Алехандро Ходоровски.

Психомагия. Воображение как основа жизни



скачать книгу бесплатно

Бывший актер, человек панический, не участвует в этих играх и полностью устраняется от персонажа. Человек панический пытается постичь себя в ходе «эфемерного представления».

Драматурги любят прятать одну пьесу внутри другой, и частенько на фоне одной сцены разыгрывается другая, одни актеры выступают перед другими.

Человек панический по горло сыт тем, что в повседневной жизни всякий паяц изображает кого-то другого, он полагает, что миссия театра и состоит в том, чтобы люди перестали наконец воображать себя персонажами, разыгрывающими роль перед другими персонажами, и смогли бы приблизиться к себе настоящим.

Этот путь противоречит традициям театральных школ прошлого – вместо того чтобы идти от своего внутреннего «я» к персонажу, как это делалось раньше, человек панический старается отойти от «персонажа» (сделаем уступку этим клоунам, назовем его так) и приблизиться к тому существу, что прячется у него внутри. И вот это существо, этот «другой», пробуждающийся во время панической эйфории, и есть настоящее, живое, практически ничем не ограниченное создание, а не марионетка из лжи и скупых описаний драматурга. Эйфория «эфемерной паники» ведет к целостности, к высвобождению скрытых сил, к состоянию благодати.

Подводя итог, скажу: «панический» человек не прячется за другими персонажами, а пытается найти собственный способ самовыражения. Он не хочет быть лживым эксгибиционистом, он – поэт в состоянии транса, и когда мы говорим «поэт», мы имеем в виду не застольного рифмоплета, а гиганта мысли – творца.


Как вы воплощали этот манифест?

Я стал творить театральное действо, радикально отличающееся от всего, что было раньше. Зрители-актеры в нем должны были играть свою собственную драму, используя сокровенное внутреннее знание. Так начался для меня священный и почти исцеляющий театр. Очень быстро я обнаружил, что хотя мне удалось сильно поколебать традиционную форму, пространство и отношения между зрителями и актерами, мои изменения не коснулись времени. Я все еще цеплялся за идею, что спектакль должен быть отрепетирован и сыгран бесчисленное количество раз. В США только-только возникла концепция хэппенинга, а я у себя в Мексике уже изобрел то, что назвал эфемерной паникой. Суть заключалась в том, чтобы подготовить спектакль, который будет сыгран только один раз. В нем следовало использовать недолговечный реквизит: дым, фрукты, желатин, живых животных, а само действо должно было быть таким, чтобы его ни при каких условиях нельзя было повторить. В общем, я хотел, чтобы театр не пытался больше ловить и фиксировать, чтобы перестал тяготеть к неподвижности и смерти, а вернулся бы к тому, чем он был когда-то, к мимолетности, недолговечности, к уникальности и неповторимости каждого мгновения. Именно такой театр подобен жизни, ибо в жизни, как говорил Гераклит, никто не может дважды войти в одну и ту же реку. Поставить такое действо означает довести театр до грани, до пароксизма, до пика театральности.

И благодаря этим хэппенингам я словно бы заново изобрел театр и его терапевтический потенциал.


Как вы готовили свои хэппенинги? Из каких ингредиентов?

Для начала я выбирал место, это могло быть все что угодно, кроме театра.

Например, Академия художеств, психиатрическая лечебница, санаторий, школа для людей с синдромом Дауна… Выбирал место и проводил там представления.


И вам разрешали устраивать панику в этих местах?

О да! Это-то и чудесно в Мексике! Там не существует понятия дисциплины, и ты можешь устраивать подобные выходки. Один раз мы поставили замечательный балет на кладбище. Это было очень сильно – живые, танцующие среди мертвых. Затем, разобравшись с местом, я собирал группу людей, жаждавших самовыражения. Это были ни в коем случае не актеры, а просто люди, готовые бесплатно выступить перед публикой. Так я создавал условия для «эфемерного» спектакля.


«Эфемерное» в ваших устах звучит, как «грандиозное», такое ощущение, что вы готовились к пышному празднеству. Откуда вы брали деньги на это?

А у меня никогда не возникало проблем с деньгами. Да, я считал, что эфемерная паника должна быть именно праздником. А когда кто-то устраивает праздник, он не берет с гостей платы за еду и напитки. Как я собирал деньги… либо у меня случались авторские отчисления, либо я ставил – в основном под псевдонимом – что-нибудь классическое. У меня, как у Гурджиева, никогда не было финансовых сложностей, что на самом деле удивительно, учитывая мой образ жизни! А кроме этого, я верю в чудо, вернее, в закономерность: если мои намерения чисты и я делаю то, что должен, деньги так или иначе появятся. Может быть, я никогда не разбогатею в полном смысле этого слова, но у меня всегда есть необходимые на данный момент средства. Стоило мне обзавестись деньгами, и я вкладывал их в хэппенинги. Я спрашивал у какого-нибудь знакомого, что бы ему хотелось выразить, и предоставлял ему возможность для этого. Такой способ проводить хэппенинги сам по себе имеет терапевтический эффект. Кроме того, для меня это была манера устраивать, как и прежде, поэтические акты, о которых мы с тобой уже говорили.


Что вы вынесли из этих хэппенингов?

Я обнаружил, что люди совершают во время акций то, что никогда не посмели бы сделать в нормальных обстоятельствах. А когда предоставляешь им реальную возможность сделать это в благоприятных условиях, практически никто не колеблется. Если бы я тебя спросил, что бы ты хотел сделать публично, я уверен, что ты ответил бы сразу же, а если бы я создал для этого условия, ты был бы счастлив принять участие в игре…


Ну…

Приведу несколько примеров. В шестидесятых годах я основал группу «Паника», в которую вошли не актеры и артисты, а просто энтузиасты-нонконформисты, ищущие возможность самовыразиться. Собрав их на центральном дворе школы Сан-Карлос, я предложил подумать, что бы им хотелось сделать, а я тем временем поищу возможности это реализовать. К нашему движению в то время присоединился знаменитый художник Мануэль Фельгерес. Он решил устроить публичную казнь курицы, а из ее крови и кишок создать абстрактную картину, в то время как его жена, одетая в нацистскую форму, пожирала кукурузные лепешки с курятиной.


Экий образец хорошего вкуса… Очень тонко. У вас много примеров такого рода?

Сотни! Одна девушка захотела танцевать обнаженной под африканские ритмы, и чтобы бородатый мужчина в это время покрывал ее тело пеной для бритья. Другая пожелала появиться в образе классической балерины, в пачке, но без трусов и помочиться, изображая умирающего лебедя. Один студент, будущий архитектор, раздобыл манекен вроде тех, что стоят в витринах, и разрубил его топором от живота до гениталий (до того места, где у него были бы гениталии, не будь он манекеном), а потом извлек из дыры связку колбас и вытряхнул сотни стеклянных шариков. Другой студент переоделся в своего преподавателя математики и принес большую сумку, набитую яйцами. Он без передышки сыпал алгебраическими формулами и одновременно методично, одно за другим, разбивал яйца о собственный лоб. Третий притащил большой белый железный горшок и несколько литровых бутылок молока. Он взобрался на горшок с ногами и, поливая себя молоком из бутылок, принялся декламировать стишок из тех, что всегда читают в День матери. Длинноволосая блондинка в черных чулках с жемчужинками на щиколотках ковыляла на костылях и кричала во все горло: «Я невиновна! Я невиновна!» Она вытаскивала из-за пазухи куски сырого мяса и швыряла его зрителям. Потом уселась на детский стульчик, и парикмахер обрил ее под ноль. Напротив нее стоял автомобиль, набитый безглазыми и безволосыми кукольными головами всех размеров. Взвизгивая «Это я! Это я!», бритая блондинка принялась забрасывать ими зрителей. Юноша в смокинге с натугой вытолкал на середину сцены ванну, накрытую покрывалом. Судя по немалому весу, ванна была не пустой. Юноша вышел и тут же вернулся, неся на руках девушку в свадебном платье. Потом он сорвал с ванны покрывало – ванна оказалась полна крови, – и начал ласкать невесту, ее грудь, бедра и ноги, пока наконец, возбудившись до крайности, не уронил ее в кровь. Тут же он взял живую змею и принялся тереть ею невесту, а невеста пела оперную арию. Еще одна, необыкновенно привлекательная женщина, эдакая голливудская вамп, одетая в длинное облегающее золотое платье, вышла, поигрывая большими ножницами. Со всех сторон к ней ползли смуглые мужчины с огромными бананами в руках. Громко хохоча, красотка срезала бананы ножницами…


Да, примеров немало. Кое-кто увидел бы в этих описаниях недурную коллекцию призраков… Вы говорили о целебной силе этих представлений, но не было ли тут опасности скатиться прямиком в эксгибиционизм?

В те времена в Мексике запрещалось совершать публичные действия, имеющие откровенно сексуальный подтекст. Мне не нужны были конфликты с правосудием, так что я контролировал происходящее и отказывал в участии тем, чьи выходки могли расценить как преступления против нравственности. И еще я старался держаться подальше от наркотиков. Но хочу подчеркнуть: мои ограничения распространялись только на это. Как-то один полоумный сожрал на сцене живого голубя. Ажиотаж, обмороки, возмущенные статьи в газетах… Но посадить меня – как это неминуемо произошло бы, если бы речь шла сексуальном скандале, – не могли. Все прочее было разрешено, все, кроме секса.


Это вы говорите о внешних ограничениях, о законах страны. А если бы их не было?

В США хэппенинги частенько выливались во что-то вроде оргий, участники курили марихуану, ласкали друг друга… Меня неоднократно приглашали присоединиться, но я всегда отказывался, я давно понял, что эта дорога никуда не ведет, там тупик. Это просто скрытая форма порнографии, а порнография деструктивна, и вместо желанного освобождения мы попадаем в новое рабство.


Давайте вернемся к истории о стручке перца и бабочке. Если хэппенинг – это действие, а не противодействие, то где проходит та грань, за которой осознанная акция превращается в потерю контроля, и на волю вырываются демоны, готовые нас пожрать?

Грань очень, очень тонка, в этом-то и кроется опасность такого рода практик. Внезапно я обнаружил, что окружен людьми, понимающими под хэппенингами исключительно вандализм и порнографию. Я не стал поддерживать их в их желании принять участие в моих акциях. Опыт поэтических актов, полученный мной в юности, научил меня стремиться к позитиву. Сложно объявнить, что такое «позитив»… Можно сказать, что позитив не противоречит жизни и ее проявлениям, тогда как «негатив» – это все, что связано со смертью и разрушением. Тонкость же вот в чем: целебный театральный акт сам по себе требует вступить в общение со всем тем темным и насильственным, постыдным и подавленным, что прячется в человеке. Сколь бы позитивна ни была цель, любой акт несет с собой определенный «негатив».

Застаиваясь внутри нас, эта черная энергия, эти разрушительные силы подтачивают нас изнутри, и наша задача – не дать им вырваться наружу, а найти способ «проветрить» их и изменить. В этом и заключается алхимия театрального акта – он превращает тьму в свет.


Какую, не побоюсь этого слова, гигантскую ответственность вы на себя брали! Вам не казалось, что вы рискуете, играя в ученика чародея?

Уже нет. Конечно, я рисковал и рискую, просто потому что опасность – это часть жизни. Если люди желают жить, скрючившись в своем маленьком мирке, нимало не интересуясь, как в нем все устроено, бессмысленно навязывать им хэппенинги. Лучше остаться дома и посмотреть телевизор. Но сейчас я предлагаю свои знания, я опираюсь на свой опыт, накопленный за десятилетия, а тогда, в Мексике, у меня этого опыта еще не было. К тому же в то время я выступал не как целитель, а как артист, человек театральный в поисках самовыражения. Другое дело, что по ходу моих изысканий я обнаружил целебное воздействие театрализованных акций на их участников. Но это был побочный эффект, приятное дополнение. Не следует вырывать мои тогдашние опыты из контекста. Хотя сейчас, оглядываясь назад, я признаю, что совершил в то время некоторое количество ошибок. Например, сегодня прилюдное поедание голубя кажется мне вредной и тлетворной выходкой. Но я и сам не ожидал ничего подобного! Я и представить себе не мог, что тот человек способен на такое, он никогда мне не говорил, что у него на уме. Когда я увидел, что он принес живое существо, я забеспокоился, мне сразу показалось, что это чересчур… Да, то было безумное время, и я был безумцем. Но ведь человек мудреет, учась на собственном сумасшествии.


А вы никогда не боялись потерять контроль над теми силами, что вы пробудили? Ни разу не случалось, что эфемерная паника перешла в панику настоящую?

(Смеется.) Можно сказать, что несколько раз я был близок к потере, но меня все время хранили какие-то таинственные силы. Помню, на меня произвело сильнейшее впечатление, когда Джерри Ли Льюис поджег в конце концерта пианино. Это навело меня на мысль тоже поджечь пианино в ходе представления и спровоцировать панику. В другой раз, в Американском центре в Париже – эта акция вошла в историю, – я хотел вынести на сцену корзину с живыми змеями, чтобы бросать ими в публику. Можешь себе представить, какой конец света наступил бы тогда? Но какое-то шестое чувство подсказало мне отказаться от моего замысла. Глазами души я увидел страшную панику в зале, сердечные приступы, люди толкаются, бегут к выходу, затаптывают упавших… Кажется, я избежал настоящей катастрофы.


Расскажите, пожалуйста, о каком-нибудь хэппенинге, который все-таки вышел за установленные вами рамки и стал для вас своего рода инициацией.

В те времена я был молод и довольно хорош собой, и у меня было некоторое количество обожательниц. Четыре из них решили разыграть странную сценку. В Мексике принято запивать текилу острым томатным соком, он называется сангрита[10]10
  В переводе на русский язык – «кровушка». (Прим. перев.)


[Закрыть]
. Поэтому на стол всегда ставят две бутылки – одну с текилой, другую с сангритой. Девушки поднялись на сцену и поднесли мне текилы. Когда я отпил из бутылки, пришел врач, взял у каждой немного крови и слил ее в стакан. Теперь мне подали стакан со словами: «Выпей же сангриты, выпей сангриты из вен твоих учениц». Меня отчетливо встряхнуло, для меня это было чересчур, и вместо того чтобы приложиться к стакану, я пустился в долгие рассуждения о хлебе и вине, о приобщении крови Господней и тела Христова, о Тайной вечере, но внутри меня все отчетливее звучал въедливый голосок, твердивший, что если уж мне достало мужества организовать эти хэппенинги, я должен иметь мужество, чтобы пожинать плоды рук моих. В конце концов я решился, но когда я захотел омочить губы в крови, оказалось, что она уже свернулась! Как я мог отказаться от участия в свобственном хэппенинге, я – создатель эфемерной паники? В общем, мне пришлось не выпить, но съесть кровь моих учениц…

Да, мои акции можно назвать скандальными или чрезмерными, но это действительно были своеобразные иницации, ритуальные посвящения. Они заставляли, пусть и на мгновение, переступить через влечение и отвращение, через культурные устои, через понятия красоты и уродства.

Эти женщины загнали меня в угол, и мне пришлось оставить рассуждения и теории. Для меня это был урок. Должен признать, что не все мои акции были достаточно продуманы, но ведь я в ту пору экспериментировал и всякий раз словно бы заново входил в клетку с тигром.


Из-за ваших хэппенингов репутация у вас была самая противоречивая.

Да, я вызывал очень жаркие споры. Ко мне приходило множество писем, и разброс был невероятный – от дифирамбов до прямых оскорблений и угроз. Можно сказать, я спровоцировал переворот в театральном мире Мехико. Оттуда я отправился в Париж, где провел незабываемый хэппенинг в Американском центре.


Давайте поговорим об этом, насколько я понимаю, для вас это был апофеоз, судорожный и очищающий акт.

Да, это было гигантское торжество, празднество, где темные силы вылезли из всех щелей, чтобы при свете дня бороться с лучезарными силами. Битва между ангелами и демонами, ритуал, исполненный мудрости и безумия… Этот панический спектакль не был чистой импровизаций, я тщательнейше его подготовил. У меня уже был некоторый опыт, я больше не бродил в потемках, я рисковал сознательно, полностью отдавая себе отчет в происходящем. Я готовился к акции и понимал, что иду к смерти, к той последней черте, переступив которую я должен погибнуть или измениться. Речь шла не о развлечении, не о легкой интеллектуальной мастурбации перед избранной публикой, ничего общего с авангардистскими выдумками, порождением усохших мозгов некоторых псевдоартистов! В те времена я так же мало беспокоился о них и об их мнении, как сейчас – о носителях так называемой духовности и о том, что обо мне думают вечно перепуганные люди, ищущие в низкосортной нирване убежища от житейских страстей и от панической составляющей мира. Я не собирался делать маленький, симпатичный, оригинально-смелый спектакль, чтобы потрафить модным критикам, я был намерен спросить с себя за все, полностью обнажиться, поставить на карту жизнь и смерть, сумасшествие и мудрость, совершить ритуальное жертвоприношение.


И как это происходило?

В первой части я использовал произведения Топора, Аррабаля и Алена-Ива Лейауанка. Топор сделал для меня четыре рисунка, и я поставил по ним балет. Танцовщики из труппы Грасиэлы Мартинес были одеты в белые холщевые костюмы, разрисованные Топором, персонажей вырезали из дерева, и перед зрителями на черном фоне поэтапно свершалось таинство инициации совсем молоденькой девушки: первая пара чулок – их привезла в маленькой тележке безногая старушка, первая пара туфель, первый бюстгальтер (два чаплиноподобных типа, вздымая клубы белой пыли, набросились с пинками, тычками и колотушками на огромную гипсовую грудь), первая губная помада, первые драгоценности.

Аррабаль дал мне четырехстраничный сценарий комедии. Это была история принцессы, влюбленной в принца с собачьей головой, а потом бросившей его ради принца с головой быка. В этой сцене я выпустил на пол несколько тысяч цыплят. Цыплята пищали, производя невообразимый шум, а принцесса ласкала и мастурбировала бычий рог, пока из него не вырвалась струя сгущенного молока.

Эти две первые части по моей задумке должны были составить комико-поэтический пролог «Сакраментальной мелодрамы». На спектакле присутствовали некоторые знаменитые североамериканские поэты бит-поколения, в частности, Ален Гинзберг и Лоуренс Ферлингетти. Ферлингетти находился под таким впечатлением от увиденного, что попросил меня дать описание сакраментальной мелодрамы для его «Сити Лайтс Джорнэл», предварив материал небольшим разъяснением. Статья была опубликована в Сан-Франциско в 1966 году. Этот текст, написанный по горячим следам, лучше отражает все сумасшествие и красоту эфемерной паники, чем мои сегодняшние воспоминания. Сейчас я тебе его прочту.

Цель театра – провоцировать происшествия.

Он должен основываться на том, что до нынешнего дня мы называли ошибками, – на эфемерных происшествиях. Приняв эфемерную природу театра, мы поймем, что отличает его от других видов искусства, его суть. У других искусств есть объективные результаты: записи (текстовые и звуковые), полотна, книги. Время очень медленно стирает их. Театральное представление в свою очередь не должно целиком занимать даже одного дня жизни человека. Только родившись, оно должно немедленно умереть. Единственные изменения, порожденные представлением, должны касаться людей и отражаться на их психике. Если цель других искусств – создание произведений, то цель театра – непосредственное изменение человека. Если театр не есть наука о жизни, он не может быть искусством.

Сакраментальная мелодрама
Эфемерная паника, представленная 24 мая 1965 года на Втором фестивале свободы самовыражения в Париже

Со сцены убраны все веревки, декорации и т. д. Другими словами, она пуста. Голые стены.

Все выкрашено в белый цвет, даже пол.

Черный автомобиль (в хорошем состоянии). Стекла разбиты, внутри автомобиля можно хранить вещи, использовать салон как гардеробную, как место для отдыха и т. д.

Две белые коробки, на них лежат белые предметы.

Колода для рубки мяса, маленький топорик.

На электрической плите стоит банка с кипящим маслом. Перед поднятием занавеса помещение сильно окуривается ладаном.

Все женщины с обнаженной грудью.

Две из них лежат на полу. Они с головы до ног выкрашены белой краской.

Другая женщина, выкрашенная в черный цвет, сидит на крыше автомобиля. Рядом с ней – женщина, выкрашенная в розовое. Обе окунули ноги в маленький серебряный горшок.

Женщина, одетая в длинное серебристое платье с волосами, уложенными полумесяцем, опирается на два чемодана. Ее лицо (даже нос и рот) закрывает маска. Две прорези в платье открывают ее соски, сквозь еще одну виден пушок на лобке. Женщина держит пару больших серебряных ножниц.

Еще одна женщина одета в капюшон палача, большие кожаные сапоги и тяжелый пояс. В руках она держит хлыст. Ее грудь прикрыта черной шалью.

Рок-н-рольная группа: шесть молодых людей с волосами до плеч.

Употребление наркотиков разрешено только музыкантам.

Рампа объединяет сцену с залом. Используемые во время спектакля предметы и одежда будут брошены в зрителей.

Внезапно с грохотом поднимается занавес. Спокойствие перед бурей.

Появляюсь я, одетый в костюм из сверкающего черного пластика: на мне штаны вроде тех, что носят дворники, резиновые сапоги, кожаные перчатки и очки в толстой пластиковой оправе.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27