Алекс Май.

Заблудшие дети Perestroiki. История первой любви



скачать книгу бесплатно

Моему поколению посвящается…


© Алекс Май, 2017


ISBN 978-5-4485-2984-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть первая
Rock-n-roll!

1

Тот год был выпускным, до пресловутого «путча» оставалось около двух лет. На ржавых боках огромного котла, сконструированного для приготовления блюда, названного в мировом меню «коммунистическим обществом», все еще красовались четыре алые буквы: СССР. Нам исполнилось по шестнадцать, и мы, несмотря на столь часто приписываемую юности аполитичность, чутко замечали стремительные изменения в окружающей нас реальности.

Свобода – со всех сторон, изо всех щелей! Телевидение, радио, газеты, многотысячные митинги. Свобода – как абстрактное и до сих пор окончательно не сформулированное философами понятие – воспринималась каждым по-своему. Забавная вещица эта свобода, словно поломанный компас со свихнувшейся стрелкой. Топай по нему, куда хочешь, в рамках государства, так часто похожего на искусно заминированное поле. Держи компас-свободу, распишись в получении – и вперед! Друг – отныне ты свободен. Да-да. Поздравляем. Только вот… Не спеши, наивный. Куда побежал? Эх, дурачина. Сто-о-ой!

(Бабах!!! Слышали? Где-то прогремел очередной взрыв.)

Одной ногой мы оставались там, в быстро тающем барбариской во рту счастливом советском детстве, а другой – осторожно пытались нащупать твердую почву – новую точку отсчета, с которой можно начать путь во взрослую жизнь. Еще та поза, я вам скажу. Условное название – «Раскорячившийся донельзя рыбак на расколовшейся льдине!»

Самые проворные уникумы, ставшие впоследствии олигархами, еще только набирались бесценного опыта – тренировались в цинизме и, многократно превосходя в суетливости сперматозоидов, резвились на обреченном комсомольском поприще.

Леонид Голубков еще выискивал на помойках бутылки и покупал на вырученные от их сдачи деньги горькую, не подозревая о своем светлом будущем: сапог для жены, автомобиля и трехкомнатной квартиры.

Похожий на гробовщика Кашпировский через экраны телевизоров буравил страну тяжелым взглядом, творил руками таинственные пассы и внушал миллионам страждущих сограждан нечто непонятное, о чем только он и знал. Сограждане всем стадом погружались в транс – их поникшие головы бутонами увядших цветов, безвольно мотались из стороны в сторону, а дружно поднятые вверх руки наводили на мысли о добровольной и безоговорочной капитуляции.

Я проколол ухо и на перемене, перед уроками НВП, аккуратно заклеивал его пластырем, чтобы скрыть серьгу от по-армейски зоркого взгляда военрука Василия Васильевича. Военрук навсегда застрял душой, а может, и телом в брежневских временах. Гордость солдата и преклонные года подвели военрука – для того чтобы просто выжить, Василий Васильевич принял твердое решение навсегда остаться ТАМ и крепко забил на все лозунги и призывы перестройки.

Он и мысли не допускал о поиске новых жизненных ориентиров, став, таким образом, чужим в изменившейся, но все-таки своей стране.

Длинные волосы приходилось собирать в хвост и прятать под воротником пиджака. Как-то раз во время внепланового дежурства Василия Васильевича на школьной дискотеке произошло ЧП – я предстал перед ним без уже привычной маскировки. Волосы к тому времени стали еще длиннее, а в левом ухе предательски блестело серебряное колечко. Мой вид невысокий, худенький и седовласый Василий Васильевич воспринял как личное оскорбление, как плевок не только в лицо, но и в душу. Он громко ругался, покрылся потрясающе-устрашающими фиолетовыми пятнами и грозил неминуемым инфарктом с летальным исходом, который произойдет вот-вот – прямо сейчас, на моих глазах. Мне стало не по себе. Я почти поверил ему, несмотря на то, что никогда не слышал об инфарктах по вине длинных волос (чужих волос, чужих) и грошового украшения в ухе. Одно знаю – даже в мыслях я не хотел его обидеть, а тем более плеваться в сторону его уставшей ветеранской души.

Воспоминания о времени, когда страна начала сходить с ума, приправлены легкой грустью, слившейся с зыбкой растерянностью и холодной настороженностью. На улицы (так, наверное, всегда происходит в смутные времена) выползли неряшливо одетые шумные идиоты, кричавшие на автобусных остановках бессвязную ахинею про Ленина, Сталина и Горбачева. Коллективно и бессознательно ощущалось – впереди нечто глобально-разрушительное, сродни предсказанному Нострадамусом концу света. Реальность, словно перед давно ожидаемым грозовым ливнем, окрасилась в грязно-серый металлический цвет.

Именно тогда на моей руке появилось несколько шрамов. Смотрю на них сейчас и думаю, думаю, думаю… Вот что могло подтолкнуть, что заставило замахнуться рукой, сжимающей бритву? Ведь просто так вены не режут… Несчастная любовь? Неплохой, вроде, повод, достойный даже, но ответственный за любовь ангелок пока еще только оценивающе смотрел на меня, размышляя – достоин я даров этой прелестницы или нет? Что еще? Дурное предчувствие? Комплекс неразрешимых, внезапно свалившихся проблем? Я вот что скажу: не было ни предчувствий, ни серьезных проблем. Странная, в общем, история, но одно могу сказать точно: повод имел место быть, и он был важным, похожим на забытый поутру пророческий сон, в котором, как кажется, нашлись ответы на все без исключения вопросы, терзающие молодую голову. Но оно, это важное, это, черт побери, самое главное, вытекло вместе с кровью, смешалось с горячей водой и исчезло через слив в канализации, прорычав напоследок что-то непонятное, но явно нехорошее и злое…

Брр!

Увы, я до сих пор не могу нащупать ни единой ниточки, держась за которую сумел хотя бы на пару шагов приблизиться к разгадке скрытых мотивов весьма глупого и нелепого поступка. Но у меня есть несколько слов в оправдание. Знаете, а ведь не только на моем предплечье время оставило раз… два… пять зарубок. Многие из нас без особых (если смотреть поверхностным взглядом) причин, не по назначению использовали лезвия и взятые тайком у хворающих бабушек успокоительные таблетки. А сколько среди нас было тех, кто всерьез задумывался об этом, но в последний момент останавливался.

Мне кажется, что отнюдь не случайно немалая часть нашего поколения превратилась в те времена в стаю обезумевших китов, стремящихся любой ценой выброситься на берег, чтобы погибнуть. Китов, к слову, мне понять еще сложнее, чем нас.

(Иногда мы узнаем друг друга. В такие мгновенья наши глаза начинают излучать особое тепло. Мы обладаем приобретенным навыком виртуозно скрывать шрамы от окружающих, даже летом, несмотря на короткие рукава футболок. Вот только скрывать их друг от друга мы никогда так и не научимся).

Мы встретились на обыкновенной, но вовсе не случайной, в чем я очень скоро убедился, вечеринке. Сейчас уже и не вспомню, северным или южным ветром занесло меня тогда в квартиру даже не друга, а просто хорошего знакомого. В тот вечер я мог послужить колоритной натурой для сентиментальной картины под названием «Депрессию вызывали? Встречайте, дохлячка пришла!». Полулежа под большим, щедро накрытым столом я неторопливо пил совсем невкусную водку, что считалось смертным грехом для шестнадцати лет.

Почему под столом? Знаете, под столом всегда полутемно и уютно, как в прохладной келье запрятанного в глухом лесу монастыря, тем более, когда вокруг – смех, громкая музыка и топот танцующих ног. Очень удобная дислокация для отдыха, поверьте… Можете даже попробовать при случае. Под столом ты как бы один, но, при желании, в любой момент можешь вернуться обратно, в компанию, напомнить о себе. Выползти этаким крокодильчиком.

Таня уронила вилку и заглянула в ее поисках под стол. Ее глаза расширились, она удивилась и – я это заметил – слегка испугалась. Схватила вилку и исчезла. А минут через пять, осознав всю прелесть моего убежища, решилась и нырнула ко мне. Там мы и познакомились, под столом.

Школьная подружка – черноглазая украинка Светка, переехавшая в наш город после аварии в Чернобыле, во время последнего свидания разговаривала раздраженным, повышенным тоном. Ее в очередной раз что-то во мне не устраивало. Понимаю. Всем сердцем, Светка, понимаю тебя, честное слово. Светка, Светка, Светка-конфетка! Целеустремленная и правильная комсомолка, похожая на дымящуюся, подготовленную к старту ракету, окончательно и бесповоротно нацеленную на скучную и перенаселенную добропорядочными гражданами орбиту. Мне оставалось либо лететь вместе с ней, либо отойти на безопасное расстояние. Увы, лететь я не мог – не проходил по конкурсу. Регулярно, подозреваю, что умышленно, заваливал все предлагаемые тесты. Для начала требовалось измениться в нужную Светке сторону. Я долго смотрел в ту сторону, упорно пытаясь разглядеть там хоть что-нибудь мало-мальски достойное внимания, но так ничего и не увидел, за исключением, пожалуй, сытой скуки, греющей дряблые варикозные ноги в пушистых тапочках. Меняться? Хм… Еще чего захотела.

Многие приложили руку и почти убедили меня в том, что я – «неправильный», поскольку презирал противные, как просроченные просвиры, типичные обывательские мечты: хороший, с преобладанием «пятерок», аттестат, поступление в престижный ВУЗ (произносится благоговейно и с легким придыханием), поиск не увлекательной, а приносящей как можно больше денег работы и многое, многое другое… Вот какие умные головы придумали для этого мира столько неинтересных занятий? Кто первым решил, что именно они должны превалировать в сознании человека, вытесняя оттуда куда более ценное и превращая людей, рано или поздно, в холодных и расчетливых киборгов?

(Скажу по секрету – я и сейчас презираю все эти, так и оставшиеся для меня пресными, занятия. За это неблагодарные года-верблюды время от времени брезгливо плюются в мою сторону и воротят высокомерные облезлые морды).

А Светке нестерпимо хотелось именно на ту орбиту. Но есть ли что скучнее определенной орбиты? Думаю, нет. Не слезешь с нее потом, никакого топлива не хватит. Не хочу.

Так что лети, Светка, лети… Удачи тебе в полете. Кыш!

Не только Светка, но и родители в коалиции с учителями пытались меня, как они лукаво выражались, – «спасти», болезненно прививая «их» представления о «нормальной» жизни. В такие моменты моя чуткая юная душа настораживалась, поджимала хвост и вертела мордой, разыскивая Луну, торопясь плеснуть в нее очередной порцией тоскливого воя. Время показало, что я не зря не доверял взрослым в некоторых, главных, как правило, вопросах. То, что произошло потом со всеми нами и с нашей страной, только убедило меня в правоте.

Что же вы наделали, черт возьми? Ну вас…

А мне тогда нравилось жить одним днем.

Вопреки жутким предсказаниям оракулов-родителей и жрецов-педагогов следующий день был не хуже, а иногда – намного лучше предыдущего. Учился я, к всеобщему удивлению, неплохо и чувствовал себя очень комфортно, невзирая на иногда наваливающиеся депрессии. Депрессии я ценил и считал платой, налогом, данью, если хотите, за право пусть немного, но отличаться от большинства окружающих.

Так вот, девушки, соответствующей моим представлениям о том, какой должна быть настоящая девушка, у меня не было, и Бог… Бог? Знаете, а вот и не Бог. А богиня, именно так, с маленькой буковки… Чуть манерная, слегка, как и полагается прекрасной даме, стервозная, но именно богиня подарила, опустила ко мне под стол Таню – высокую, гибкую зеленоглазую брюнетку с длинными, до попы, волосами и тонкой талией.

Представляете?

Расслабьтесь и даже не пытайтесь – такое сложно представить. Такое можно только пережить.

Не вылезая из-под стола, проговорили весь вечер. Тане на удивление легко удалось разговорить меня, хмурого и подражающего в то время траурному, молчаливому Цою. Болтали о школе, мистике, музыке, даже о свободе и перестройке, черт ее подери, болтали. Я то и дело ловил себя на мысли, что мне хочется до бесконечности смотреть в ее глаза и слушать ее голос.

Поздней ночью мы разошлись, обменявшись адресами и телефонами, прикоснувшись на прощание ладонями.

Иногда клочок бумаги, на котором написано несколько цифр, может служить билетом в другую жизнь. Но об этом просто не догадываешься в шестнадцать лет.

2

Через три дня выпал первый, липкий, обреченный на таяние снег. Подходя к школе, докуривая сигарету, я чуть не подавился дымом, заметив на крыльце Таню. Дыхание – перехватило. На ее плече висела большая зеленая сумка, в руке дымилась сигарета. Мы курили синхронно. Короткий кожаный плащик. На шее – хитрым узлом длинный красный шарф. Распущенные волосы украшены влажными снежинками – одним из самых прекрасных и самых недолговечных, созданных природой украшений для женских волос. Не поверив своим глазам, я даже не обрадовался, а, скорее, удивился. Подошел – вижу, смущается, молчит, глаза опустила…

Зря!

– Тань, привет… Что случилось? – не очень ровным голосом спросил я.

– Привет… Сашка, можно я у тебя поживу? – тоже как-то робко попросила она и покраснела.

– Поживешь? В школе? – Я улыбнулся, представив такую перспективу.

– Нет, дома… Шутишь? – усмехнулась она в свою очередь. – Я недолго, ты не бойся.

Не бойся?

Да… Да, это… Это было бы так здорово, но вот как отреагирует мама? Моя мама, она того, самых строгих, как дядя Онегина, правил. Они ведь даже не знакомы. Все это настолько странно, быстро и неожиданно… И это было бы очень здорово!

Тогда, молодой и глупый, я еще удивлялся чудесам. Сейчас меня можно удивить разве что их длительным отсутствием.

(Запомните – настоящие чудеса всегда немного странны, быстры и неожиданны.)

Мне стало жаль, что отец, который понимал меня куда лучше, вернется из рейса недели через две, а может, и позже…

А маме даже самое простое всегда виделось необычайно запутанным и сложным. Она безрезультатно уничтожила огромное количество бесценных нервных клеток в нелепой борьбе со мной… Борьбе по всем направлениям, начиная с неподобающего, по ее мнению, поведения и заканчивая поездками в Ленинград на концерты любимых рок-групп. Такая вот у меня мама – любое, самое ничтожнейшее, размером с микроб, событие, не вписывающееся в ее мировосприятие, чудится ей пятитонным динозавром.

(До сих пор, блин!)

– Ну, что? – поторопила меня Таня, шмыгнув носиком. – Решайся, Сашка… А то я замерзла. Давно тебя жду. Звонок скоро…

Голос, Боже, какой у нее приятный голос…

Я решился. И оказался бы полным придурком, если бы поступил по-другому. Любой на моем месте решился бы, если он, конечно, не идиот. Мне стало стыдно за подлые мысли, за то, что мог подумать о том, что скажет мама. Да пусть говорит, что хочет…

– Тань… – произнес я и умолк. Возникла пауза. Ненадуманная, естественная пауза. Недолгая, впрочем. – Таня, знаешь… Живи у меня, сколько хочешь, хоть всю жизнь. Ладно?

Она ответила поцелуем в щеку, и я чуть не свалился с крыльца от… От радости? Даже не понял толком от чего, но голова закружилась. В последний раз я чудом удержался на школьном крыльце во время очередной школьной драки, когда били кого-то из наших. А тут… Почти нокаут от чмока в щеку.

Сила!

Оставив верхнюю одежду в гардеробе, пошли в учительскую. Я постучал в дверь, приоткрыл и позвал Людмилу Георгиевну – классную руководительницу, замечательную учительницу, с которой нашему классу несказанно повезло. Людмила – обаятельная, добрая и мудрая коренная северянка средних лет. Мы любили ее и, может быть, поэтому называли не иначе как Любочкой, подарив, таким образом, второе имя. Любочка вышла в коридор, пробежалась взглядом по мне и пристально уставилась на Таню. Снова пауза, но такая ненужная, такая напрягающая, а посему быстро прерванная мною:

– Людмила Георгиевна, к нам родственница приехала, погостить… Пусть она у нас поучится? Недельку-другую… Ее зовут Таня.

– Родственница? – переспросила она, и ее черные, аккуратно выщипанные брови взметнулись вверх. – Саша, ты что? Нельзя так… Документы у вас есть? Из прежней школы? Да и не ко мне нужно обращаться по таким вопросам, а к директору.

– Документы?.. Документы, к сожалению, мы нечаянно оставили дома. Обещаю – сделаем, как надо, по всем правилам. Завтра. Тем более директор, вроде как, болеет… Пусть она просто посидит в классе? Вам что, жалко? – Про документы и не только я нагло врал, но не мог поступить иначе, так иногда бывает.

– Я просто посижу в классе. Тихонько… – жалобно попросила Таня.

На лице Любочки отразились смутные сомнения. Как-никак не первый год работает в школе. И не такое приходилось выслушивать, в том числе, и от меня. Но, подумав, она улыбнулась и разрешила Тане «просто посидеть в классе».

Ура, Людмила Георгиевна, спасибо!

Этот день стал одним из самых счастливых дней в школе… Да что там, это был самый счастливый день. Перед тем как войти в класс, я взял Таню под руку… И вот… Смотрите все, это – Таня. Поверьте, я произвел бы куда меньшее впечатление, если б катил перед собой тележку с миллионом долларов. Около тридцати пар глаз недоуменно уставились на нас. Девочки тут же зашушукались, а парни смутились. Светка, ставшая в одно мгновение моей бывшей девочкой, зарделась и вспыхнула, как энергоблок в Чернобыле. Сообразила, что к ней я беспардонно и окончательно повернулся задом.

Я возгордился? Да, но…

Это было переживанием сильнейшей эйфории, в которой была и радость, и волнение, и возбуждения, и… Славное содружество самых разных «и», слившихся во мне в неизведанное доселе чувство. И оно подсказывало, шептало горячо в ухо о то, что Таня не случайно вошла в мою жизнь. Я ощутил душой, что она на все сто подходит мне, и неумело молился ответственному за любовь ангелу, чтобы и Танино сердце тревожили похожие, а еще лучше – такие же чувства.

Попросив школьного друга Тимура пересесть, усадил Таню за нашу парту. После шести не замеченных уроков заболела шея, ведь каждую минуту я поворачивал ее на девяносто градусов, чтобы смотреть, смотреть, смотреть на Таню. Ей стало неловко от такого фонтанирующего внимания.

Танька, я не виноват, это шея окаянная, вышла из-под контроля. Хотя я не против, нет… В русском языке есть замечательное слово – «любование». Так вот, Танька, любуюсь я…

3

А дальше…

– Мама, это – Таня! – с порога представил я Таню, пытаясь как можно быстрее подавить нахлынувшие волны смущения, потенциально опасные для продуктивного ведения переговоров. – Можно она поживет у нас?

Признаюсь, мои дипломатические способности не выдерживают критики.

(До сих пор.)

И ничего удивительного не было в том, что мама замерла и перестала моргать. Лишь ровные ряды бигуди на ее голове шевелились от полного непонимания происходящего. Пока она не пришла в себя, я повторил просьбу еще и еще раз, попутно пообещав рассказать всё-всё, до мельчайших деталей… Все так необходимые ей подробности, но – позже. Мама рефлекторно приняла боевую женскую стойку «руки в боки», означающую, что такой вариант ее не устраивает, в результате чего опять пришлось врать и изворачиваться. Сам поразился, но такого навыдумывал, как в слезливом бразильском сериале… Нет, ну не прогонит же она нас, в самом деле…

Наверное, ангел любви тайными способами воздействовал на мамино сознание, но она не прогнала нас, а напротив – поставила на плиту обед. Я же провел Таню в свою комнату, обклеенную, как афишная тумба, заморскими плакатами. Сейчас я понимаю, что дело было не в ангеле. Просто мама… В общем, на то она и мама.

Таня рассматривала плакаты, на которых красовались размалеванные рок-монстры вроде Элиса Купера и Кинга Даймонда. Я включил музыку. Из больших динамиков пулями вылетали веселые мелодии «Sex Pistols», чей фирменный диск в желто-зеленом конверте, привезенный папой из Канады, был для меня чем-то вроде племенного тотема.

Отец привозил много пластинок. Перед каждым рейсом я скрупулезно составлял список из десяти-пятнадцати альбомов, зная, что пять-шесть точно найдутся в далеких портах. Правда, таможня не давала добро на ввоз некоторых, включенных в специальный список, групп и альбомов… Больше всего любили изымать «Iron Maiden». Подозреваю, что таможенников смущали яркие обложки с костлявым уродом Эдди. Но справедливости ради отмечу, что иногда и Эдди нехитрой контрабандой удавалось проникать на территорию СССР, чтобы безумно скакать по необъятным просторам нашей родины и вести подрывную деятельность среди таких же, как я, доверчивых малолетних лопухов.

За обедом мама устроила допрос.

Кто? Откуда? Сколько лет? Где родители? Где познакомились? Как учишься? Умножьте количество этих вопросов на пять. Это и будет более или менее реальная цифра пунктов Таниного прошлого, настоящего и будущего, о которых маме не терпелось разузнать.

Обжигаясь борщом, Таня поначалу пыталась юлить, отделываясь общими, мало что проясняющими фразами, потом незаметно для мамы прикоснулась рукой к моему колену, тяжко вздохнула и неожиданно выдала:

– Дома – проблемы жуткие. Я хочу пожить у вас, пожалуйста… Вопрос жизни и смерти.

Вот так – честно и искренне. Вопрос жизни и смерти. Что тут непонятного?

Мама не поверила и пустилась в нудные, так похожие на восточную музыку, рассуждения на тему «Тебя будут искать родители», но Таня уверяла, что искать ее никто и никогда не будет.

– Они у меня алкоголики, конченые люди. Измучили…

– Мама, – проговорил я, – мама… Она такая… Такая хорошая… и такая красивая!

(Мама, открой же глаза)

На маму Танина красота действовала слабо, что не могло не возмутить меня, свято верившего Достоевскому с его знаменитым утверждением про спасение мира. Впрочем, не о Достоевском надлежало думать, ведь от откровений про «родителей-алкоголиков» матери стало совсем не по себе. Да уж, только моя мама могла поверить, что Танины родители – алкоголики. Несмотря на строгий голос, до следователя ей так же далеко, как мне до Светкиной орбиты. Если б она умела сдерживать мешавшие рассуждению эмоции, обязательно обратила бы внимание на элегантность Таниной одежды. А то, как Таня ела и как разговаривала… Эх, мама-мама! Все эти давно подмеченные мной детали совершенно не увязывались с жизнью в семье пьяниц. Скорее, такое можно было сказать про меня.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8