Алехандро Ходоровски.

Психомагия. Воображение как основа жизни



скачать книгу бесплатно

На голове белый мотоциклетный шлем, похожий на большое яйцо.

Две белые гусыни. Я перерезаю им горло. Звучит музыка (электрогитары).

Птицы мечутся в агонии. Летают перья. Кровь брызжет на двух белых женщин. Транс. Танцую с ними. Ударяю их трупами птиц. Звуки смерти. Кровь.

(Предполагалось, что я обезглавлю птиц на колоде. Но когда я вошел в транс, какая-то неведомая сила заставила меня перервать им шеи голыми руками. Это было так же легко, как извлечь пробку из бутылки.)

Розовая женщина с ногами в горшке покачивает бедрами, а черная, как рабыня, покрывает ее тело медом.

Я разделываю птиц на колоде.

Женщина в серебристом платье с силой открывает и закрывает ножницы. Ах, этот звук металла!

Она передает ножницы двум белым женщинам, они начинают резать черный пластик.

Женщины кромсают мой костюм. Сапоги и перчатки приходят в негодность. Остатки костюма женщины срывают руками.

Мое тело покрыто бифштексами общим весом 20 фунтов. Они сшиты в виде рубашки.

Воя, женщины бросаются на красное мясо и раздирают его на маленькие кусочки, а потом отдают их женщине в серебряном платье. Большой серебряной ложкой она опускает мясо в кипящее масло. (Близость плиты и потных тел женщин вызывает электрические разряды.)

Каждый кусочек жареного мяса выкладывается на белую тарелку. Посуда с едой демонстрируется публике.

Теперь на мне штаны из черной кожи. Кожаный фаллос висит перпендикулярно полу. На запястьях и щиколотках у меня кожаные браслеты в честь Мачисты, итальянского Геркулеса. Концентрация. Ката карате.

Я беру топор и рублю на колоде свой кожаный фаллос.

Черная женщина танцует, подражая движениям марионеток, пока я разбиваю молотком белые тарелки.

Белые женщины танцуют без остановки. Устав, они садятся, принимая позу дзадзен.

Я беру металлическую раму. Медленно снимаю черную шаль с плеч палача. Ее кожа не разрисована. Грудь – упругая и здоровая, тело сильное.

Я поворачиваюсь к публике спиной и надеваю раму на шею.

Палач бьет меня хлыстом. Я прочерчиваю по ее груди линию красной губной помадой.

Следующий удар. Линия проходит от ее солнечного сплетения до влагалища.

(Первый удар был сильный, но этого было недостаточно. Я хотел дойти до неведомого мне до сих пор психологического состояния. Мне было необходимо истечь кровью, для того чтобы выйти за рамки своего «я», разрушить собственный образ. От второго удара на коже появился рубец. Затем палач потерял контроль. Она давно мечтала избить хлыстом мужчину. Она пришла в такое возбужденное состояние, что ударила меня изо всех сил. Рана заживала еще две недели.)

Женщина хочет продолжить мое избиение и сильно толкает меня. Я поворачиваюсь и падаю на пол с рамой на шее. (Я мог сломать шейные позвонки, но мое странное эмоциональное состояние замедляет время, как будто в фильме с замедленной съемкой.) Я колю ее в грудь, чтобы она успокоилась. Затишье.

Черная женщина приносит мне лимоны.

Ах, этот желтый цвет! Я раскладываю их по кругу и сажусь в центре на колени.

Ко мне подходит еле живой от страха профессиональный парикмахер, чтобы подстричь мне волосы.

Намазанная медом розовая женщина спускается с крыши автомобиля. Я танцую с ней.

Сексуальное томление, похожее на сновидение. Чулки женщины, кажется, символизируют все социальное лицемерие. Я снимаю их. По ее ляжкам стекает мед. Пчелы. Покорность женщины. Ее глаза полузакрыты. Она спокойно относится к своей наготе. Свобода. Очищение. Женщина становится рядом со мной на колени. Начиная с живота, я прилепляю к ее телу волосы, которые мне отрезают.

Я хочу, чтобы у публики создалось впечатление, что волосы на ее лобке растут, как лес, и распространяются по всему телу. Руки парикмахера парализованы от желания. Добрить голову мне должен палач.

Две модели Катрин Харли, весьма далекие от всего происходящего, панически боятся испачкать свои очень дорогие шелковые платья (арендованные специально для этого мероприятия). Они приходят и уходят, принося на сцену 250 больших буханок хлеба.

Мой мозг пылает. Я достаю из серебряного сосуда четырех черных змей. Сначала я пытаюсь прикрепить их к голове липкой лентой, чтобы они висели наподобие волос, но затем решаю расположить их у себя на груди. Струящийся по мне пот мешает это сделать.

Змеи обвивают мои руки как живая вода. Свадьба.

Со змеями на руках я преследую розовую женщину. Она спряталась в автомобиль, как черепаха в панцирь, и начала там танцевать. Женщина напоминает мне рыбу в аквариуме.

Я пугаю одну из моделей. Она бросает свой хлеб и отпрыгивает назад.

Один зритель смеется. Я бросаю модели хлеб в лицо. (Несколько дней спустя во время приема она подошла ко мне и сказала, что, получив удар хлебом в лицо, она почувствовала себя так, словно причастилась, словно это был не хлеб, а гигантская гостия.)

Вдруг наступило просветление: я вижу публику, сидящую в креслах. Одни почти парализованы, другие на грани истерики, третьи возбуждены, но все они неподвижны, их тела не участвуют в представлении, они до смерти перепуганы хаосом, который вот-вот их поглотит. Я должен бросить в них змей или заставить взорваться.

Я сдерживаюсь. Отказываюсь от скандала, который вызовет коллективная паника, я не ищу простых путей.

Спокойствие. Сила музыки. Усилители включены на полную мощность.

Я одет в брюки, рубашку и оранжевые ботинки. Цвет сожженного заживо буддиста.

Я выхожу и возвращаюсь с тяжелым крестом, сделанным из двух деревянных балок. На нем распят цыпленок: голова внизу, хвост наверху, лапы прибиты гвоздями, как у Христа. Я сделал это неделю назад, птица успела протухнуть. На кресте две таблички: на той, что внизу, надпись со стрелкой гласит «Выход наверху», а на верхней – «Выход запрещен». Я протягиваю крест серебряной женщине. Приношу другой. Две таблички-указателя: нижняя указывает наверх, верхняя запрещает выход.

Я передаю крест одной из белых женщин. Приношу еще один. Даю его другой белой женщине.

Обе женщины садятся верхом на кресты, словно это гигантские фаллосы, и начинают бороться между собой. Одна из них вставляет конец креста в окно автомобиля и начинает имитировать половой акт.

Я ставлю кувшин перед крестом. Распятый цыпленок колышется над головами зрителей. Кресты падают.

Я выбираю музыканта с самыми длинными волосами. Заставляю подняться. Он напряжен и скован, словно мумия. Я облачаю его в костюм папы. Надеваю ему на шею епитрахиль.

Женщины, встав на колени, открывают рты и как можно дальше высовывают языки.

Появляется новый персонаж: одетая в трубообразный костюм женщина, похожая на шагающего червя. С помощью этого костюма я хочу показать публике идею заплесневевшего «папского облачения». Папа превратился в камамбер.

Музыкант, подражая движениям священника, открывает банку фруктовых консервов в сиропе и кладет по половинке желтого персика в рот каждой женщине. Они его проглатывают с первого раза.

Облатка в сиропе!

Появляется беременная женщина. Живот сделан из картона. Папа видит, что у нее гипсовая рука. Он берет топор и разбивает конечность на тысячи осколков. Киркой папа вскрывает женщине живот (я должен следить, чтобы он ее не поранил на самом деле).

Священник запускает руки во взломанный живот и достает оттуда электрические лампочки. Женщина кричит, словно рожает. Она поднимается, достает из живота каучукового младенца и ударяет им папу в грудь. Кукла падает на пол. Женщина удаляется. Я поднимаю ребенка. Разрезаю ему скальпелем живот и достаю живую рыбу, она бьется в агонии. Музыка замолкает. Соло на ударных.

Рыба продолжает мучиться. Ударник потрясает бутылками с шампанским, пока они не взрываются.

Пена заливает сцену, от этого у папы начинается приступ эпилепсии. Рыба умирает. Ударник затихает. Я кидаю рыбу в публику. Присутствие смерти.

Все, за исключением меня, уходят со сцены.

Звучит еврейская музыка. Гимн, вызывающий страх. Время замедлилось.

Две громадные белые руки кидают мне коровью голову, весящую восемь килограммов. Ее белизна, влажность, глаза, голова…

Мои руки чувствуют ее холод. Я сам наполняюсь холодом и на секунду превращаюсь в коровью голову.

Я чувствую свое тело: труп в форме коровьей головы. Падаю на колени, хочу завыть, но не могу: у коровы закрыт рот. Я трогаю пальцами ее глаза. Мои пальцы скользят по мертвому глазному яблоку. Я не чувствую ничего, кроме того, что чувствует палец – спутник, вращающийся вокруг мертвой планеты. Я чувствую себя слепым, как голова коровы. Хочу видеть.

Я разжимаю голове челюсти. Вытаскиваю язык. Поворачиваю голову коровы с открытым ртом к полу, а свою, открыв рот, поднимаю.

Слышится вой, но этот звук издаю не я, а труп. Еще раз смотрю на публику. Она неподвижна, холодна, вся сделана из кожи мертвой коровы. Мы все – трупы. Бросаю голову в центр зала. Она становится центром нашего круга.

Входит раввин (это ему принадлежали белые руки, бросившие мне голову).

На нем черное пальто и черная шляпа, он носит белую бороду, как у Санта-Клауса. Ходит как Франкенштейн.

Раввин встает ногами на серебряный горшок. Достает из кожаного чемодана три бутылки молока и выливает их себе на шляпу.

Я трусь щекой о его щеку. У него белое лицо. Мы принимаем молочную ванну. Крещение.

Раввин берет меня за уши и страстно целует в губы, хватает меня за ягодицы. Поцелуй длится несколько минут. Мы дрожим, наэлектризованные. Кадиш.

Раввин рисует на мне две линии черным карандашом. Они идут от уголков рта до подбородка. Моя челюсть похожа на челюсть куклы-чревовещателя. Теперь раввин сидит на колоде. Одной рукой он опирается на мою спину так, словно хочет проломить ее, сломать мне позвоночник, забраться пальцами в грудную клетку и сжать легкие, чтобы заставить их кричать или молиться. Он заставляет меня двигаться. Я чувствую себя машиной, роботом. Меня одолевает беспокойство. Я должен перестать быть машиной.

Скольжу рукой у раввина между ног. Открываю ширинку. Засовываю туда руку и с необычной силой извлекаю свиную ногу, похожую на мое детское представление о фаллосе отца (в пятилетнем возрасте я думал именно так). Другой рукой я беру пару бычьих яичек. Складываю открытые руки в форме креста. Раввин воет так, словно его кастрировали. Он кажется мертвым.

Еврейская музыка становится более громкой и меланхоличной.

Появляется мясник, одетый в шляпу, пальто и перепачканный кровью передник. У него черная борода.

Он кладет раввина и начинает процедуру вскрытия: запускает свои руки в пальто, достает огромное коровье сердце. Запах мяса. Я прибиваю сердце и длинный моток кишок к кресту.

Мясник уходит. В подавленном состоянии я снимаю с раввина шляпу. Достаю коровий мозг и кладу себе на голову.

Я беру крест и кладу его рядом с раввином. Достаю из чемодана длинную красную пластиковую ленту и привязываю раввина к кресту с намотанными на него кишками.

Я приподнимаю всю конструкцию: дерево, мясо, одежду, тело и бросаю на рампу, которая опускается перед публикой. (Общий вес креста – 125 кг, но, несмотря на силу толчка, мужчина не получил ни одной царапины.)

Входят белые, черные, розовые женщины и женщина в серебристой одежде.

Они встают на колени.

Ожидание.

Входит новый персонаж – женщина, одетая в черный атлас, порезанный треугольниками, словно паутина. К ее костюму привязана надувная резиновая лодка трех метров длиной. Она напоминает огромную вульву. Оранжевый пластик надут воздухом. Дно лодки сделано из белого пластика. Он символизирует девственную плеву.

Танец. Женщина подает мне знаки. Когда я приближаюсь, она отстраняется. Когда удаляюсь – преследует меня.

Женщина взбирается на меня. Лодка полностью закрывает мое тело. Хватаю топор. Разрубаю белое дно. Вой. Разрезаю ткань и прячусь в лодке целиком. Я у женщины между ног, скрытый черным атласом. Из мешка, привязанного к ее животу, я достаю сорок живых черепах и кидаю их в публику.

Кажется, что черепахи появились из огромной вагины. Я бы сравнил их с живыми камнями.

Я начинаю рождаться. Крики женщины, дающей мне жизнь. Я падаю на пол посреди стеклянных электрических лампочек, осколков тарелки, перьев, крови, остатков фейерверков (пока мне брили голову, я зажег 36 фейерверков, по количеству моих лет), луж меда, кусочков персика, лимонов, хлеба, молока, мяса, лохмотьев, щепок, гвоздей, пота. Я возрождаюсь в этом мире. Мои крики похожи на звуки, издаваемые ребенком или стариком. Старый раввин с натугой делает крошечные прыжки вправо и влево. Привязанный к кресту, он похож на умирающую свинью. Раввин освобождается от связывавшей его пластиковой ленты. Уходит.

Женщина-мать подталкивает меня к черной женщине. Я поднимаю ее и отношу в центр сцены. Она складывает руки в форме креста. Труп-крест, черная краска намекает на кремацию. Это моя собственная смерть.

Женщина даровала мне жизнь и сама же сунула мне в руки смерть. Испачканный макияжем моей партнерши, я становлюсь полностью черным. Я похож на человека, побывавшего на пожаре.

Женщины привязывают нас друг к другу бинтами, меня и мою смерть. Я привязан к ней в районе пояса и шеи. Наши руки и ноги также связаны. Этот костлявый труп инкрустирован в меня, как эмаль. Мы похожи на сиамских близнецов, мы – один человек. Мы медленно танцуем, потом падаем на пол. Движения не принадлежат ни мне, ни ей, мы двигаемся одновременно и синхронно. Мы можем контролировать совместные движения.

Белые и розовые женщины обрызгивают нас мятным, черносмородинным и лимонным сиропами. Липкая жидкость – зеленая, красная, желтая – покрывает нас с ног до головы. Смешиваясь с пылью, она становится чем-то вроде глины.

Магма.

Начинает медленно опускаться занавес. Наши тела приникли друг к другу, как две колонны. Мы хотим подняться, но падаем.

Занавес опускается.

(Весь реквизит, использовавшийся во время представления, был брошен в публику: костюмы, топоры, сосуды, животные, хлеб, части автомобиля и т. д. Зрители дерутся за него, как хищные птицы. Ничего не осталось.)

Не знаю, расстроен ли я, что пропустил тот хэппенинг или, наоборот, рад…

Подожди, это еще не все! Пока публика обсуждала живых черепах, змей, бифштексы, волосы и так далее, я поднялся на сцену и сказал: «Обычно билет в театр стоит дорого, а зритель получает взамен мало. Сегодня был свободный вход, вы ничего не заплатили, а получили много. Сейчас полночь. Для последней части представления мне надо подготовиться. Это займет пару часов. Идите, попейте кофе и возвращайтесь в два часа утра».

Раздались аплодисменты, и публика вышла из зала. Через два часа театр был снова полон. Тогда я начал церемонию, ее мне подсказал Ален-Ив Лейауанк. Переодевшись в сшитый по моде двадцатых годов костюм, я стал брить лобок его молодой жены под звуки церковной музыки. На свое тело она налепила несколько фишек домино. Это был очень трогательный момент, атмосфера в зале была сродни атмосфере в церкви. Там была копия скульптуры Родена «Мыслитель», в которой мы пробили молотком дырки. Из головы мыслителя хлынула тушь. Затем мы выпустили в зал две тысячи птичек. К концу хэппенинга я чувствовал себя таким свободным и очищенным от себя самого, что даже не чувствовал, как птицы садятся мне на голову.


В чем заключался смысл этого представления?

Для меня это было словно подведение итогов, ритуальное жертвоприношение всего того, что столько времени было частью моей жизни. Этот хэппенинг не только вошел в историю, но и как бы подвел итог определенного этапа в моей жизни. После представления я был изнурен, обескровлен. Я много думал потом, анализировал свои чувства. Я все время видел, что вокруг меня бродит призрак мрачного разрушения и, как никогда, чувствовал, что театр должен стремиться к свету. Тем не менее я всегда говорил себе: «Не забывай, что цветок лотоса вырастает из ила». Нужно исследовать болото, дотронуться до смерти и грязи, чтобы подняться к чистым небесам. С этого момента я стал сторонником светлого, целебного и освобождающего театра. Я понял, что должен идти в противоположную сторону и пришел к идее театра-совета. Если кто-нибудь хотел выступить в театре, я говорил ему: театр – это магическая сила, личный непередаваемый опыт. Он принадлежит не актеру, он принадлежит всем. Достаточно одного решения или даже намека на него, чтобы эта сила изменила твою жизнь. Приходит пора, и человек перестает ходить по кругу и вырывается из цепей ошибочного самовосприятия. В мировой литературе важное место занимает тема двойника, который понемногу вытесняет человека из его собственной жизни, занимает его любимые места, завладевает друзьями, семьей, работой, превращая человека в парию или, согласно некоторым версиям этого мифа, убивая его. Что касается меня, я убежден, что мы и есть двойники, а не «оригинал».


Вы хотите сказать, что мы идентифицируем себя с персонажем, который на самом деле карикатура на наше внутреннее я?

Абсолютно верно. Наше самовосприятие…


Другими словами, идея, что человек делает себя сам…

Да, наше эго (не важно, как мы назовем эту часть нашей натуры) не что иное, как бледная копия, приблизительный образ нашего внутреннего «я». Мы идентифицируем себя с нелепым, иллюзорным двойником. И вдруг появляется «Оригинал». Хозяин возвращается на свое законное место. В этот момент «я», которое ограничивали, чувствует себя преследуемым по пятам смертью, что действительно так. Потому что «Оригинал» поглотит двойника. Во время процесса идентификации с двойником люди должны понимать, что этот захватчик не кто иной, как глубинная природа человека. У нас нет ничего, все принадлежит «Оригиналу». Наш единственный шанс – что появится «Другой» и устранит нас. Мы станем не жертвой этого преступления, но его соучастниками. Речь идет о священном жертвоприношении, во время которого человек полностью и без грусти передает себя хозяину…


Говоря вашими словами, театр может помочь человеку вернуться к «оригиналу»?

Принимая во внимание то, что мы живем под гнетом самовосприятия нашего собственного представления о себе, почему бы не попробовать принять абсолютно противоположную точку зрения? Например, завтра ты будешь Рембо. Ты встанешь как Рембо, почистишь зубы, оденешься, как он, будешь думать, как он, ходить по городу, как он. В течение недели, двадцать четыре часа в сутки, и никто (включая друзей и близких, которым ты ничего не объяснишь), никто, кроме тебя самого, не будет знать, что ты поэт. Ты будешь автором-актером-зрителем, представляющим не на сцене, а в жизни.


Если я правильно понял, вы поначалу объясняли эту теорию тем, кто приходил к вам за советом, а потом составляли для них программу…

Точно! Эта программа состояла из поступка или серии поступков, которые следовало совершить в течение определенного времени: за пять, или двенадцать часов, или за сутки… Эти программы разной степени сложности разрушали тот персонаж, с которым человек себя идентифицировал, и восстанавливали его связи с его настоящей природой. Одному атеисту я приказал стать на несколько недель праведником. Равнодушной матери велел на протяжении столетия изображать материнскую любовь. Судье велел переодеться бродягой и просить милостыню перед террасой одного ресторана. Он должен был доставать из своих карманов пригоршни стеклянных кукольных глаз. Таким образом я создавал персонаж, способный влиться в повседневную жизнь и улучшить ее. Именно тогда мои театральные изыскания понемногу обрели целебную силу. Из постановщика я превратился в театрального советчика, который подсказывал людям, как им сыграть свою роль в комедии существования.


Признаюсь, что отношусь несколько скептически к результатам такой театральной терапии, хотя сама по себе идея очень занятная. Как равнодушная мать могла согласиться играть роль любящей матери в течение всей своей жизни?

В первую очередь не забывай, что все мои клиенты страдали от диктата своего двойника. Они приходили ко мне, потому что плохо себя чувствовали и догадывались, что внутри них скрыт абсолютно другой человек. Таким образом, процесс основывался на их реальном желании измениться. Например, равнодушная мать очень мучилась, оттого что не может полюбить своего сына так, как он заслуживает. Кроме того, я верю в силу подражания, в силу слова. Праведник будет делать успехи, подражая Иисусу Христу. Почему же уставший от своего безбожия атеист не может начать изображать праведника?


Действительно, почему бы и нет? Но ведь это не так просто – день ото дня жить такой жизнью. Это все равно, что посвятить себя духовным практикам…

Верно. Но если благодаря этому процессу мать станет чуть менее равнодушной, а атеист сделает шаг в сторону веры, разве это будет не чудесно?



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27