Алан Брэдли.

Сорняк, обвивший сумку палача



скачать книгу бесплатно

Доггер был Человеком отца с большой буквы Ч: садовником, шофером, камердинером, управляющим поместьем и мастером на все руки. Как я уже сказала, он делал все.

Злоключения Доггера в качестве военнопленного что-то сломали в нем: иногда, время от времени, что-то с яростью, превышающей мыслимые пределы, вонзалось в его мозг и разрывало на части, словно алчный зверь, превращая Доггера в дрожащую развалину.

Но сегодня он был мирным. Сегодня он оделся по случаю симфонии в темный костюм и что-то вроде форменного галстука и начистил туфли, так что они сверкали, словно зеркала. Он неподвижно сидел под розами, закрыв глаза и подняв лицо, подобно умиротворенным коптским святым, которых я видела на страницах «Сельской жизни», посвященных искусству, его гриву светлых волос сзади неземным светом подсвечивало садящееся солнце. Приятно знать, что он там.

Я довольно вытянулась и снова обратила внимание на Бетховена и его мощную Пятую симфонию.

Хотя Бетховен величайший музыкант и великолепный сочинитель симфоний, он довольно часто терпел удручающую неудачу, заканчивая их. Пятая это идеально иллюстрировала.

Я помнила, что конец этой пьесы, аллегро, был одним из тех случаев, когда Бетховен просто не мог наконец нажать «стоп».

Дум… дум… дум-дум-дум прозвучит, и вы подумаете, что это конец.

Но нет…

Дум, да, дум, да, дум, да, дум, да, дум, да, дум – ДА дум.

Вы встанете и потянетесь, удовлетворенно вздыхая при мысли о великом произведении, которое только что прослушали, и тут вдруг:

ДА дум. ДА дум. ДА дум. И так далее. ДА дум.

Все равно что клочок липкой бумаги, который приклеился к вашему пальцу и вы не можете его отцепить. Чертова штука пристала как банный лист.

Я припомнила, что симфониям Бетховена иногда давались имена: Героическая, Пасторальная и так далее. Эту следовало бы назвать Вампирской, потому что она просто отказывалась успокоиться и умереть.

Но, если не считать приставучий конец, я любила Пятую, и больше всего я любила в ней то, о чем думала как о «бегущей музыке».

Я представляла, как, простирая руки, широкими зигзагами бегу очертя голову в солнечном тепле вниз по холму Гудгер с хвостиками, болтающимися у меня за спиной на ветру, и изо всех сил распеваю Пятую симфонию.

Мои приятные грезы были нарушены голосом отца.

– Это вторая часть, анданте кон мото, – громко объявил он. Отец всегда называл части музыкальных произведений голосом, который более соответствовал манежу, а не гостиной. – Означает «прогулочным шагом, в движении», – добавил он, откидываясь на спинку стула, как будто первый раз в жизни исполнил свой долг.

Это казалось мне избыточным: как можно идти прогулочным шагом без движения? Это противоречило законам физики, но ведь композиторы не такие, как все мы.

Б?льшая часть из них, к примеру, мертвы.

Подумав о мертвецах и кладбищах, я вспомнила о Ниалле.

Ниалла! Я чуть не забыла о Ниалле! Отцовский призыв к ужину прозвучал тогда, когда я заканчивала химический опыт.

Я сформировала в мозгу образ легкого тумана, кружащихся частиц в пробирке и волнующего послания, которое они несли.

Разве что я сильно ошибаюсь, но Матушка Гусыня в положении.

5

Я подумала, знает ли она сама об этом. Еще до того, как Ниалла поднялась, рыдая, с известняковой плиты, я заметила, что она не носит обручального кольца. Не то чтобы это имело какое-то значение: даже у Оливера Твиста была незамужняя мать.

Но на ее платье была свежая грязь. Хотя я зарегистрировала этот факт в каких-то спутанных зарослях собственного мозга, я не размышляла над ним до настоящего времени.

Когда перестаешь об этом думать, кажется совершенно очевидным, что она помочилась на церковном кладбище. Поскольку дождя не было, свежая грязь на ее подоле означает, что она сделала это второпях, скорее всего в северо-западном углу, вдали от хищных глаз, за кучей земли, которую могильщик мистер Гаскинс держит под рукой на случай копательных манипуляций с могилами.

Должно быть, она была в отчаянном положении, решила я.

Да! Вот оно! Нет на земле женщины, которая уединилась бы в столь неподходящем месте («крайне неблагоприятном», как выразилась бы Даффи), разве что у нее нет выбора. Причин было много, но первым делом мне в голову пришла та, на которую я недавно наткнулась на страницах «Еженедельника австралийских женщин», пока морозила пятки в приемной стоматологической клиники на Фаррингтон-стрит. «Десять ранних признаков благословенного события» – называлась статья, и потребность в частом мочеиспускании была в верхней части списка.

– Четвертая часть. Аллегро. До-диез, – пророкотал отец, словно проводник, объявляющий следующую железнодорожную станцию.

Я адресовала ему краткий кивок, чтобы продемонстрировать, что я внимательно слушаю, и снова нырнула в свои мысли. Так, на чем я остановилась? Ах да, на Оливере Твисте.

Однажды, по пути в Лондон, Даффи указала нам из окна такси точное место в Блумсбери, где стоял приют Оливера. Хотя теперь там была довольно привлекательная зеленая площадь, я легко представила, как с трудом поднимаюсь по давно исчезнувшим, занесенным снегом ступеням крыльца, поднимаю гигантский медный дверной молоток и обращаюсь с просьбой о прибежище. Когда я расскажу о моей полусиротской жизни в Букшоу с Фели и Даффи, меня ни о чем не спросят. Меня приветствуют с распростертыми объятиями.

Лондон! Дьявольщина! Я совсем забыла. Сегодня день, когда мне надо было ехать в город с отцом ставить брекеты. Не удивительно, что он зол. Пока я смаковала смерть на церковном кладбище и болтала с Ниаллой и викарием, отец наверняка дымился и пыхтел по всему дому, словно перегруженный миноносец. У меня такое чувство, что дело еще не закончено.

Что ж, слишком поздно. Бетховен – наконец-то – заканчивал утомительный путь к домашнему очагу, словно пахарь Томаса Грея[19]19
  Томас Грей (1716–1771) – английский поэт-сентименталист, прославившийся стихотворением «Элегия, написанная на сельском кладбище», одним из известнейших образчиков кладбищенской поэзии.


[Закрыть]
, оставляющий мир мраку, а меня – отцу.

– Флавия, на пару слов, если можно, – сказал он, выключая радио со зловещим «клац».

Фели и Даффи поднялись со своих мест и молча вышли из зала, остановившись в дверях лишь для того, чтобы адресовать мне парочку своих фирменных гримас «Ну сейчас ты получишь!».

– Черт возьми, Флавия, – сказал отец, когда они ушли. – Ты знала так же хорошо, как и я, что мы сегодня записаны по поводу твоих зубов.

По поводу моих зубов! Это прозвучало так, будто министерство здравоохранения выдавало мне полный комплект зубных протезов.

Но его слова были достаточно справедливы: я недавно испортила отличный набор брекетов, выпрямив их, чтобы открыть замок. Отец, разумеется, поворчал, но записал меня к врачу, собираясь связать меня и отволочь в Лондон, в расположенную на третьем этаже скобяную лавку на Фаррингтон-стрит, где меня распнут на доске, словно Бориса Карлоффа[20]20
  Борис Карлофф (1887–1969) – английский актер театра и кино, «мастер ужаса», особенно известный своей ролью Чудовища в фильме «Франкенштейн».


[Закрыть]
, и начнут засовывать в рот разнообразные железяки и прикручивать их к моим деснам.

– Я забыла, – сказала я. – Извини. Тебе следовало напомнить мне за завтраком.

Отец моргнул. Он не ожидал столь решительного – или столь мастерски уклончивого! – ответа. Хотя он был успешным армейским офицером, но, когда дело доходило до домашних маневров, он оказывался совершенно беспомощным.

– Может, мы поедем завтра? – жизнерадостно добавила я.

Хотя с первого взгляда не скажешь, но это был мастерский удар. Отец презирал телефон со страстью, превосходившей все мыслимые пределы. Он относился к этой вещи – «инструменту», как он ее называл, – не просто как к передышке, с точки зрения почтальона, но как к прямой атаке на традиции королевской почты в целом и использованию почтовых марок в частности. Соответственно он категорически отказывался пользоваться телефоном, за исключением критических ситуаций. Я знала, что ему потребуются недели, если не месяцы, чтобы снова взять трубку. Даже если он напишет дантисту, потребуется время, чтобы отправить письмо и получить ответ. На этот срок я соскочу с крючка.

– И помнишь, – отец высказал запоздалую мысль, – что завтра приезжает тетя Фелисити?

Мое сердце упало, словно батискаф профессора Пикара.

Сестра отца сваливалась на нас каждое лето, приезжая из Хэмпстеда. Хотя у нее не было своих детей (возможно, потому, что она никогда не была замужем), тем не менее у нее были весьма удивительные взгляды на должное воспитание потомства, взгляды, которые она никогда не уставала громко излагать.

«Детей следует пороть розгами, – частенько говаривала она, – чтобы они не подались в политику или юриспруденцию, в случае чего их следует дополнительно утопить». Что довольно мило подытоживало всю ее философию. Все же, как у всех грубых, суровых тиранов, в ней таились несколько капель сентиментальности где-то глубоко внутри, временами выплывавшие на поверхность (чаще всего на Рождество, но иногда, с запозданием, на дни рождения), когда она наваливала на нас тщательно отобранные подарки.

Даффи, например, жадно поглощавшая «Мельмота Скитальца» и «Аббатство кошмаров»[21]21
  «Мельмот Скиталец» – готический роман Ч. Метьюрина, «Аббатство кошмаров» – пародийный готический роман Т. Пикока.


[Закрыть]
, получала от тетушки Фелисити экземпляр комиксов «Джумбо», а Фели, отродясь не интересовавшаяся ничем, кроме косметики и собственной прыщавой шкурки, открывала пакет, чтобы обнаружить в нем пару гуттаперчевых автомобильных калош («Идеально для ремонта машины в сельских условиях»).

И тем не менее однажды, когда мы подшучивали над тетушкой Фелисити на глазах у отца, он пришел в ярость, как никогда на моей памяти. Но быстро совладал с собой, прикоснувшись пальцем к уголку глаза, чтобы унять нервный тик.

«Вам когда-нибудь приходило в голову, – спросил он этим своим ужасным спокойным голосом, – что ваша тетя Фелисити не такая, какой может казаться?»

«Ты имеешь в виду, – нанесла ответный удар Фели, – что она только изображает из себя чокнутую?»

Я могла только возбужденно наблюдать за ее смелостью.

Отец мгновение испепелял ее фирменным яростным взглядом льдисто-голубых глаз ле Люсов, затем развернулся на каблуках и вышел из комнаты.

«Боже ж ты мой!» – сказала Даффи, но только после того, как он скрылся из виду.

Так что мерзкие подарочки тети Фелисити мы продолжили принимать в тишине – по крайней мере в моем присутствии.

Не успела я припомнить все ее злоупотребления моим собственным добрым нравом, как отец продолжил:

– Ее поезд прибывает в Доддингсли в пять минут одиннадцатого, и я бы хотел, чтобы ты ее встретила.

– Но…

– Пожалуйста, не возражай, Флавия. Я планирую уладить кое-какие счета в деревне. Оливия устраивает что-то вроде сольного концерта на утреннем чаепитии Женского института, а Дафна просто отказывается ехать.

Сожри мою селезенку! Мне следовало ожидать чего-то в этом духе.

– Я попрошу Мунди прислать машину. Закажу, когда он сегодня вечером придет к миссис Мюллет.

Кларенс Мунди – владелец единственного в Букшоу такси.

Миссис Мюллет оставалась у нас допоздна, чтобы закончить чистку кастрюль и сковородок, которую она делает раз в полгода; этот ритуал всегда наполняет кухню жирным горячим дымом и вызывает у обитателей Букшоу тошноту. По такому случаю отец всегда настаивает на том, чтобы отправить ее домой на такси. В Букшоу циркулируют различные теории о причинах, которые заставляют его это делать.

Очевидно, что я не смогу быть на пути в или из Доддингсли с тетушкой Фелисити и одновременно помогать Руперту и Ниалле ставить кукольное шоу. Мне просто придется расставить приоритеты и первым делом заняться наиболее важными делами.


Хотя небо на востоке уже окрасилось золотом, солнце еще не взошло, когда я понеслась по дороге в Бишоп-Лейси. Шины «Глэдис» жужжали деловито и язвительно, как бывает, когда она особенно довольна.

Низкий туман стелился над полями по обе стороны канав, и я притворялась, что я призрак Кэти Эрншо, летящий к Хитклифу (за исключением велосипеда) над йоркширскими торфяниками. Время от времени костлявая рука тянулась из-за изгородей ежевики, чтобы схватить меня за красный шерстяной свитер, но «Глэдис» и я были слишком быстры.

Проезжая мимо Святого Танкреда, я увидела маленькую белую палатку Руперта, установленную в высокой траве в задней части церковного кладбища. Он разбил ее на земле горшечника[22]22
  Земля горшечника – так называют кладбище для бедняков и бродяг. Название пошло из Библии (Иуда хотел вернуть тридцать сребреников, полученных за предательство Христа, бросил их в храме, жрецы которого купили на них землю горшечника и устроили там кладбище для погребения чужеземцев).


[Закрыть]
– участке, где хоронили нищих, поэтому здесь лежали тела, но не было надгробий. Полагаю, Руперту и Ниалле об этом не сказали, и я решила, что от меня они об этом не услышат.

Не успела я пройти и нескольких футов по влажной траве, как мои туфли и носки промокли насквозь.

– Ау! – тихо окликнула я. – Есть здесь кто-нибудь?

Ответа не было. Ни звука. Я вздрогнула, когда любопытная галка спорхнула с крыши башни и с идеальным аэродинамическим хлопком приземлилась на осыпающейся известняковой стене.

– Ау! – окликнула я снова. – Тук-тук. Дома кто-нибудь?

В палатке послышался шорох, и Руперт высунул голову наружу, волосы гривой спадали ему на глаза, красные, будто их питали динамо-машины.

– Господи, Флавия! – воскликнул он. – Это ты?

– Простите, – сказала я. – Я рановато.

Он втянул голову обратно в палатку, словно черепаха, и я услышала, как он пытается разбудить Ниаллу. После нескольких зевков и ворчаний брезент начал вспучиваться под странными углами, словно внутри кто-то веником подметал разбитое стекло.

Через несколько минут Ниалла наполовину вышла, наполовину выползла из палатки. На ней было то же самое платье, что вчера, и, хотя ткань выглядела неуютно влажной, она первым делом извлекла «Вудбайн»[23]23
  Английская марка сигарет, очень популярная среди солдат во время Первой и Второй мировых войн; сейчас не выпускается.


[Закрыть]
и закурила, не успев даже выпрямиться.

– Здор?во, – сказала она, махнув в мою сторону занятой рукой, из-за чего сигаретный дым поплыл в сторону и смешался с туманом, висевшим над могилами.

Внезапно ее скрутил ужасный приступ кашля, и галка, склонив голову набок, переступила лапами на несколько шагов в сторону, словно в отвращении.

– Вам не стоит коптить воздух этой штукой, – заметила я.

– Это лучше, чем коптить селедку, – ответила она, засмеявшись собственной шутке. – Кроме того, откуда тебе знать?

Я знала, что мой покойный двоюродный дедушка Тарквиний де Люс, чью химическую лабораторию я унаследовала, в годы студенчества был освистан и изгнан из Оксфордского союза, когда принял сторону защиты в дебатах на тему: «Табак – пагубный сорняк».

Не так давно я наткнулась на записки дяди Тара, спрятанные в дневнике. Его тщательные химические изыскания, похоже, подтвердили связь между курением и тем, что тогда называли «общим параличом». Поскольку по природе своей он был довольно застенчивым и замкнутым, его «крайнее и чрезвычайное унижение», как он это назвал, значительно посодействовало его отшельническому образу жизни.

Я обвила себя руками и сделала шаг назад. На церковном кладбище было холодно и промозгло, и внезапно на меня снизошло видение теплой кровати, из которой я выбралась, чтобы приехать сюда и помочь.

Ниалла выпустила в воздух нечто напоминающее колечки дыма. Она наблюдала, как они поднимаются, перед тем как рассеяться.

– Прости, – сказала она. – Я не в лучшей форме спозаранку. Я не хотела грубить.

– Все в порядке, – ответила я. Но это было не так.

Хрустнула ветка, необычно громко в приглушенной тишине тумана. Галка расправила крылья и взлетела на верхушку тиса.

– Кто здесь? – окликнула Ниалла, внезапно устремившись к известняковой стене и наклоняясь над ней. – Проклятые дети, – сказала она. – Пытаются напугать нас. Я слышала, как один из них смеялся.

Хотя я унаследовала чрезвычайно острый слух Харриет, я не услышала ничего, кроме хруста ветки. Я не стала говорить Ниалле, что было бы поистине странно обнаружить детей из Бишоп-Лейси на церковном кладбище в такую рань.

– Я напущу на них Руперта, – продолжила она. – Это преподаст им урок. Руперт! – громко позвала она. – Что ты там делаешь? Готова поспорить, что ленивая сволочь снова залезла в спальный мешок, – добавила она, подмигнув.

Она потянулась и дернула за одну из веревок, и, словно парашют на ветру, вся палатка обрушилась массой медленно оседающего брезента. Палатку разбили на рыхлой почве земли горшечника, и она легко обвалилась.

Руперт мигом выскочил из-под руин. Схватил Ниаллу за запястье и завернул руку ей за спину. Ее сигарета упала в траву.

– Никогда больше! – завопил он. – Никогда больше!

Ниалла указала глазами на меня, и Руперт сразу же ее отпустил.

– Черт побери, – сказал он. – Я брился. Я бы мог порезать себе к черту горло!

Он выставил подбородок, дергая им в сторону, как будто ослабляя невидимый воротник.

Странно, подумала я. Утренняя щетина никуда не делась, и более того, на его лице нет ни капли крема для бритья.


– Кости брошены, – объявил викарий.

Он шел по кладбищу, напевая что-то под нос, потирая руки и восклицая при приближении, его облачение, словно волчок, мелькало то белым, то черным сквозь туман.

– Синтия согласилась соорудить на скорую руку несколько рекламных объявлений и распространить их перед ланчем. Теперь, что касается завтрака…

– О нет, спасибо, – сказал Руперт. Он достал коробку деревянных щепок из задней части фургона и на удивление быстро развел чудесный бивачный костер, затрещавший на церковном кладбище. Следующим движением он извлек кофейник, буханку хлеба и парочку заостренных палочек, чтобы приготовить тосты. Ниалла даже умудрилась откопать баночку шотландского мармелада в их багаже.

– Точно? – переспросил викарий. – Синтия просила передать вам, что…

– Совершенно точно, – ответил Руперт. – Мы вполне привыкли…

– … готовить сами, – подхватила Ниалла.

– Тогда ладно, – подытожил викарий. – Пойдем внутрь?

Он проводил нас по траве к приходскому залу, и, когда он достал связку ключей, я бросила взгляд в сторону покойницкой. Если там кто-то и был, они уже убежали.

Затянутое туманом кладбище предоставляет бесконечное количество укрытий. Кто-то вполне мог скорчиться за могильным камнем не далее чем в десяти футах, и мы бы не узнали. Окинув последним оценивающим взглядом остатки дрейфующего тумана, я повернулась и вошла внутрь.


– Ну, Флавия, что ты думаешь?

Я лишилась дара речи. То, что вчера было голой сценой, теперь стало изящным кукольным театром, словно по волшебству перенесенным за ночь из Зальцбурга XVIII столетия.

Авансцену, которая, насколько я прикинула, была от пяти до шести футов в ширину, скрывали красные бархатные портьеры, богато украшенные, с золотыми кисточками, расшитые масками Комедии и Трагедии.

Руперт скрылся за сценой, и я благоговейно наблюдала, как огни рампы, красные, зеленые и янтарные, медленно зажигались один за другим, пока нижняя часть занавесей не превратилась в богатую бархатную радугу.

Рядом со мной викарий шумно втянул в себя воздух, когда портьеры медленно разошлись. В восторге он захлопал в ладоши.

– Волшебное королевство, – выдохнул он.

Перед нашими глазами среди зеленых холмов раскинулся затейливый сельский коттедж, его соломенная крыша и наполовину обшитый деревом фасад были продуманы до мельчайших подробностей – от деревянной скамейки под окном до миниатюрных роз из папиросной бумаги в саду.

На миг я захотела там жить: уменьшиться и забраться в этот идеальный маленький мирок, в котором каждый предмет, казалось, светился как будто внутренним светом. Поселившись в этом коттедже, я бы устроила химическую лабораторию за крошечными окнами и…

Чары нарушились шумом падения и грубым «черт!» откуда-то из-за раскрашенного синего неба.

– Ниалла! – произнес голос Руперта из-за занавесей. – Где крюк для этой штуковины?

– Извини, Руперт, – отозвалась она, и я заметила, что она задержалась с ответом, – должно быть, он до сих пор в фургоне. Ты собирался паять его, помнишь? Это штука, которая поддерживает великана, – объяснила она нам. – Но все же, – добавила она, ухмыльнувшись мне, – мы не должны выдавать слишком много секретов. От этого тайна исчезает, ты не думаешь?

Не успела я ответить, как дверь приходского зала распахнулась и на фоне солнечного света возник женский силуэт. Это была Синтия, жена викария.

Она не сделала ни шагу внутрь, а стояла, ожидая, чтобы викарий поторопился к ней, что он и сделал. Ожидая его приближения, она обратила лицо к свету, и даже с того места, где я стояла, я ясно видела ее холодные голубые глаза.

Ее рот был поджат, словно губы туго сшили шнурками, редкие седовато-светлые волосы были стянуты – с виду, болезненно – в овальный пучок на затылке над исключительно длинной шеей. В бежевой блузке из тафты, коричнево-красной юбке и коричневых оксфордах[24]24
  Оксфорды – туфли на шнурках, как правило мужские.


[Закрыть]
она ничто так не напоминала, как дедушкины часы с перекрученным заводом.

Помимо крепкой трепки, которую она мне задала, было сложно сформулировать в точности, что мне не нравится в Синтии Ричардсон. По всем рассказам, она была святая, тигрица, маяк надежды для болящих и утешение для страждущих. Ее добрые дела стали легендарными в Бишоп-Лейси.

Но тем не менее…

Что-то в ее позе отдавало фальшью: неприятное слабосилие, оттенок безволия и усталого поражения, которые можно увидеть в лицах и телах жертв бомбардировок в военных выпусках «Пикчер пост». Но в жене викария?…

Все это промелькнуло у меня в мозгу, пока она шепотом проводила совещание с мужем. И затем, лишь мельком глянув внутрь, она ушла.

– Отлично, – сказал викарий, улыбаясь все шире по мере того, как медленно приближался к нам. – Похоже, Ингльби позвонили мне в ответ.

Ингльби, Гордон и Грейс, владели фермой «Голубятня», пестрой мешаниной из полей и старых лесов, раскинувшихся к северу и западу от Святого Танкреда.

– Гордон любезно предложил вам место для палатки – в низине на поле Джубили, чудесное местечко. Это на берегу реки, недалеко отсюда. В пешей доступности. У вас будет изобилие свежих яиц, тень несравненных ив и общество зимородков.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6