Якубов Александрович.

Привет эпохе



скачать книгу бесплатно

Решив, что совершил бестактность, обратившись с подобной просьбой, попытался дать «задний ход»: «Ну, если не получится, значит, не получится, извините, что побеспокоил вас такой просьбой».

– Да погоди ты извиняться, – досадливо поморщился Рафик Нишанович. – Я же тебе не отказал, а сказал, что хочу подумать. Ты вот что, позвони мне завтра часиков в одиннадцать утра. Запиши-ка мой прямой телефон.

Рафик Нишанович Нишанов – человек удивительной и очень непростой судьбы. Советская проса перестроечных времен была не очень-то к нему благосклонна, считая человеком нерешительным. Это было вопиющим заблуждением. Нишанов умел отстаивать свою точку зрения, проявляя при этом твердость и непреклонность. В свое время, будучи самым молодым секретарем ЦК, он позволил себе отстаивать свои взгляды, идущие вразрез с мнением руководства, за что на долгие годы был отправлен в почетную ссылку послом одной из развивающихся стран. Потом вернулся в родную республику, стал председателем Президиума Верховного Совета, затем первым секретарем ЦК компартии Узбекистана, позже уехал в Москву, где возглавил Совет национальностей страны.

Как и было условлено, позвонил ему утром.

– Ну что ж, отвечу я на твои вопросы. Даже уже кое-какие тезисы набросал. Но сейчас времени нет совершенно. Ты свои вопросы продиктуй секретарю, она все запишет и мне передаст. А мне позвони в три часа ровно. Договорились?

Это был день накануне отлета в Израиль. С утра оформляли билеты, потом еще какие-то дела накопились. Короче, обычная предотъездная суматоха. Часа в два дня мой друг и коллега Володя Зимон пригласил меня с семьей в ресторан «Арагви», «спрыснуть на дорожку». Во время обеда я все поглядывал на часы, а без пяти три вышел в вестибюль и набрал по телефону-автомату номер Нишанова.

– Ты пунктуален, – одобрительно сказал он. – А я вот не очень. Скажу честно, закрутился и весь день ничего не ел, даже не завтракал. А вот сейчас как раз ко мне в кабинет зашел Анатолий Иванович ( судя по всему, речь шла о Лукьянове), и мы решили пообедать. Ты сможешь перезвонить мне ровно через двадцать минут? Вот и замечательно, тек5ст готов, я тебе продиктую.

Хорошо, что я получил такой тайм-аут. Как это, интересно знать, удалось бы мне в шумном ресторанном вестибюле разговаривать на столь серьезную тему с одним из руководителей государства, да еще и записывать его ответы. Вернувшись в зал, рассказал о возникшей проблеме другу.

– Ерунда, – откликнулся он. – Я неплохо знаю директора ресторана, пойдем к нему в кабинет, оттуда и позвонишь.

Через пятнадцать минут мы зашли в кабинет к директору. «О, Владимир Ильич!, – с преувеличенным восторгом приветствовал он Зимона. – Какими судьбами?

– Хочу вам представить моего коллегу, у него небольшая просьба.

– Мне надо позвонить товарищу Нишанову, – сказал директору. – А из автомата неудобно, в вестибюле слишком шумно.

– А Горбачеву вам, дорогой, позвонить не надо? – продемонстрировал чувство юмора директор.

– Пока не знаю.

Если скажут что нужно перезвонить Горбачеву, значит, перезвоню.

– Ну-ну, прошу, – подвинул мне телефон директор, включая громкую связь.

После двух-трех вызывных гудков в динамике послышался характерный голос: « Слушаю, Нишанов». С директором произошла мгновенная метаморфоза. Несмотря на солидные габариты, от вскочил, сначала вытянулся во фронт, а потом, поманив моего друга, исчез за дверью собственного же кабинета. Через минут двадцать, когда я, аккуратно записав все ответы Рафика Нишановича, вышел, директор вместе с Володей все еще поджидали меня. Поблагодарив хозяина за любезность, мы вернулись к столу. По дороге друг мне рассказывает:

– Я его спросил, чего вдруг он из кабинета выскочил. Так он, представляешь, такие глаза страшные сделал и говорит: «Что ты, дорогой, зачем нам при правительственном разговоре присутствовать. Мало, о чем они говорить будут. Не нашего ума дело. А если он потом и вправду Горбачеву звонить станет. И вообще, я на тебя, Владимир Ильич обижен. Мы же друзья. Ты почему не сказал, что с таким дорогим гостем пришел? Сидите в общем зале, как простое население. Сейчас же дам команду, чтобы вам отдельный кабинет засервировали.

Интервью с Нишановым было опубликовано в Израиле ровно через семь дней. А вскоре состоялась и знаменитая мирная Норвежская конференция в Осло, итоги которой Рафик Нишанович спрогнозировал с поразительной точностью.


Х Х

Х


ГЛАВА 8


Талантливый писатель-сатирик Александр Каневский как-то сказал: «Израиль – это больше зеркало. Какую рожу ты перед ним скорчишь, такую же зеркало тебе и покажет в ответ». Высказывания этого я тогда не знал и рож никаких не корчил. Я, признаться, поначалу просто потерялся. Потерялся от неведомых мне букв ивритского алфавита, которые к тому же справа налево следовало читать, от одурманивающего запаха мандариновых рощ, от всего неведомого, что, как теперь понял ясно, нас отныне окружало.

Первой заметила мое состояние жена и сугубо женской логикой посоветовала: «Иди-ка ты в редакцию».

– Какую еще редакцию? – я чуть не завопил.

– Ну, откуда я знаю, какую? Есть же здесь какие-нибудь газеты, вот туда и иди, – рассудительно посоветовала она.

Мой родственник Толя Шерман, живший к тому времени в Израиле уже больше десяти лет, вызвался меня проводить. Он купил в киоске газету «Наша страна» на русском языке и мы отправились в путь. Не могу сказать, что редактор, когдла я объяснил ей, кто я такой, была со мной неприветлива. Простоя явился я не вовремя – выпуск номера был в самом разгаре. «Хорошо, хорошо, сказала она. Напишите, мы посмотрим».

– Да что писать-то? Я же не знаю, какие темы вас интересуют.

– Ну, если вы профессиональный журналист, как только что сказали, то сами и найдите тему, которая нас заинтересует.

– А иначе – в корзину?

– Вы удивительно догадливы. Да, и учтите, рукописи мы не принимаем. Если нет компьютера, то хотя бы машинописный текст.

– Но у меня пока и машинки нет, она в багаже идет, и когда будет – неизвестно. Может, у вас в редакции можно напечатать?

– А вы умеете?

– Уж лет двадцать как.

Вздохнув, она поднялась, видимо, решив, что так от меня проще избавиться, показала в соседнем кабинете машинку и предупредила, что воспользоваться ею я могу только после рабочего дня, вечером. Возвращаться из Тель-Авива обратно смысла не было. Я побродил по городу, опыт ориентироваться в незнакомых городах у меня все же был немалый, и вернулся в редакцию. Дабы на полную катушку использовать предоставленную мне возможность, я написал кряду три материала. Глянул на часы – четыре утра. Автобусы, понятно, уже (или еще) не ходили. Но стояла удивительная для декабря теплынь и я с удовольствием прошелся по берегу, вдыхая непередаваемый запах Средиземного моря.

Ровно на седьмой день моего пребывания в новой стране я развернул газету и радостью неописуемой увидел свой первый материал. В радужных грезах мне мнилось немедленное приглашение на работу, дифирамбы в собственный адрес, ну и все такое прочее. Но, хотя и два других материала в ближайшие дни тоже были опубликованы, из редакции никаких вестей не поступало. И тогда я вновь отправился в «Нашу страну».

На сей раз прием был чуть более любезным. Рита Старовольская, так звали главного редактора, сообщила, что за публикации мне даже заплатят.

– А обычно не платят? – спросил ее.

– Обычно редакции платит только за те статьи, которые заказывает авторам. А если автор желает публиковаться сам, то сам факт публикации и есть оплата, – разъяснила Рита.

– Может, теперь дадите какое-нибудь задание?

– Послушайте, Олег, – серьезно сказала она.– Я же прекрасно вижу, чего вы добиваетесь. По вашим материалам я поняла, что вы действительно профессиональный журналист, и потому не хочу вас обманывать. Скажу прямо – на работу я вас не возьму. Попросту нет вакансий. У нас люди работают по десять лет. Неужели вы думаете, что я уволю кого-то из старых сотрудников, чтобы освободить вам место? К тому же я бы посоветовала вам подумать о смене профессии. Журналист русскоязычной газеты – это в Израиле, поверьте мне, не та специальность, которая обеспечит вам хороший достаток.

– Но прожить-то можно?

– Прожить можно, – вздохнула она.

– В таком случае, я буду у вас работать.

Рита взглянула на меня недоуменно и я поспешил пояснить: «У меня нет никакой иной специальности. С четырнадцати лет я только и делаю, что пишу. Поэтому выбирать мне не из чего. Я понимаю, что вы не собираетесь меня брать на работу. Значит, я добьюсь того, чтобы стать для вас необходимым. Не Знаю, сколько уйдет на это времени, но добьюсь. До встречи.

Да, речь я отгрохал пламенную. А вот жить-то на что? Нам, конечно, государство выплачивало пособие, но, не умея ориентироваться в местных ценах и ценностях, я и понятия не имел, на что и на сколько хватит этих денег. Одним словом, я пошел на завод. Ну не то чтобы пошел, меня туда отвели мои земляки, с которыми познакомил меня Толик.

Хозяин завода, вернее заводика, глянул на новичка с непонятным сожалением и сказал, что возьмет меня на штамп. Дома я, пытаясь продемонстрировать оптимизм, заявил: «Поздравьте меня, я теперь еврей-штамповщик.

«Карьеру» пролетария я начал лихо. В первый же день изодрал на себе всю одежду и вымазался чем-то черным так, что никакое мыло не брало. На следующий день безнадежно загубил несколько металлических полос, предназначенных для штамповки деталей. Но главный свой «подвиг» совершил на третий день, умудрившись сломать чугунный штамп, что вызвало живейший и, надо признать, всеобщий интерес. Из своей стеклянной каморки, старчески кряхтя и поохивая, спустился в цех даже хозяин завода Марк Шнейдерман. Он глянул на станок, потом на расколотый надвое штамп и осведомился: «Как ты это сделал?» Я лишь пожал плечами. Марк задумчиво, ни к кому конкретно не обращаясь, поведал, что этот штамп он установил здесь в 1948 году. Реальной возможности его сломать, как до сих пор считалось, не существовало. И все же я это сделал. Меня долго уговаривали показаать, на какую конкретно кнопку я нажал, какие производил манипуляции. Но я, как баран на новые ворота, уставился на дело рук своих и молчал аки партизан на допросе. Марк повернулся, молча поманил меня за собой и стал карабкаться по крутой лестнице в свой «аквариум».

– Послушай, сынок, – сильно коверкая русские слова, сказал он мне ласково. – У меня к тебе просьба. Очень большая просьба. Ты видишь вон ту каменную стену. Ты можешь ее сломать. Ты можешь даже весь этот завод взорвать. Я тебе разрешаю. Но одного ты делать не имеешь права. Взрывая и ломая, ты не должен повредить на своей руке даже мизинца. Иди работай и помни, о чем я тебе сказал.

А через неделю американские самолеты обрушили на Ирак первые бомбы, началась война, саддамовские ракеты взрывались в Тель-Авиве и других городах Израиля, большинство предприятий, в том числе и наш завод, были временно закрыты.

Это была странная война. Американцы назвали ее «Буря в пустыне». За сорок дней, что бушевала эта буря, иракцы обрушили на Израиль около сотни ракет. Но противоракетные системы «Патриот» сработали четко – ни один из «скадов» существенного вреда не принес. В центре Тель-Авива полопались стекла в одном из высотных зданий и один человек умер во время бомбежки от разрыва сердца. Тогдашний премьер-министр Ицхак Шамир, получивший среди политиков прозвище «господин нет», даже пошутил по поводу ракетных обстрелов: «В Израильских городах так много машин, что иракские ракеты, не найдя места для парковки, предпочитают «останавливаться» в пустыне».

Штуки шутками, но завывание сирен, извещающих об очередной воздушной атаке, оптимизма не прибавляли. Заслышав этот жуткий вой, первым делом следовало надеть на себя противогаз. Причем, инструкция гражданской обороны предписывала взрослым сначала надевать противогаз на себя, потом уже на детей. В ночь первой бомбежки мы так и поступили. Но наша дочь, увидев папу с мамой «без бровей и с выпученными глазами», пришла в ужас. После манипуляций с противогазами следовало удалиться в загерметизированную комнату. С этим у нас обстояло еще сложнее. В первые дни приезда мы сняли маленькую двухкомнатную квартирку на первом этаже у молодой женщины. Когда уже совсем было собрались подписывать договор, я обратил внимание, что в оконном проеме комнаты есть только жалюзи. Ни рамы ни стекол не было. На недоуменный вопрос хозяйка ответила, что при теплом израильском климате рама и стекла –совершеннейшее излишестве, вполне хватает металлических жалюзи. Этим ответом мы и вынуждены были удовлетвориться. Позже выяснилось, что хозяйка-наркоманка, окно в сборе попросту продала. Так что, когда началась война, мы могли загерметизировать разве что улицу.

Каждое утро, перекинув через плечо сумку с противогазом, отправлялся в киоск за газетой. «Наша страна» была до отказа забита аналитическими статьями, коротенькими информационными сообщениями, но, к мое6му изумлению, событийные репортажи отсутствовали напрочь. К концу первой военной недели набрался смелости, позвонил в редакцию и спросил Риту напрямую, почему в газете отсутствуют репортажи.

– Вот вы и напишите, – спокойно ответила она.

– И напишу.

– Ну что ж, мне даже интер6есно будет, на каком языке, не зная ни слова на иврите, вы собираетесь с людьми общаться.

– Ничего, понадобится, так и на пальцах объяснюсь.


ТОСТ – НИКОЛАЮ ОЗЕРОВУ

В самый разгар войны в Израиль неожиданно ( туристы в то время в те края ездить не решались) приехали известные грузинские артисты Софико Чиаурели и Котэ Махарадзе. Миллионам футбольных болельщиков Советского Союза, Махарадзе был, в первую очередь, известен не как актер драматического театра, а как блестящий футбольный комментатор. Мы с Ксотей ( так друзья по-свойски называли Махарадзе) дружили много лет и, узнав об их приезде, я отправился друга разыскивать. Встреча была очень радостной, а после двух бутылок грузинского вина, мы стали вспоминать всякие смешные истории.

– Помнишь, Костя, во время матча тбилисского «Динамо» и ташкентского «Пахтакора», я как раз с тобой в комментаторской кабине рядом был, ты воскликнул: «Вратарь тбилисцев сильнейшим ударом выбивает мяч из штрафной площадки и пока мяч находится в воздухе, я перечислю вам составы играющих команд».

– Ты нагло врешь! – деланно возмутился Махарадзе, это просто очередной анекдот про меня, я такого сказать не мог.

– Сказал, сказал, Котэ, – подтвердила Софико. – Вы после той игры к нам домой приехали и Олег эту твою фразу весь вечер повторял, а все смеялись.

– Ну, тогда сдаюсь, – Я вспомнил. И смеялись они не надо мной, а над тем, как он неудачно пытается грузинский акцент передразнить, Я еще тогда сказал, что как он не передразнивает грузинский акцент, все равно у него узбек получается. Пусть он луше тебе свою пародию на Колю Озерова расскажет. Вот это был фурор так фурор.

– Расскажи, – присоединилась к просьбе мужа Софико. – Я слышала, что это какой-то очень смешной тост, но мне воспроизводили только какие-то отдельные отрывки.

Действительно, бала такая пародия-тост. Друзья готовились чествовать самого известного нашего спортивного комментатора Озерова (между собой мы называли его Николяй Ниооляевич) с пятидесятилетним юбилеем. Я вспомнил те времена, когда увлекался КВН и, что называется, тряхнул стариной. Тост-пародию следовало произносить исключительно с интонациями и придыханиями самого Озерова, а вот с этим как раз у меня не все ловко выходило. Но все же понять было можно. Пародия звучала, за стопроцентную точность теперь уже не поручусь, примерно так:

«Внимание, вниманеи! Наши телевизионные камеры и мокрофоны устанорвлены в самомо знаменитом спортивном зале Америки – «Мэдисон сквер-гарден», где сегодня проходит финал уникальнейшего турнира, чемпионата мира по алкоголизму. Из наших предлыдущих репортажей, вы, дорогие друзья, конечно же знаете, что в финал соревнований вышли представители трех стран – Англии, Америки и, естественно, Советского Союза. Сейчас наши телекакмеры выхватили фрагмент подготовки к решающему поединку американского спортсмена. О!, не стоит смотреть на это чуждое советскому человку зрелище. Такие спортсмэны нам не нужны! А вот англичанин в своем углу вытворяет что-то совсем уж безобразное. И такие спортсмэны нам не нужны. А вот сейчас мы с вами видим нашего соотвечтсвенника, Ивана Ивановича Иванова, который в своем углу разминается на красненьком. Ну что ж, пожелаем ему удачи.

Звучит гонг. На помост выходит английский спортсмен. Он выпиывает литр, второй, третий, четвертый, пя… Нет, не сумел одолеть пятого литра, упал на помосте. Гонг! На помосте американский финалист. Литр, второй, третий, четвертый, пя… Нет, и американец не сумел одолеть пятого литра, упал на помост. Вновь звучит гонг. Я надеюсь, это звучит гонг нашего триумфа. Гонг повторяется. Где же Иван Иванович? Ай-ай-ай, увлекся разминкой, не расслышал гонга. Но вот секунданты приводят его в вертикальное положение, выводят на помост и Иван Иванович приступает к решающей фазе соревнований. Литр, второй, пятый, седьмой. Иван Иванович стоит в растерянности. В технической комиссии жюри заминка. Какая непростительная небрежность. У устроителей турнира закончились спиртные напитки. Но тут чудеса предусмотрительности проявляет наш соотечественник. Он вынимает из кармана поллитровку, взбалтывает ее, выпивает прямо из горлышка и, очевидно, исключительно ради солидарности с поверженными соперниками, падает рядом с ними.

Итак, мы с вами, дорогие товарищи, стали свидетелями удивительного триумфа отечественного спорта. А вот в жюри продолжаются жаркие дебаты. Ведь английский и американский спортсмены выпили равное количество спиртных напитков и непонятно, кто из них будет вторым, а кто – третьим.

Меня переполняет гордость. Так поступают советские люди! Иван Иванович приподнимается на помосте. В его руке зажат рубль. Он протягивает его главному судье соревнований и говорит: «Я буду третьим».


Х Х

Х

….Моя дочь устроила меня на работу. Косвенно, конечно, но все же именно ей я во многом обязан тем, что меня в итоге взяли в «Нашу страну». «Буря в пустыне» была в самом разгаре, когда однажды Рита спросила; «Вы, кажется, говорили, что у вас есть маленький ребенок».

– Дочь, – уточнил я. – Ей скоро пять исполнится.

– Замечательно. Мы хотим опубликовать материал о том, как переживают войну недавно приехавшие в Израиль дети, ну, их эмоции, переживания, даже какие-то характерные фразы. Надеюсь, вы понимаете…

– Понимать-то понимаю, но как же мне писать о своей дочери? Вроде, неловко.

– А вы что, какого-то чужого ребенка знаете лучше, чем своего? – резонно спросила Старовольская.

– Нет, но…

У меня, признаться, были основания для сомнений. Незадолго до увольнения из «Правды Востока» на первой странице нашей газеты был 1 июня, в День защиты детей, была опубликована довольно большая фотография моей дочери. Мы с ней гуляли по детскому парку и нас встретил наш фотокорреспондент. Янка в тот момент все никак не могла поймать «солнечного зайчика», очень забавно сердилась и чудо как была хороша. Когда, накануне Дня защиты детей. Фотокор выложил на столе перед ответсекретарем с десяток снимков детей, тот выбрал снимок моей дочери. Его не интересовало, чей это ребенок, оценивалось качество снимка, не более того. На следующий день разразился скандал. Одна бдительная наша сотрудница «сигнализировала» в вышестоящие партийные органы и там праведно возмутились. Короче, мы с фотокором получили хорошенькую взбучку. И вот теперь мне спокойно предлагают написать материал именно о собственной дочери.

Написал. Опубликовали. Рита позвонила по телефону, попросила срочно приехать.

– На ваши военные репортажи пришло много читательских откликов,– сказала она. – А материал про вашу Янку нам в редакции понравился всем. Особенно мне. Короче говоря, я хочу вас взять на работу. Да погодите вы радоваться. Хотеть хочу, но вакансий нет. Что-нибудь, конечно, придумаем, но пока я вам советую как можно чаще публиковаться. Это всего лишь совет. Я знаю, что вы работаете, а для того, чтобы себя зарекомендовать, с работы надо будет уйти, потому что редакционными заданиями я вас загружу. Так что решать вам, я настаивать не имею права.

К тому времени, хотя война еще не закончилась, завод уже открылся. Поднялся в каморку хозяина и сказал ему напрямую: «Марк, я хочу попробовать вернуться к своей специальности. Не знаю, получится, или нет, но попробовать надо».

– Правильно, сынок, попробовать надо, одобрил он. – Послушай меня внимательно. – Ты – не для этого завода, и это завод – не для тебя. Я это понял сразу. Но кто-то должен был дать тебе кусок хлеба и я подумал, а почему не я. Иди, и ничего не бойся. У тебя все получится. Вот увидишь, ты еще вспомнишь слова старого Марка и скажешь мне «спасибо».

Через полчаса его сек5ретаршга вручила мне чек. По самым скромным подсчетам хозяин выписал мне на пятьсот шекелей ( по тогдашнему курсу 250 долларов) больше, чем я заработал.

И по сей день я говорю Марку «спасибо». Не за пятьсот шекелей, хотя и за них тоже, а за его напутствие и отношение.

Публиковался я теперь каждый день. А вакансия все не появлялась. Но тут объявили набор на курсы для русскоязычных журналистов. В Израиле существует так называемая Высшая школа журналистики. Только закончив ее, журналист может претендовать на статус профессионала. На набор в школу на конкурсной основе принимали тридцать человек. Я оказался в их числе.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25