный вопрос: как можно сохранить и продлить свою жизнь? И поскольку сходство с растениями казалось бесспорным, то бесспорным казался и вывод: растения надо поливать, чтобы они пили влагу и возвращались к жизни, так же и с человеком. Чтобы жить, надо пить, нельзя позволять жидкости покидать тело.

После такого умозаключения вопрос сводился лишь к тому, что пить? Аналогия с растениями довольно быстро привела к мысли, что пить можно и воду, и молоко, но самое ценное – это сок растений, перебродивший в вино! Очевидно, мысль эта подкреплялась тем, что вино приводило в измененное состояние сознания, что виделось способом общения с богами. А древние, если вспомнить их пристрастие к психотропным грибам и растениям, были очень чутки к любой возможности приобщения к божественному.

«Почему в роли влаги жизни выступает именно вино? Мы видели, что древнейшие греки признавали родство людей и растений, жидкость, содержавшаяся в человеке, отождествлялась с соком растений. У человека эта жидкость преимущественно концентрировалась в голове, содержащей семя, и у растений тоже в их „голове“, то есть в плодах.

В проклятии, приведенном Гомером, вино заменяет собой жизненную влагу, находящуюся в мозгу. Вино, семенная жидкость лозы, приравнивалось к семенной жидкости человека. Культ бога вина Диониса носил выраженный фаллический характер. Вино напрямую поступало в мозг, средоточие гения» (т. ж., с. 216–7).

Вино ударило в голову, как это знакомо для русского человека!

Я не приводил всех доказательств, собранных Ониансом, того, что древние считали именно голову местом, где порождается семя. Но от себя могу напомнить о том, как в «Речных заводях», китайской книге тринадцатого века, буйный герой, которому не понравились насмешки просветленного, пробирается к тому ночью, застает его медитирующим и разрубает ему голову своим чудовищным топором. Из раскрывшейся головы брызжет белая жидкость – чистое семя! На следующий день, правда, просветленный оказывается жив…

Однако мне в этой связи кажется гораздо более важным то, что при крещении Руси Владимир отказался принять лишь одно условие византийской церкви: отказ от вина. Как рассказывает Летопись, он сделал это, заявив: «Питие есть веселие наше». И эти слова долго воспринимались как склонность русских к пьянству. А могли означать именно то, что и у греков – связь с жизненной силой и способ ее восстановления, поскольку та Русь еще не знала водки и пила пива, браги и меды.

И еще одно всплывает в моем сознании в связи со всем этим. В русских сказках постоянно присутствуют мертвая и живая вода. В восьмидесятых годах прошлого века мне довелось во время этнографических сборов столкнуться с людьми, которые были «знающими», как говорилось. Мне повезло, мне не только рассказывали, но и учили кое-чему.

И когда учеба оказывалась изнурительной, мне не давали пить, а давали фрукты или ягоды, со словами: «Попей!» Естественно, меня это удивило, и я спросил: «Почему попей? Почему не поешь?»

– Потому что этот сок – живая вода! – ответил мне тот старик.

– Как живая? Почему живая?

– Он не просто дает напиться. Он замещает то, что в тебе состарилось. Омолаживает…

Очевидно, то же самое делает и вино. Вот почему, подымая здравицу, говорят хозяину: «Твое здоровье!» Что означает: пью не вино, пью здоровье, наполняясь им! Пью то здоровье, которое ты разлил по нашим чашам!


Однако почему же голова казалась древним источником этой жизненной силы? Ответ прост: обилие влаги, как в тех родниках, откуда берут начала реки, ведет к обильному рощению. Средоточием головы является Родничок, а вокруг него во все стороны вещество жизни пробивается в виде волос и зубов! Даже Аристотель писал:

«Голова кажется источником жидкости, и волосы на ней растут благодаря этому изобилию влаги» (т. ж., с. 232).

Из этого Аристотель, склонный к рассудочности, делал заключение, что потеря волос на голове ведет к ослаблению половых сил, что отметил Онианс:

«Как мы знаем, волосатость считалась признаком половых сил, а лысина изобличала утрату семени» (т. ж., с. 232–3).

В этом он не прав. Поэтому в русском языке существует шутка, различающая лысину от лысины: если лысеет спереди – значит, умный. Если сзади, с темени – гуляет, вытер о чужие подушки. Совершенно очевидно, что над Родником и должно быть пусто, как это бывает с водной поверхностью – расти должно вокруг, что демонстрируют католические монахи своей тонзурой.

Впрочем, наблюдения Онианса остаются верны, поскольку и русское крестьянское сознание видело колдуна – человека силы и знания – полным жизненных сил:

«…сильные колдуны ассоциируются с избытком жизненной силы (для их описаний характерны такие признаки, как высокий рост, дородность, могучий голос, густые волосы, крепкие зубы, плодовитость, энергичность, ум…)» (Христофорова, с. 122).

Волосы, растущие из головы, если вдуматься, оказываются тем же веществом жизни и прямым воплощением жизненной силы! У женщин они должны быть долгими. У мужчин же сверху переходят на подбородок, почему подбородок считался священной частью тела, подобной коленям, во многих культурах. Если просили о милости или пощаде, обнимали колени или прикасались к подбородку.

«Волосы приносятся в жертву в момент созревания, когда появляется растительность на лице и на половых органах. И то и другое ассоциировалось с возникновением порождающей мощи, и потому эта мощь естественно связывалась с головой» (Онианс, с. 233).

Все, растущее из головы, оказывается веществом жизненной силы. Наблюдения за тем, как у оленей растут год от года рога, которые нужны лишь для битв любви, а затем сбрасываются, повело к тому, что и рога стали сексуальным символом, породив знаменитую шутку о наставленных слабому самцу чужих рогах.

«Рога есть проявление порождающей мощи и используются они преимущественно в половой жизни. Приводя множество примеров, Дарвин приходит к выводу, что „рога и клыки во всех случаях развиваются преимущественно как половое оружие“, то есть они используются самцами в поединках за самку» (т. ж., с. 236–7).

Но самый удивительный из всех рогов – это знаменитый Рог изобилия, из которого был вскормлен Зевс. Этот рог, из которого текла чистая жизненная сила, стал символом римского гения, объединяя силу и знание, как плоды одного источника.

Однако источник этот пробивается сквозь человеческое тело не только на голове. Все конечности оказываются выходами жизненной силы. Поэтому на кончиках пальцев вещество жизненной силы прорастает ногтями. И мы все прекрасно знаем, что волосы и ногти использовались в колдовстве как то, через что можно воздействовать на другого человека.

Правда, для этого используется жидкость, забытая Ониансом, – слюна, чьи волшебные свойства очевидны. И раны мы зализываем, и даже в русских сказках слюнки, которые герои развешивают по углам дома, помогают им сбежать из страшной ловушки.

Но в связи с этим мне хотелось бы напомнить еще об одной жидкости, почему-то совершенно обойденной вниманием исследователей. Это моча.

Моча бьет ключом еще из одной конечности, где избытки жизненной влаги выводятся из тела. Пальцы человека способны лечить, почему ребенок, ударившись, бежит к маме, чтобы она подула и погладила ушибленное место. Но моя бабушка лечила, заставляя ребенка сикать на перелом. И этот перелом, будучи даже открытым, срастался и затягивался за считанные дни. Использование детской и даже взрослой мочи в целительских целях в России повсеместно.

К тому же слово «моча» чрезвычайно сходно с «мочь». Мазыки, учившие меня, прямо связывали мочу с мощью. Безусловно, эта этимология неверна. Языковеды выводят мочу от «мочить» и «мокнуть». Этимология эта какая-то невнятная, как бы не глубокая, но очевидная. Мочь же выводится из древнерусского слова могти, родственного через индоевропейские корни со всеми другими языками, где это слово означает магию и силу.

И все же, несмотря на этимологическую случайность созвучия этих слов, само по себе место, где сила жизни выводится наружу в виде потока телесной жидкости, у всех народов, искавших силу, считается местом, откуда и надо силу извлекать. У палеоазиатских народов Сибири даже существовали соревнования «Кто дальше пустит струю», во время которых проверялась мужская мощь через способность пустить струю мочи как можно дальше.

И Родничок, и Мочевой пузырь каким-то таинственным образом связаны с силой. Но если силу головы мы без понятия знания даже рассматривать не можем, то силу источника мочи каждый может почувствовать сам, когда подымает тяжесть или пугается. Страшное требует силы, и мы в его предвкушении почему-то резко избавляемся именно от избытков мочи, как будто собираемся в плотный комок именно в то место, где и находится Источник мощи.

Глава 13. Опора знания. Топоров

Наш знаменитый мифолог Владимир Николаевич Топоров, исследуя ритуал как основу мифологического мышления, посвятил жертвенному алтарю, вокруг которого и творился ведийский ритуал, статью, которая неожиданно связала силу со знанием. Дело в том, что алтарь на санскрите – это vedi-, что почти совпадает с veda-, то есть знание.

Конечно, тут возможны домыслы о прямом соответствии того и другого, но Топоров относится к этой прямой связи весьма скептически:

«Нельзя, впрочем, поручиться за то, что в софистицированном воображении риши не маячила и возможность связи veda– и vedi-, главный ведийский текст, содержащий священное знание, и главный объект жертвоприносительного ритуала – алтарь, жертвенник» (Топоров, Др. – инд. Vedi-, с.115).

Нет, в данном случае связь была более глубокой. Она коренилась на уровне понятия о порождении и увеличении жизненной силы народа. Для того чтобы понять это, необходимо принять то отношение к ритуалу, которое разделял Топоров. Во многом оно было сформулировано Мирча Элиаде как понятие о постоянном Возвращении к Истокам, ко времени Начал, когда в определенный миг пришедший в упадок мир должен быть уничтожен в огне обряда и возрожден, не как новый мир, а как тот Изначальный и утраченный.

«Чтобы воспроизвести акт творения в ритуале, необходимо уметь найти центр мира и тот момент, когда профаническая длительность бездуховного и безблагодатного времени разрывается, время останавливается и возникает то, что было „в начале“, в творящий „первый раз“» (Топоров, О ритуале, с.16).

Как найти этот центр мира?

Его надо просто создать, утвердив его в сердце своем, как средоточие чувств, мыслей и сил. Мы можем обратиться за описанием такого средоточия к Ригведе.

«В любом случае, даже оставляя временно в стороне некоторые дополнительные детали, не приходится сомневаться что vedi– здесь обозначает некий важный, в известном смысле центральный, ритуальный объект, на котором совершается священноотмеченное жертвоприношение, из чего уже с большей долей вероятности можно заключить, что речь идет о жертвеннике, алтаре, предполагающем в основном ровную, гладкую верхнюю горизонтальную поверхность» (Топоров, Др. – инд. Vedi-, с.109).

В действительности, в центре этой поверхности было углубление пальца на три, которое застилалось особой, пропитанной жиром соломой, которая и становилась главным связующим звеном между людьми и богами, поскольку именно она была ложем для бога, соединяющего миры с помощью огня:

«Сидящему на алтаре, любящему (свое) место, прекрасно сверкающему Агни принеси (его) лоно, как расплавленную массу (жира)» (т. ж., с. 110).

Жир, к тому же плавящийся, уже встречался нам ранее в качестве вещества жизненной силы в греческой и славянских мифологиях. Но мифология ведическая позволяет нам пройти глубже в то понятие, которое лежало в основе этого странного словоупотребления. Этот жертвенник оказывается местом, где с помощью огня происходит соединение жира в виде жертвенной соломы, называвшейся barhis, со знаниями и силой.

«В другом месте было показано, что barhis и brahman, обычно и справедливо трактуемый как молитвенная формула или универсальный принцип… этимологически родственны…, обозначая некую функционально важную конструкцию – опору, основание, соединение, что подтверждается и соответствующими данными других индоевропейских языков, восходящими к индоевропейскому *bhel-/*bher-(g» h)„набухать“, „надуваться“, „увеличиваться в объеме“, „возрастать“, „усиливаться“, „укрепляться“.

Пара barhis: brahman задает две основные космогонические координаты (горизонталь и вертикаль и два соответствующих вида движения – распространять, расстилать, рассыпать, с одной стороны, и возвышаться, возноситься, возрастать, усиливаться – с другой) и соответствующие их отражения на ритуальном уровне (жертвенная солома, подстилка и „брахман“ в двух его вариантах с доминирующей идеей вертикальности, точнее – движения по вертикали вверх, сравни: brahman как вознесение духа, одушевление, сила восходящего духа, но и brahman– как жрец, персонифицированный носитель этого возносящегося духа)» (т. ж., с. 113–4).

Далее Топоров подробно освещает связь со знанием, но я бы хотел сначала уделить внимание самому понятию опоры, которым оказывается соединение жира и молитвы, дающее набухание и усиление, противостоящие высыханию и старению. Для этого придется заглянуть в этимологию русского слова «опора».

Это слово производно от «пора» – о пору, так сказать, опирающееся. Пора же нами воспринимается сейчас как некое обозначение времени. Уже одно это странно, однако, еще более странным оказывается то, что исходно слово «пора» означало силу.

Краткий этимологический словарь Шанского, Иванова, Шанской:

Пора. Очевидно, общеславянское производное посредством перегласовки и темы – а от переть – «давить, нажимать» (сравни напор, отпор, диалектное порить – «становиться жирным, толстеть», порый – «сильный, здоровый» и т. д.).

Общеизвестное русское «входить в пору», «достигать поры» – это не входить в возраст, а созревать, достигать зрелости, то есть обретать силу, входить в силу.

Преображенский:

Пора… время, благоприятное время, срок; сила, зрелый возраст; … пореть – входить в силу; сиб. порнjй возмужалый. Сюда же… пораться – трудиться, возиться над чем-либо… Может быть оправиться, поправиться, восстановить силы из *опоравиться, *попоравиться, вследствие контаминации с оправить – отделать, исправить – сделать правильным.

Последнее сомнительно, поскольку во всех русских деревнях детей не только бабили при рождении, но и ладили и правили, действительно выправляя то, что оказывалось кривым. Но это не важно, поскольку существенным является лишь то, что корневая основа нашей поры-опоры обнаруживается во всех индоевропейских языках именно с тем значением, которым обозначается определенный вид силы.

Что это за сила, не так уж легко понять из примеров, которые приводят языковеды, но некая картина все же складывается. Вот, к примеру, словарь Черныха:

Переть, пру – «грубо, с применением физической силы продвигаться, невзирая на препятствия»; «нести, тащить что-либо тяжелое». Сравни с приставками: подпереть, запереть, напирать и др…

Древнерусское (с в.) перети, перу – «жать», «выжимать», позже «напирать на что-либо», «настаивать» на чем-либо (Срезневский)… На русской почве родственными образованиями являются: подпорка, запор, упор и т. п.

Индоевропейский корень *(s)per-: *(s)por-…

«Переть» оказывается преодолением препятствий с помощью силы или же поддержанием и переносом, вознесением чего-то с помощью этой силы. Все это остается не совсем однозначным как понятие, пока мы видим эту опору вещественно, и совсем сомнительным, если мы говорим о ней, как о «брахмане», возносящем духовно. Эти столь разные значения надо как-то соединить, и это не просто.

«Учитывая, что в других индоевропейских языках, прежде всего, в балтийских и славянских, слова, родственные вед. brahman-, обозначают вполне конкретные материальные объекты со значениями„стропило“, „перекладина“, „грядиль“, „подставка“ и „подушка“, „матрац“, „подстилка“, реализующими общую идею опоры, основания, соединения связки-связи, есть основания полагать, что и вед. brahman– с той же внутренней формой могло обозначать некую конструкцию, которой принадлежала важная роль как в космогонии, так и в ритуале, и не только идею конструкции, функционирующей как опора, основание, соединение-связь, но и реальную материально-вещественную конструкцию типа, например, жертвенных столбов…, а также других символов центра типа ашваттхи (Ficus religiosa), мирового древа, столпа, тотемного столба, горы, axis mundi…» (Топоров, с.114).



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

сообщить о нарушении