Ал. Алтаев.

Впереди веков. Рафаэль



скачать книгу бесплатно

© Ал. Алтаев, текст, 2017

© А. А. Шевченко, наследники, иллюстрации, 2017

© ЗАО «Издательский Дом Мещерякова», 2017

* * *

Часть первая
Первые годы


1
Беспокойные дни в Урбино

Художник мессер Джованни Санти привык, что в городе Урбино, резиденции герцога Гвидобальдо да Монтефельтро, жизнь идёт по заведённому порядку, и никогда не отступал от этого порядка. А по правде сказать, многое из этих порядков зависело от него самого, мессера Джованни Санти, потому что он играл большую роль при герцогском дворе – состоял кем-то вроде министра искусств и развлечений. Его обязанностью было поставить герцогский дом так, чтобы имя щедрого Гвидобальдо гремело не только по всей Италии, но, по возможности, и за пределами её. И, окружая пышностью и великолепием жизнь герцога, Санти ретиво заботился о приобретении для коллекции дворца выдающихся художественных произведений.

Но кроме официальной службы у него было и своё любимое занятие – обучение живописи молодых даровитых граждан Урбино. Несколько воспитанных им художников к этому памятному, 1489 году уже имели своих учеников.

Мессер Санти вёл занятия с большой строгостью к себе; справедливо оценивая своё дарование и не считая себя крупным художником, он знал, что является неплохим преподавателем «хорошей манеры», который может как надо направить молодёжь по дороге искусства, дать первые начатки знания.

Он любил эти занятия и часто досадовал, что приходится от них отрываться ради обязанностей при герцогском дворе.

В одно утро мессер Джованни Санти вернулся домой очень взволнованный и раньше времени прекратил занятия. Голос его звучал невесело:

– Придётся вам всем сложить на несколько дней карандаши, кисти и краски куда полагается и отправиться восвояси.

Он не объяснил причин временного прекращения занятий, но ученики и без этого отлично знали – ведь в Урбино всякие вести облетают город почти молниеносно. Вон по улице несётся во всю прыть от герцогского дворца посланный в Городское правление, а в соборе всё чистят и понесли для богоматери, что стоит в нише, новое пышное одеяние. И когда мессер входил в мастерскую, все ученики слышали, как он сказал жене:

– Ты бы, Маджа, сказала садовнику, пусть он оповестит горожан: цветов понадобится много, чтобы усыпать всю дорогу невесте… Да ещё: не забудь приготовить свои наряды и одеть хорошо Рафаэля…

Входя в мастерскую, Джованни ласково погладил каштановые кудри шестилетнего сына, Рафаэля, говоря:

– Собирай свои рисунки, Рафаэлло, и иди к матери: она посмотрит, не вырос ли ты из парадного камзола… Собирайтесь-ка и вы по домам, приятели, да смотрите не разболтайтесь и не забудьте за эти несколько дней всё, чему я вас учил. Стойте: пусть тот, у кого найдутся в саду цветы, принесёт сюда.

Мы украсим мастерскую гирляндами с вензелем герцога и герцогини.

Шумная ватага подростков живо рассыпалась по улицам Урбино, чтобы скорее исполнить поручение учителя и не ударить лицом в грязь.

* * *

В доме началась суматоха с той минуты, как мессер Джованни отправился в замок. Жене его и служанке достались хлопоты о костюмах к герцогской свадьбе и уборка дома, в то время как ученики и снаружи и внутри мастерской развешивали праздничные цветочные гирлянды.

Служанка, пришивая пуговку к парадному камзолу маленького Рафаэля, подняла старые, подслеповатые глаза на синьору Санти, которая расправляла смятую парадную шапочку мальчика.

В такие часы хлопот по дому они часто вели задушевные беседы о прошлом. Между ними установились за годы совместной жизни простые, дружеские отношения.

– Да, – говорила синьора Маджа мягким, мелодичным голосом, примеряя Рафаэлю шапочку, – вот и меня когда-то венчали с мессером Джованни в этом же соборе, а наш дом был вон там, в переулке. Ты тогда, Идония, служила у викария и вскоре нанялась к нам…

– Ох, как я увидела вас под венцом, красотку этакую, настоящего ангела, точь-в-точь моя покойная дочка, я и сказала: «Вот у кого бы мне жить!..» Пуговки все на месте, синьора.

По миловидному лицу Маджи Санти пробежала задумчивая улыбка. Она загляделась в окно, в сторону, где был дом её родителей. Маленький Рафаэль прижался к матери. Он очень любил эти часы, когда мать вспоминала прошлую жизнь.

– Знаешь, Идония, – говорила Маджа, – эти годы после свадьбы у меня прошли как один день… Мне очень хорошо живётся с моим Джованни, хоть он и намного старше меня. Он очень хороший, мессер Джованни, очень заботливый и добрый.

– А почему он не позволил взять для нашего Рафаэлло кормилицу, синьора?

– Ах, Идония, ты всё думаешь, что он пожалел денег, хотя и не принято в нашем сословии самим кормить детей!

– Понятно: ведь синьора – из дома Чарли, старого купеческого дома, который хорошо знают в Урбино, из богатого дома…

– Погоди, я разве тебе никогда не рассказывала, как это произошло? Только из-за любви к бамбино…

Она произнесла очень нежно это слово – «бамбино». В Италии так называют ребёнка-мальчика. Идония взглянула на Рафаэля. Как этот красивый, нежный, как девочка, маленький Санти похож на свою мать!

– Рафаэлло родился шесть лет назад[1]1
  6 апреля 1483 года.


[Закрыть]
и был, как нам казалось, похож на ангела. Вот мы и назвали его именем архангела Рафаила. И Джованни сказал: «Знаешь, Маджа, не годится отдавать это дитя на попечение чужой женщины, пускать в непривычную нам жизнь. Выкорми его своей грудью. Ведь ты у меня здорова, и молока для мальчика хватит». Я только засмеялась и ответила: «Как умно ты рассудил, мой Джованни!»

– Ну а что сказали дедушка с бабушкой?

– Они удивились, но скоро увидели, что и я, и внук их ничуть не похудели.

* * *

Город пестрел флагами, знамёнами, полотнищами с гербами герцога Гвидобальдо и герцогини Елизаветы Гонзаго, великолепными коврами и арками с алыми лентами, перевивающими цветочные гирлянды; с рассветом всюду стали появляться герольды с блестящими трубами, в красных одеждах, разъезжающие на прекрасных жеребцах одинаковой рыжей масти. Звонкими голосами они объявляли о бракосочетании герцога и перечисляли все титулы жениха и невесты.

Улицы наполнились шумом праздничной толпы; на перекрёстках, по всему пути свадебного шествия, стояли нарядно одетые во всё белое мальчики с корзинами цветов, которые они должны были рассыпать по пути герцогской четы. В шум толпы врывался перезвон колоколов всех церквей и свежие детские и девические голоса, поющие гимн, сложенный придворным поэтом для этого случая. Толпа текла к герцогскому замку.

И вдруг улицы огласились криками:

– Едут! Едут!

Мальчики в белоснежных одеждах разбросали по мостовой пышные розы; цветочные лепестки закружились в воздухе; процессия юных певцов и певиц выстроилась, и громче зазвучали свежие голоса. А колокола залились гулким серебряным звоном.

Весь этот церемониал был делом рук изобретательного Джованни Санти, и это с гордостью сознавала его жена, стоявшая впереди толпы, на видном месте. Крепко держа за руку маленького сына, синьора Маджа говорила:

– Смотри, смотри, мой Рафаэлло! Сейчас они покажутся на белых чистокровных арабских конях, убранных серебром и золотом. И всё это торжество придумал и всем руководит твой отец… Вот он впереди, видишь, машет флажком…

Рафаэль смотрит и восхищается праздником, восхищается великолепием, созданным его отцом…

Вот они совсем близко – серебро и золото чепрака на коне герцога гармонично сливаются с золотом и серебром носилок, в которых несут невесту. Шествие без конца; сзади – свита, пышная, нарядная, всё движется и движется, и к ней же направляется с маленьким Рафаэлем синьора Маджа. У ступеней, ведущих на паперть, они сталкиваются с мессером Джованни Санти. Церемониал удался на славу, и в порыве радости отец подхватывает сына, крепко поднимая его на руках. Их видит выходящая из носилок прекрасная невеста. Её лицо, серьёзное и чуть надменное, светлеет.

Ребёнок на руках у художника Санти необычайно красив – такого она ещё не видела, и герцогиня ласково кивает маленькому Рафаэлю, ступая на ковёр из роз, устилающих ступени церкви.

Орга?н звучит торжественно; голос падре, одетого в блестящее облачение, сливается с густыми, мощными звуками…

А после церкви – в замке роскошный пир, о котором рассказывает Идония, укладывая Рафаэля спать:

– Спи, мой Рафаэлло. Сегодня твой отец и твоя мать на чудесном празднике в честь свадьбы герцога… Какие там роскошные одежды!.. Какие блюда подаются за столом, бог ты мой, – не вспомнишь все названия!.. Мой родной брат вызван на поварню помогать поварам, – то-то будет рассказов! А ты спи, мой Рафаэлло… Тебе принесут из герцогского замка такие фрукты и сладости, которые тебе и не снились… Такие есть разве только в раю, где растут золотые яблоки!

* * *

Но Рафаэлю не спится. Он встаёт и подходит к окну. Весенняя ночь коротка, скоро рассвет, и он что-нибудь да увидит в той стороне, где замок герцога.

Но пока на небе загораются один за другим огоньки, рассыпаясь хороводом вокруг луны, а там, за длинной улицей, с ними спорят огни в окнах замка, другие огни – иллюминации – вычерчивают разноцветный след на небе, затмевая блеск звёзд. Чуть доносятся звуки далёкой музыки, и Рафаэлю кажется, что он слышит голоса поющих, и звон лютни, и смех…

Подумать только, отец его ведает всем весельем в замке! Он требует от гостей и от слуг соблюдения изящества, красоты, порядка… в замке, как и в школе… Когда-нибудь, может быть, скоро, Рафаэль тоже попадёт на праздник в этот роскошный замок…

Незаметно побледнел тёмный купол неба, и точно растаяли звёзды; вдали появилась красная полоска зари… Погасли огни иллюминации, и в кустах подле дома завозились, зачирикали птицы.

Рафаэль закрыл глаза и ясно представил, как там, в этом волшебном замке, где он был несколько раз с отцом, гости с террасы любуются восходом солнца. Оттуда видно далеко-далеко – не только весь город, но и горы в голубом утреннем тумане…

Горы поднимаются к самому небу, эти горы, и за ними недалеко, говорят, море, Адриатическое море, как называл его отец…

Взойдёт солнце, и небо станет синее-синее, и на синем небе выступят суровые скалы, голые среди зелени.

Как только он подрастёт, он проберётся в эту синеющую даль, к этим скалам, нарисует их, запомнит краски этих голых диких скал… А теперь надо спать… Вон как на птичнике раскудахтались куры… Спать, спать…

Мальчик бросается в резную детскую кроватку, которая уже становится ему коротка, и сразу крепко засыпает, без снов и видений…

Маджа приходит в детскую и видит, что окно открыто и солнечный луч скользит по лицу сына, но он спит крепко. Не надо будить мальчика: вчера он волновался на празднике, пусть спит. Она только закроет сквозные створки ставен, чтобы свет не слепил глаза…

2
Удар грома среди ясного неба

Был погожий солнечный день, когда восьмилетний Рафаэль отправился с отцом в церковь Сан-Франческо, где Джованни Санти писал фрески. С сосредоточенным, даже важным видом, особенно удивительным на его лице красивой девочки, он нёс за отцом кисти и горшочки для краски.

Прежде это делали старшие ученики, растиравшие краски. Они носили за учителем все принадлежности его мастерства, но с некоторых пор Рафаэль удостоился чести быть помощником отца, и ему необычайно нравилась эта роль, как нравился сумрак церкви, нравился её несколько спёртый воздух, пропитанный запахом воска и ладана, мигающие огоньки лампад, слабо освещающие лики старых икон, статую святого Франциска Ассизского; медленная и в то же время скользящая походка причетников в коричневых монашеских рясах. Всё это заставляло проникаться уважением к делу отца. Это будет и его дорога. Теперь уже не придётся мальчикам постарше, из мастерской отца, чваниться перед ним и, показывая свои руки, перепачканные краской, дразнить его: «Эй, малыш, посмотри, как я поработал!»

У него самого иной раз остаются на пальцах пятна краски, не отмытые нарочно, несмотря на всю любовь к аккуратности, чтобы доказать участие в работах отца.

Дверь церкви открыта. Ага, мессер Лука Синьорелли, приехавший на побывку в Урбино, уже здесь. Он хочет посмотреть фреску Джованни Санти – заказ францисканского монастыря. И Рафаэль весело приветствует друга отца, знаменитого художника, когда-то жившего и работавшего в Урбино.

– Добрый день, друг Джованни! Я пришёл посмотреть, что вы здесь натворили. – И мессер Лука влезает за другом на помост.

Рафаэль остаётся в раздумье у лесов, где работает Джованни. Он передаёт отцу кисти и, стоя внизу, поднявшись только на несколько перекладин лесенки, говорит серьёзно:

– А ведь ты, батюшка, вчера, когда отослал меня раньше домой, изменил у Мадонны тон, сделал его темнее. Так гораздо лучше, и я думаю, что это понравится и мессеру.

Серьёзность суждения мальчика, голос которого громко раздался в пустой церкви, заставила обоих художников улыбнуться. Синьорелли отозвался весело уже из другого угла церкви:

– Ну а что ты сделаешь здесь, Рафаэлло, когда на вершок вырастешь?

– Всё, что понадобится, и всё, что придумаю, маэстро, – бойко отвечал мальчик. Он очень любил мессера Луку.

Синьорелли расхохотался:

– Браво, Рафаэлло! Коротко и ясно. Суждение философа и мастера!

Рафаэль серьёзно отвечал:

– Я бы хотел быть и философом, и мастером. Я бы написал тогда много хороших картин…

Так втроём они болтали.

Джованни водил друга по церкви, показывая всё, что было в ней нового, сделанного им и его учениками, ставшими уже на ноги.

– Ну, нынче мы не будем работать, мальчик, убери кисти и краски.

Рафаэль послушно начал расставлять в определённом порядке горшочки с тёртой краской и известковым молоком для их разведения и убирать всё в огромную корзину.

Время шло незаметно. Пора было уходить. Синьорелли увидел, что Рафаэль возится с листом бумаги, усердно рисуя на нём что-то углём, и закричал:

– Я всё думал, Джованни, что это наш приятель Рафаэлло притих, а он, оказывается, занят делом. Посмотри, ведь это он изображает тебя, а вот там приготовлена бумага, наверно, для меня.

Уходили из церкви, весело смеясь. Рафаэль нёс свои рисунки бережно, чтобы не размазать наброски углём.

* * *

Высоко поднявшееся солнце зажигало огнями стёкла узких церковных окон.

– Жарко, – сказал Синьорелли, – а мне ещё придётся покорпеть над книгами не один час! Кое-что надо прочесть… Я ведь скоро уеду, а здесь, в замке, великолепная библиотека. Сколько собрано здесь греческих и латинских рукописей!.. И кто только не приезжает в Урбино, к Гвидобальдо, каких поэтов, учёных и художников здесь не встретишь!..

Художник рассказывал о встречах и беседах со знаменитостями того времени и о своей работе, которую страстно любил. Он был известен не только как живописец, но его хорошо знали и как учёного, много лет работавшего над трудом по геометрии и перспективе.

Вспоминали дорогой и прожитое. Синьорелли сказал:

– Всякий раз, как я вижу тебя, друг, я радуюсь твоему счастью. Иметь такую жену и такого славного мальчика! А помнишь, давно ли было то время, когда ты скитался, потеряв родных, дом, не зная, где жить и за что приняться. Видно, ничего нет вечного, и несчастье так же переменчиво, как и счастье.

И замолчал. Каждый вспоминал, что приходилось пережить. Пожалуй, мальчику не стоило слушать невесёлую сказку-правду о прошлом своего отца – пусть в детстве жизнь улыбается ему… А пережил Джованни Санти много бурь, что, правду сказать, не было необычным в то время.

Как и Маджа, он происходил из купеческой семьи, только рангом ниже – у Санти, его родителей и предков, не было такого состояния, как у Чарли. Дед и отец Джованни занимались мелкой торговлей в небольшом местечке, недалеко от города. Имущество семьи состояло из дома и лавочки. В ней продавалось всё необходимое для хозяйства, а рядом был небольшой клочок земли. Санти сажали и сеяли в огороде то, что им было нужно для кухни, и разводили плодовые деревья в саду. Но нежданно подкралась беда: началась война, что в те времена случалось нередко среди постоянно враждовавших между собой мелких итальянских княжеств. В одну из таких междоусобиц папские солдаты вторглись в герцогство Урбинское. Джованни, в то время ещё мальчик, на всю жизнь сохранил в памяти ужас этих дней, когда войска жгли и грабили местечко, где он жил; сожгли они и дом Санти. Сразу обнищавшая семья бежала, отыскивая себе убежище, в Урбино. С тех пор Санти навсегда поселились в резиденции герцога. От прежнего благосостояния сохранились только жалкие крохи. Лишь после нескольких лет упорного труда удалось кое-как поправить дела и достигнуть безбедного существования для подросшего Джованни.

Но сердце молодого Санти не лежало к занятию отца: его тянуло к искусству.

Ему было уже около сорока лет, когда после женитьбы на юной Мадже у него родился сын Рафаэль. Через два года умер старший Санти, и Джованни оказался наследником довольно значительного состояния. Сбылась его заветная мечта: он открыл мастерскую и маленькую школу живописи. Мастерская походила на все тогдашние мастерские художников: в ней принимались заказы на самые разнообразные работы – на иконы, фрески, хоругви, алтари, украшения для церквей.

Разнообразные таланты выдвинули Джованни Санти на должность церемониймейстера и художника в герцогском замке.

От заказов у Джованни не было отбоя. Имя его приобрело известность. Он примыкал к новому направлению художников, отошедших от старой манеры и вносивших в свои творения реализм, естественность, близость к природе.

* * *

«Рафаэлло, наверно, пойдёт по моей дороге и закончит то, что я начал. Но он должен получить образование основательнее, чем я». Сказав это себе, художник отдал мальчика в латинскую школу, которая была поблизости.

Рафаэль, послушный, спокойный ребёнок, выросший в счастливой, согласной семье, охотно вбирал в себя знания, которые давала ему латинская школа, и одновременно учился живописи у отца. Но он решил заниматься образованием по своему плану. «Я хочу делать многое так, как делает отец. Только я не хочу, чтобы всякие мелкие работы отнимали у меня время от картин. Я буду живописцем».

Это желание заниматься живописью заставляло его всегда особенно спешить домой из латинской школы.

Маджа каждый раз поджидала у дверей мальчика, а Идония готовила ему горячие офелетти, которые он так любил. И в этот день ранней осени, когда только чуть закраснелись листья в саду дома Санти, Рафаэль бежал, перескакивая через канавы и напевая весёлую песенку без слов. Он что-то придумал; он даже начал рисовать портрет матери и Идонии вместе.

Что же это никто его не встречает? И почему такая тишина и ставни в спальне закрыты? Закрыты и двери, как бывает ночью, а ведь стоит ясный день. Сердце Рафаэля забило тревогу, дрожащей рукой постучал он кольцом, потом в нетерпении ударил молотком. Непривычное молчание и пустота в саду и во дворе удивили его. В дыру забора выскочил петух; он показался мальчику зловеще взъерошенным. Ему хотелось кричать, кого-то звать, страх сдавил его сердце…

За дверью послышалось знакомое шлёпанье туфель, щеколда стукнула, и в дверях показалась Идония с распухшими от слёз глазами.

Рафаэль не мог ни о чём расспросить – у него перехватило дыхание – и молча побежал он в комнаты, бросив в угол сумку. Идония поймала его и удержала за руку:

– О Рафаэль, не ходи туда… бедный маленький синьор!

Никогда ещё не называла она его синьором, да ещё бедным…

Он застыл на пороге в ужасе и вдруг заметил отца. Джованни Санти стоял в дверях мастерской бледный и дрожащий, и казался призраком, точь-в-точь мертвец, которого он раз видел в церкви на отпевании. Художник сделал несколько шагов и опустился на стул, закрыв лицо руками.

– Батюшка! – хрипло и прерывисто крикнул Рафаэль и бросился к отцу.

В больших добрых глазах Джованни Санти стояли слёзы. Он прижал к себе сына:

– Её уже нет, Рафаэль, твоей матери… осталась только одна малютка…

Всё, что случилось потом, Рафаэль помнил очень смутно. Это был словно тяжёлый сон. Мать умерла. Она лежала на кровати, покрытая с лицом простыней, а рядом в колыбели, той самой резной колыбели, которую дома хранили на память о его, Рафаэля, рождении, заливалась плачем «бамбина» – маленькое существо. Её появление на свет отняло жизнь у весёлой, ласковой Маджи Санти.

А красное, сморщенное существо Рафаэль должен называть своею сестрою, любить и жалеть, потому что она сирота, как и он сам, и потому что она – дитя его матери, беспомощный кусочек, не умеющий даже сказать, отчего плачет…

3
Надо строить жизнь

«Бамбина» или «бамбинелла», как чаще в моменты особенно острой жалости звала новорождённую девочку старая Идония, недолго оглашала криком дом Джованни Санти. Слишком мало сил было в этом преждевременно родившемся ребёнке. Нетерпеливый крик его становился всё слабее и скоро прекратился. Девочку похоронили в одной могиле с матерью.

Джованни Санти тосковал. Ничего не видя и не слыша, смотрел он на когда-то сделанный набросок: Маджа с маленьким Рафаэлем на руках. И наконец, принялся писать с него у себя в доме фреску – Мадонну с младенцем.

Эта фреска и поныне сохранилась в Урбино, в доме-музее Рафаэля.

Работал художник страстно, и Рафаэль, видя это, понимал тоску отца и восхищался подъёмом его энергии. Никогда, кажется, не помогал он так ретиво, с такой любовью отцу, как теперь, никогда с такой готовностью не растирал краски, не мыл кисти и не подавал их, как теперь, и часто, оставаясь один, подолгу любовался милыми чертами, которые унесла от него могила.

Общее горе тесно сблизило художника с сыном. Теперь они не разлучались, когда Джованни Санти был дома, а часто Рафаэль сопровождал отца не только в церковь Сан-Франческо, но и в герцогский замок, где восхищал всех своею красотою, приветливостью, грацией и умением держать себя.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3