Юз Алешковский.

Собрание сочинений в шести томах. Том 5



скачать книгу бесплатно

© Юз Алешковский, 2017

© Александр Дунаенко, дизайн обложки, 2017


ISBN 978-5-4483-7444-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Моргунов – гримёр из морга

Разрешите рассматривать настоящий протокол задержания не только в плане трагически добровольного самораскола моей личности, но как чистосердечную линию самозащиты на будущем судебном заседании по делу, которое незаслуженно возглавляю, то есть иду первым и последним, подобно Карлу Марксу в одноименном преступном Учении.

Не я же, в конце-то концов, а он вкупе со своим Фридрихом устроил шурум-бурум в одной отдельно взятой стране, следовательно, затем уже инициировал происшедший кладбищенский казус, вскрывший гнойно-кровавый фурункул на проблеме захоронения людей русской национальности и прочей дружбы народов, включая сюда неразрешимый еврейско-арабский сионизм Ближнего Востока.

Повторяю: не я должен идти первым и больше всех за это получать, а тот же Ленин. Поэтому отдадим должное Сталину; само собой примыкает к вышеуказанным деятелям Никита, а венчает таковую шеренгу отечественных наших корифеев Горбачев, потому что именно при нем цена на могило-глину особо пейзажированных надгробий и иные похоронные услуги поднялась на небывалую для покойников, ихних дружков и рыдающих родственников планку высоты. Тут, между нами девушками, господа юристы, Америке с Европой, сами знаете, что надо нецензурно делать тыщу лет, чтоб перепрыгнуть огромные наши общеисторические недостатки.

Дрожь пробирает, когда вспомнишь начало перестройки. Плевать я хотел на митинговые говорильни – люди мыло начали варить из бездомных кошек, собак и даже крыс, а дефицитно дорогие гробы для простонародного покойника зачастую приходилось бедным людям замастыривать из досок гардеробов, буфетов, стенок и книжных полок или же разбирать на части палатки в ЦПКО имени Горького.

Суммируя, скажу так: категорически не согласен возглавлять скамью подсудимых. Наоборот, если б не я, то ничего не выплыло бы наружу, большинство слабообеспеченных и преждевременно померших граждан пришлость бы помещать не в официальные могилы, а, допустим, в кадки с цветами или под клубничными грядками приусадебных участков.

Показывать голую свою правду начну в данную партией народу оттепель с того, что конкретно начал существовать на этом свете с пятого марта 1953 года в роддоме Рыбинска, он же бывший Андропов, пока эту больную почку Русской революции не удалили с берегов нашей великой реки в положенное ей ничто, верней, в урну с прахом морального кодекса строителя коммунизма. Перехожу к немногословным азам непосредственной истории болезни своего закононепослушания.

Суд просто обязан учесть, что при рождении был я натурально обморожен, в отличие от тех, кто превратился в отморозков, несмотря на вышеупомянутую оттепель всей нашей системы, воцарившейся на месте матушки-России, доведенной в 17-м до крайнего оледенения загадочной души русского народа.

Дело было так, хотя незаконно подследственному человеку спешить некуда – мне срок уже идет к свободе.

Прохиндейский персонал роддома устроил бурные продолжительные рыдания в связи с временным уходом от нас симпатичного грузина, он же Сосо, он же Кабо, он же корифей всех полководцев и времен.

Все, включая рожениц и, следовательно, младенцев, жрали целый день казенный спирт в честь всенародного Муму, как высказался дед Мазай насчет помершего поэта Некрасова.


Замечу, что назначением спирта испокон веков являлся прямой обмыв акушерского инструментария, извлекавшего в жизнь страны новых людей, а вовсе не обмывание культа личности, который недавно перешел в культ черной наличности, но до этого успел сгубить, сука такая, три десятка лимонов крестьян, рабочих, интеллигентов и командный состав всех родов войск.

Так что, поминая дежурно-обмывочным спиртом подохшего, а может, и дружно замоченного всем политбюро классика вопросов языкознания ленинизма, вся эта гнилая клятва Гиппократа в белых халатах продержала младенца, конкретней говоря, лично меня, под открытой форточкой в течение двух часов. Вот чем обернулась для тельца младенца дата смерти второго основоположника исторических страданий нашей бывшей сверхдержавы.

Настойчиво повторяю: Моргунов ни в коем случае не является отморозком столичного значения, хотя заимел после той всенародной смерти аллергию на зимние сквозняки, презрение к роддомам, а также душевную обиду и резкий мозговой протест в сочетании с тягой к самоотогреву спиртом бесплатной медицины. С тех же самых пор ненавижу поминки по руководителям государства в номенклатурном ранге вождей народа. Особенно мстительные чувства питаю к рукоприкладству вытрезвителей, потому что моего родного папашку потоптала похоронная давка у винно-водочного заведения в честь отца и учителя дружбы на-родов, которая трагически была развалена на пьянке в Белой Пуще. Избитого отвезли не в больничку, а отдали в руки бригады маркизо-десадов, где его, то есть папашку, хватил инфаркт от обширного возмущения личности.

Это я все к тому, что в первые же часы своей жизни впитывал с молоком матери смягчающие вину обстоятельства и теперь вот вновь сбиваюсь на гневный ропот против возглавления этого дела моим недобрым, тут уж ничего не поделаешь, именем.

Если хотите знать, я с такой тухлой геной в истории болезни должен был стать многосерийным Чикатилой, а я стал всего-навсего фармазоном народно-погребальной медицины в период размножения рэкета, приватизации, психболезней, проституции, пидарасов всех мастей обоего пола и зверского накопления капитала.

Перед тем как перейти к леденящим и одновременно веселящим душу обстоятельствам показаний по данного делу, хочу в двух словах изобразить свое детство.

Без детства мы с вами превратимся в буржуазную демократию и не сделаем ни шага вперед к моей частично криминальной юности, а тем более к окончательно преступной зрелости в настоящее время.


Личное мое детство полностью было лишено внимания партии и правительства, которым в то время понравилось давать в долг разномастным доходягам международной арены, прогрессивно вставшим на генеральный путь нашего застоя. Проблемы малолеток были членам политбюро, как говорится, до одной очень немаловажной, но нецензурно и тоже незаслуженно оскорбляемой части, можно сказать, каждого человекотела, особенно женского.

Подведем итоги. Из первоклассного работ-ника ОТК в почтовом ящике папашка с ходу превратился в сторожа гастронома, где по ночам вставлял в пробки бутылок самодельный клизмошприц и, заметая следы своей слабости, доливал пять звездочек заваркой цейлонского чая. Имея до инвалидности золотые руки, он также смастырил в часы дежурства вскрывалку-закрывалку стеклянных банок с икрою черной и красной для банкетов обкома партии, откуда и закусывал разбавленный коньяк вплоть до бурного развития цирроза печени. Трагический арест, к сожалению, прервал всю эту выпивку и закуску. Как это у нас повелось, директор гастронома списал на пьющего «стрелочника» громадную недостачу, после чего приобрел новую «Волгу». Но до приговора по делу о злоупотреблении сторожевым постом папашка не дожил. Он пал в зале суда от разрыва левого желудочка сердца, которое, по вине следствия, видимо, перейдет мне в наследство.


В общем, потом мы с матушкой оставили Рыбинск и заняли комнатенку в общаге стройтреста, оказавшись в первых рядах великого нашествия иногородней лимиты на будущего Юрия Лужкова. С шестьдесят пятого к общеизвестной бабушке бросаю школу, протестуя прогулами против ослабления качества завтраков и усиления сбора металлолома.

Кто, думаете, на этом богател? Отечественная металлургия? Нет – завуч, падла и директор наживались. Мы там ногти себе посрывали на руках и ногах, собирая бронзу, медь, железки и чугун. Зина, бедная, Ларкина навек лишилась невинности, травматическим образом наткнувшись на рог велосипедного руля, а эти гниды руководящие дубленок понакупали, в которых голых десятиклассниц охмуряли брызгами шампанского, и все это грехопадение совершалось под предлогом золотого и серебряного медалирования зрелости девических ихних аттестатов.

Вспоминаю, как постепенно в моей душе начали нарастать глубокие противоречия и накапливаться резкие контрасты. В уме пробудился острый интерес к запрещенному предпринимательству. Имею в виду фарцовый бизнес и необходимость установления при-личного курса рубля, в первую очередь для лиц американского, а потом уже для англо-франко-германо-испано-итальяно и прочего туризма. Кроме того, в Москву поперла расколонизированная нами на нашу же голову Африка. Немедленно возникла нужда в универсальном международном языке для переговоров с приезжими бакланами свободного мира.


Во многом именно поэтому наиболее финальная часть моего переходного возраста прошла в обоюдополезной близости с хромо-ногой училкой английского, в остальном была она вполне грудастой теткой. На уроках и перед сном бесстыжее мое воображение шло по следам ее былой красоты рука об руку с дерзкой половой мечтой. Не выдержав, я взял и написал правдивую записку, что так, мол, и так, ай лав ю верри, верри матч энд ай эм редди ту тейк эни хот лэссэнс ин ё сингл найс бэд, короче говоря, кисс ю, ёр мистер Моргунов.

Училка жила в нашей же хрущёбке. Естественно, наломал я в ЦПКО махрово-иранской сирени. Заботясь о конспирации, лезу ночью по пожарке к ее заветному окошку. Сердце, помню, так стучало, что лестница тряслась. Вишу, одним словом, на левой руке, а правой стучу букетом в окно. Открывает. Если, быстро шепчу срывающимся от секса и страха голосом, не впустите, то через минуту превращусь на газоне в студень, бесполезный для дальнейшей жизни на земле. Расчет мой оказался верным, хотя от головокружительного сердцебиения я чуть-чуть не сверзнулся с пятого этажа…

Из-за волнения чувств и высокой темпера-туры воспоминаний прошу сделать перерыв в показаниях…

Продолжаю. О тех счастливых уроках близости подробно говорить не желаю, потому что джентльмены о любви не говорят, о ней все сказано тем же Ульяновым, он же Ленин, в романе «Что делать?».

Да! Что прикажет суд делать, когда от вида женщины – с противоположным под клетчатою юбкой огнедышащим полом – глаза у тебя на лоб лезут, а сам ты беспринципным об-разом бешено ищешь нежности в области промежности?

Никто не даст мне на этот вопрос вопросов ответа ответов – ни Бог, ни царь и ни герой.

Я джентльмен, но все же проговорюсь в двух словах, что чирикали мы друг с другом очень нежно, как два волнистых попугайчика на ветках персика, привезенных из белогвардейского Парижа задолго до нынешней свободы инакомыслящего слова и нецензурных выражений.


В общем, до этих вот решительных показаний было еще далеко, но бабки свободного рынка уже летали над моей легкомысленной бестолковкой. Я отлично насобачился вести деловые разговоры на вшивоватом английском, хотя турист, англо-американ, понимал меня получше, чем Черчилль Сталина в Ялте. С высшей бухгалтерией в левой руке и с хрустящей капустой в правой я мягко аргументировал невыгодность обмена одного бакса на шестьдесят с чем-то вшивых совковых копеек.

Так что, Солж мощно дал под дых ГУЛАГу, Сахаров морил голодом себя и свою единородную бомбу, а я и мне подобные тунеядцы скромно подрывали фуфло империи зла экономически валютными диверсиями.

– Тебя, – втолковываю, скажем, американу, – финансовый беспредел нашего госбанка безжалостно грабит прямо на виду Декларации независимости от английской короны, а я, простой человек доброй воли, всего лишь желаю частным образом удержать справедливый баланс между наличными бабками наших народов от подлого перевеса в сторону туфтового рубля. Ду ю андестэнд? – Всю эту длинную умную фразу мне придумала любимая мною училка, и я ее шпарил наизусть.

О«кей? О’кей. И тебе, говорю американу, хорошо, а мне еще лучше. Я даже русско-английскую пословицу придумал: бьютифул – беги, даютифул – бери, потому что это на инглиш ягода, а на нашем глагол.

Вот я и снимал иногда с разрядки международной напряженки по сто-двести баксов в день. Пей, гуляй, води училку в кабаки подальше от дома, чтоб никто не просек нашей внеклассной близости.

А бегать от всякой ментовки и поганки с Лубянки – недолго мне пришлось, недолго. У нас же тогда сексотов было больше на душу населения, чем отдельной колбасы, туалетной бумаги и приличных женских трусиков с черными кружевами на розовых бедрышках, при мысли о которых лично мои ноги отказывались канать в школу. Ну а поскольку я обнаглел и начал отовариваться исключительно в «березе», то сосед училки Эллы Ивановны, с которым она не желала иметь ничего общего ни в ласках, ни в так называемом оргазме, – он не побрезговал, гаденыш, вытащить из помойки пустые пачки «Мальборо», кожу от финской салями, баночки из-под гусиного паштета, пузыри коньячные, клевый пакет от трусиков Диор и другую заграничную упаковку.

Мы ведь дураки были с училкой. Швыряли международную рекламу вместе с огрызками сыра бри в ведро, позабыв о том, что соседи – это люди, которые особенно злы, подлы, завистливы и ничтожны в природе. Вот они и оттаранили всю нашу посленовогоднюю помойку в приемную Лубянки.


Ну и понеслась жизнь с гэбэшными хвостами на улицах и с ушами в стенах кабаков. Но ничего такого я не замечал, ведя дела с туристами как инвалютный конкурент партии ленинско-сталинских банкротов и правительства застоя.

Тогда ведь еще не прогнали по «ящику» «Семнадцать мгновений». Наш брат-фарцовщик, можно сказать, был без Штирлица как без рук, то есть не имел руководства по уходу проходняками от ищеек андропогестаповцев. Ну они и косили нас пулеметными очередями, как Петьку с Чапаевым из того анекдота. Петька говорит: «Василий Иваныч, что делать? Всюду пулеметные очереди!» «Выбирай, – Чапай отвечает, – ту очередь, что покороче, но сначала вежливо спроси: „Кто у вас тут, господа, крайний?“ и тогда уж стой до последнего патрона». Не будем отвлекаться.

Одним словом, когда вздернули железного Феликса над Лубянкой, я рукоплескал Ельцину бурными овациями вместе с прогрессивной частью нашего народа, потому что это означало свободу частного бизнеса и буйного цветения веток персика в койках бывших рабов Утопии.


Правда, до этих положительных событий в отрицательной истории нашей страны я успел оттянуть срок, включая туда химию полимеров и псевдонавозных удобрений для бесплодной целины.

Должен сказать, что хромоногая Элла Ивановна тогда же выскочила замуж за моего следователя Храпко, который на этот раз был старше ее на пять лет, и у него дрожали руки с бодуна.

В маляве она мне тиснула, что ветка нашего персика должна не только цвести, но и полезно плодоносить на старости лет.

Я был не в обиде. Ничто не делает детскую сказку взрослой былью так кайфово, как ненормативное обладание училкой с повсеместными следами былой красоты. Кроме того, Храпко вывел ее из моего последнего дела. А то бы она пошла по нему в роли активной вдохновительницы малолетки на потерю невинности и незаконное фарцло.

Само дело Храпко довел до суда в значительно смягченном виде. Дескать, Моргунов, ранее отмороженный халатностью роддома, в одиночку вымогал у туристов загнивающих стран дефицитные лекарства, тем самым грудью встав на борьбу с ишемической болезнью родной матери, к тому же он являлся очередной жертвой экономической пропаганды радио «Свобода».


Итак, я подсел по валютке и фарцлу. Как говорил великий Вивальди, лагерный год – это осень-зима-весна и лето. На нарах английскому, да и музыке тоже меня, как достаточно юного жеребчика, подковывал пожилой дирижер симфоний Берцович, которого билетер, старый гетерочлен партии, засек в оркестровой яме с двадцатилетним контрабасом из Бенилюкса. Кстати, Берцович никогда не пытался изменить мою проженскую ориентацию на сто восемьдесят градусов, а приучал к задаткам культуры.

С одной стороны, – извините, но не могу пройти мимо такого вопроса, – Андропов отбирал у интеллигенции дирижерскую палочку за связь с контрабасом сексуального меньшинства, а с другой – внутренне противоречиво вламывал ей мужских лагерей, где она могла кататься как сыр в масле, с заранее опущенным контингентом, то есть с петухами, козлами и так далее. Вот какова была логика преступления и наказания самого передового в мире застоя в правосудии! Ведь пидарасов надо было бросать для исправления как раз на женские нары, а не на мужские. Я не против другой ориентации, но зачем же, спрашивается, пропускать стаю волков в курятник? При сильной руке Сталина такое называлось вредительством. Но ладно.

Возвращаюсь к конкретной предыстории моего соучастия в необычном преступлении.


Если бы годы не шли, я бы в лагере обязательно удавился от скуки. Пришлось заиметь благодарную связь с медсестрой лазарета, которую на воле никто не расматривал как объект желания интимной близости. Но до сих пор лично я считаю, что вместо следов былой не-красивости имелась на плечах у той медсестры вторая душа. Благодаря ей и умным образованным пидарасам я с науками, аспирином, витамином це и библиотекой удачно отволок оста-ток срока и вышел на лучшую из двух сторон решетки более образованным человеком, чем до преступления и наказания. А урки в законе положили глаз на мою эрудицию и способность отлично вертеться вокруг собственной оси. Они тоже въехали в то, что кадры решают все, особенно в условиях первоначального накопления оборотных средств.

Выхожу на свободу. Так. Присмотревшись, замечаю, что родная страна, она же СССР, сменила стройку коммунизма на окучивание теневых лимонов в загашниках коррупщиков и на офшорах. Если в двух словах, то фонды на пирамидах сидят и банки подгоняют кнутами урок. На этом фоне в Москву тянутся караваны поездов и грузовиков за дефицитом для обеспечения дальнейшей аритмии пищеварения периферии, сидящей на подсосе с семнадцатого года. А в воздухе уже пахнет не грозой, а гораздо смердливей, чем после праздничных гонок в раздевалке девической сборной по велосипеду, куда авторитетные люди направили меня инструктором по педалям и покрышкам, по совместительству вербующим лица данного пола на курсы выездных стриптизерш.


– Нет, – говорю авторитетам, поработав пару дней, – я уважаю только нейтральный запах девушки с веслом в ЦПКО имени Горького, а в раздевалке спортшколы мучает чих, слезы текут и шалят нервишки от вредной для тестикул моих работенки – увольте.

– О’кей, – отвечают урки, – тогда мы направляем тебя на кладбище с большим будущим, где ты и возглавишь нужную нам систему Станиславского.

В подследственном эксперименте я уже показывал, что на том кладбище имелся морг, а при нем – уборная, как в Большом театре, типа грим, укладка, маникюр, костюмерия-парфюмерия и все такое прочее для последнего пути за сто первый километр по соборной, как говорится, вертикали на тот свет. В морге экстерном овладеваю совмещенной профессией гримеро-костюмеро-парикмахеро-маникюрщика, потому что в атмосфере совершенно бесперспективного застоя широкие массы стали относиться к похоронам с необыкновенно возросшим душевным почтением. Массы просто разочаровались в совковых праздниках, особенно в Первом мае, Седьмом ноября и Дне вооруженных сил. Многие люди, не вы-держав финансово-идеологических перегрузок перестройки, начали, откровенно признаюсь, врезать дубаря более быстрыми темпами, чем даже при царе, не говоря уж о Сталине, который раком поставил все глубоко марксистские вопросы ленинизма. А врезать дубаря было от чего: паленая водяра, дальнейшее одеревянение рубля, поднятие цен на продукты и ширпотреб, усиление резких социальных контрастов, появление на голубых экранах красивых пидарасов и так далее.


Тем более нашим вооруженным силам пришлось свинцовыми гробами родных солдат и офицеров отдавать вождям афганских коммуняк громадный интернациональный долг, который наделали на международной арене оглоеды из прохиндейского политбюро, включая, между прочим, того же Горбачева. Они всем нам двинули фуфло, то есть кинули шестнадцать республик на растерзание современному положению России плюс обшенациональная коррупция, помноженная на катастрофу экономики.

Делаю вывод: исключительно из-за мертвых душ политбюровских оглоедов – с ужасом посторонились от гоголевской тройки коррупщика Чичикова даже те народы и государства, все флаги которых были в гости к нам – фарцовщикам и валютчикам в особо опасных размерах.


Возвратимся к исторически обширной теме ухода людей на тот свет. Вообще-то на столичных кладбищах родная наша демография достигла к тому времени высших достижений в области перевеса человекопраха над живым веществом дружбы народов. В воздухе просто носилось искреннее желание всех тех, кто временно еще оставался в живых, провести напоследок своих близких покойников в более приличный, то есть в почти что живой и более красивый, чем в жизни, вид.

Поэтому в связи с агонией банкротства развитого социализма КПСС подготовка к похоронам стала приобретать все больший вес в унылых настроениях обеспеченной публики и малоимущих слоев народа.

Коротко перечисляю скорбные заботы: деревянный крест, неверующее мраморное надгробие, барельефные портреты павших на стрелках и разборках, музыка. Не могу не заявить, что забота о внешнем виде покойного зачастую принимала предпраздничный характер, можно сказать, смело затмевавший своим надрывным трауром казенщину мероприятий Первомая и Седьмого ноября. И на фоне ужасного разочарования народа в солидарности трудящихся, особенно в выстреле «Авроры» из главного ствола, мы, гримеро-парикмахеры, стали специалистами намба уан во всем этом погребальном ху из ху.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12

Поделиться ссылкой на выделенное