Яков Паппэ.

Российский крупный бизнес: первые 15 лет. Экономические хроники 1993-2008 гг.



скачать книгу бесплатно

Отсюда следуют два важнейших вывода. Первый: с ликвидацией в России в 1991–1992 гг. директивного отраслевого управления и большей части соответствующих ведомств сложившаяся система хозяйственных связей между предприятиями должна была рухнуть, большая их часть просто стала нерациональной по любым критериям. И часто звучавшее в 1990-е гг. требование «восстановления традиционных связей на новой основе» было абсолютно невыполнимым и отнюдь не в силу эгоизма правительств постсоветских государств или корыстолюбия директорского корпуса. Второй вывод состоит в том, что основной массив новых связей не мог возникнуть по инициативе самих предприятий, у которых не было для этого ни опыта, ни кадров, ни технологий. Для этого нужны были структуры верхнего уровня, которые в обмен могли претендовать на значительные пакеты прав собственности. Поэтому деятельность по маркетингу, поиску партнеров, формированию технологических цепочек, осуществляемая банками, торговыми домами, управляющими компаниями, оказалась столь востребованной и была в начале – середине 1990-х гг. одним из основных источников формирования крупного российского бизнеса.

3.2
Характер перехода

В настоящее время сформировались две взаимоисключающие трактовки переходного процесса в России в 1990-е гг., которые в утрированном виде можно сформулировать следующим образом.

Господствующая и почти официальная точка зрения описывает этот период как время распада, хаоса и едва ли не иностранной оккупации. Соответственно следующее десятилетие – период нового правления – выступает как переход «из тьмы в свет», от несчастья к благополучию. В рамках второй трактовки, на которую навешивается ярлык «либеральная», базовым для описания переходного процесса 1990-х гг. выступает понятие реформ, направленных на построение рыночной экономики, политической демократии и гражданского общества.

Апологетичность и даже мифологичность первой трактовки, на наш взгляд, очевидна. Но и вторая в такой же степени не позволяет раскрыть сущность происходивших в 1990-е гг. процессов. Действительно, и основы рыночной экономики, и формальные демократические институты, и гражданские инициативы в 1990-е гг. появились. Однако целенаправленные реформы играли в переходном процессе очень небольшую роль по сравнению со спонтанной трансформацией, не говоря уже о том, что это был переход через катастрофу, а точнее – через две.

Первая катастрофа – распад СССР – произошла в 1991 г. Это была «национальная» катастрофа той социальной общности, которая называлась «советский народ». Которая, как нам представляется, существовала вполне реально, а не только в учебниках научного коммунизма. Причем и большинство, и ядро ее, бесспорно, составляли жители РСФСР. Напомним хотя бы о результатах опросов общественного мнения по этому поводу в 1990–1991 гг., а также об итогах референдума весны 1991 г. Большинство их участников высказывалось за сохранение СССР, даже несмотря на «склейку» положительного ответа с поддержкой терявшей популярность союзной элиты во главе с М.

Горбачевым. (Здесь нужна оговорка: общность «советский народ», несмотря на реальность и значимость для большинства жителей РСФСР, уже стала восприниматься как неполноценная. Одни и те же люди поддерживали и сохранение СССР, и суверенитет России, и право на национальную культурную автономию. Без этого невозможно понять популярность Б. Ельцина, с которым до поры до времени связывались все надежды сразу.)

За «национальной» катастрофой в Российской Федерации последовала «социально-психологическая». Дело в том, что у всех слоев населения в начале 1990-х гг. были очень высокие положительные ожидания, связанные с переходом к рынку и демократии. Подавляющее большинство надеялось на быстрое и существенное улучшение материального положения лично для себя. Реализация этих надежд могла компенсировать психологическую травму, связанную с распадом СССР. Однако глубокий спад и высокая инфляция уже в 1992–1993 гг. показали всю их несбыточность.

В этих условиях не приходилось, конечно, говорить ни о приемлемой «цене реформ» для общества, ни об априорной легитимности новой российской власти, ни о признании необходимости для экономических агентов выполнять свои обязательства перед ней. В результате у любого сильного игрока (фирмы, региона, криминальной структуры) появилось моральное право противостоять государству. В этом, несомненно, одна из причин его административной слабости в начале и середине 1990-х гг.

Считаем важным и интересным указать на контраст российской ситуации и ситуации в странах Центральной и Восточной Европы, а также в бывших республиках СССР.

В странах ЦВЕ и Балтии главным содержанием второй половины 1980-х и 1990-х гг., на наш взгляд, была вовсе не смена экономического и политического строя, а национальное освобождение и «возврат в Европу». И рынок, и демократия были просто естественными атрибутами новой государственности и европейского статуса этих стран (тем более что они существовали в этих странах в период их независимости в первой половине ХХ в.). А отсюда вытекают четыре важнейших следствия:

? Восприятие подавляющим большинством граждан происходящих изменений как самоценных безотносительно к их последствиям для личного благосостояния и социального статуса. Отсюда готовность всех слоев населения (в том числе социально слабых) заплатить за них достаточно высокую цену.

? Безусловная легитимность государства, поскольку оно играло лидирующую роль в происходящих процессах; признание обязательств юридических и физических лиц перед ним в качестве весьма важных с гражданских позиций.

? Допустимость на этом фоне пересмотра прежних социальных обязательств государства перед своими гражданами – и в части объемов, и тем более в части способов выполнения.

? Априорная в целом положительная оценка иностранных инвесторов и внедрения западных стандартов. Это, конечно же, не исключает жесткого противостояния им в случае, если задеты чьи-то конкретные интересы, но противостояния, не идеологизированного, а сугубо прагматического, например, в форме лоббирования некоторых локальных протекционистских мер.

Что касается государств, возникших на базе других республик СССР, то модели перехода в них оказались принципиально различными. На Украине, в Грузии и Армении происходящие изменения также воспринимались значительной частью общества как национальное возрождение или национальное строительство, и обретаемая государственная независимость выступала в качестве абсолютной ценности. Кроме того, вокруг этой идеологемы консолидировались национальные элиты, и она являлась основным способом легитимации власти в глазах общества. Значимость рыночных и демократических форм в этих странах была хотя и инструментальной, но достаточно высокой, поскольку это атрибуты европейской цивилизации.

Однако для этих стран в 1990-е гг. существовал и ряд обстоятельств противоположного свойства. Во-первых, это страх, что в Европу «не возьмут». Во-вторых, Россия здесь не воспринималась однозначно негативно. Поэтому собственная ситуация постоянно сравнивалась с российской и обсуждались возможные формы восстановления и укрепления связей с ней. В-третьих, для Грузии и особенно для Армении значимым фактором являлась близость исторического врага – Турции, защита от которого всегда приходила из России, а не из Европы.

В Центральной Азии и Азербайджане во второй половине ХХ в. идея собственной государственности, по нашему мнению, не была актуальна ни для населения, ни для элит. За процессом распада СССР они наблюдали абсолютно пассивно, и обретенная независимость была скорее не априорной ценностью, а вызовом. Открываемые ею возможности для правящей элиты надо было максимизировать, а опасности минимизировать. Сформировавшаяся в наиболее крупных из этих стран (Казахстан, Узбекистан и Азербайджан) модель – авторитарные политические режимы и достаточно активная рыночная трансформация – является результатом двух факторов. Во-первых, в них сохранилась система традиционных социальных отношений. Во-вторых, рыночная экономика и светский утилитаризм выступают минимальными условиями, при которых можно привлечь крупномасштабные западные инвестиции – безальтернативный ресурс развития для этих стран.

Для Белоруссии и Молдавии независимость также была нежданной и оказалась скорее проблемой, чем благом. Варианты адаптации к ней в этих странах были принципиально разными. В Молдавии – обеспечение демократических норм и рыночных «правил игры» при слабом государстве. В результате – надежда исключительно на иностранные инвестиции и фактический раздел страны по национальному признаку. В Белоруссии – авторитарный политический режим, сохранение оборонного сознания, ориентация на ведущую роль государства в экономике. В результате – сохранение социальной стабильности, не слишком глубокий экономический кризис и одновременно задержка на много лет реальной рыночной трансформации.

3.3
Оппортунистическая социально-экономическая политика российского государства

Описанная ситуация – катастрофический характер перехода и доминирование в нем спонтанных процессов – привела к тому, что сложившаяся в начале 1990-х гг. государственная и политическая система вплоть до конца десятилетия находилась под угрозой уничтожения со стороны внесистемной оппозиции. Поэтому на протяжении рассматриваемого периода главной целью федеральной власти было сохранение самой себя, т.е. прежде всего обеспечение собственной легитимности и недопущение социальных взрывов. Именно на это, а не на что-либо иное была направлена в основном и ее социально-экономическая политика. Важнейшую роль в достижении указанной цели сыграли выбранные принципы приватизации и способы работы с доставшимися в наследство от СССР социальными обязательствами.

Логика и технологии приватизации были направлены на решение трех взаимосвязанных задач:

? передача предприятий и иных активов тем, кто их уже реально контролировал, во избежание серьезных сбоев в текущем функционировании народного хозяйства, т.е. речь шла о формализации обыденного права собственности, сложившегося в период позднего СССР;

? минимизация остроты социальных конфликтов по поводу раздела и передела собственности;

? создание политической опоры власти в лице формируемого слоя собственников.

Все прочее – создание конкурентной среды, формирование эффективных собственников, привлечение стратегических инвесторов – если и не было чисто идеологическим прикрытием, то уж точно находилось на десятом по важности месте. Даже получение доходов от приватизации в бюджет не было до 1997 г. сколько-нибудь приоритетным.

Поставленные задачи в основном были выполнены. Но, во-первых, собственники в большинстве своем не могли открыто предъявить источники денег, на которые приобретались активы. И следовательно, оказались не только нелегитимными, но и слабо защищенными формально. А во-вторых, хотя ваучерный механизм и сыграл определенную анестезирующую роль, создав видимость широкого участия населения в процессе приватизации, но ее результаты отнюдь не соответствовали представлениям большинства граждан России о справедливости. Впоследствии это привело к тому, что ваучерная приватизация стала подаваться практически всеми политическими силами как наиболее яркий пример обмана населения. (На наш взгляд, нет никакого противоречия между тем, что приватизация происходила в соответствии с обыденным правом позднего СССР, и неприятием ее результатов обществом. Дело в том, что советское обыденное право как минимум с начала 1980-х гг. хотя и действовало, но справедливым не считалось.)

Опасения, что всем этим можно будет воспользоваться для передела собственности, послужили важнейшим стимулом к формированию у российского бизнеса тех черт, о которых мы упоминали ранее (непрозрачность, малый радиус доверия, стремление вступить в симбиотические отношения с некоторыми сильными фигурами в политике). А ни развитого фондового рынка, ни масштабного интереса со стороны иностранных институциональных инвесторов, которые могли бы сделать эти черты контрпродуктивными, тогда не существовало.

Еще одним важнейшим способом, которым федеральная власть пыталась обеспечить свою легитимность и не дать козырей политической оппозиции, был отказ от формального пересмотра объемов социальных обязательств государства, характерных для СССР второй половины 1980-х гг. Это прежде всего бесплатное образование и здравоохранение, пенсия, близкая к средней заработной плате, специальные пособия различным группам населения и т.д.

Конечно же, эти объемы были совершенно неадекватны новым экономическим реалиям, в частности падению производства за десять лет (с максимального значения в конце 1980-х гг.) примерно в два раза. Поэтому на протяжении всех 1990-х гг. законодательно установленная налоговая нагрузка на экономику, исходившая из необходимости выполнения принятых социальных обязательств, оказывалась недопустимой. В случае полной уплаты налогов любой бизнес становился невозможным. То есть было априори ясно, что установленные налоговым законодательством и бюджетом обязательства будут выполняться не всеми, не всегда и не полностью.

Такая ситуация приводила к формированию и поддержанию сложной системы неформальных отношений и договоренностей между государственными органами и бизнесом, различными органами власти одного уровня, различными органами власти разных уровней и, конечно, создавала широкие возможности для всех форм лоббизма. При этом, естественно, выигрывал тот, кто, во-первых, умел установить неформальные отношения, а во-вторых, мог скрывать свои реальные возможности и показывать их только тому, кому надо. Для крупного бизнеса это было еще одним стимулом к максимальной непрозрачности для внешнего наблюдателя.

В начале 1990-х гг. данное положение имело рациональное объяснение и даже оправдание, так как позволяло избежать лобовых столкновений между властью и обществом, властью и бизнесом, а также между различными уровнями власти, и, кроме того, было, вероятно, безальтернативным, учитывая молодость и слабость налоговой службы, гражданского судопроизводства, да и системы инфорсмента в целом.

Со второй половины 1990-х гг. описанная в последних абзацах ситуация перестала устраивать всех, поскольку потери в общей эффективности функционирования системы очевидно превышали возможный выигрыш. Однако выйти из нее оказалось чрезвычайно трудно.

В экономической теории для описания подобных ситуаций используются понятия «институциональная ловушка» или «path-dependence». Если же использовать терминологию из теории игр, то можно сказать, что игра между государством и бизнесом в России во второй половине 1990-х гг. оказалась в ситуации «плохого равновесия». Теоретически достаточно убедительно показано, что выход из нее возможен только за счет реализации некой кооперативной стратегии. Но для осуществления таких стратегий в жизни необходим достаточно большой опыт неконфронтационного взаимодействия, который накапливается только со временем. Либо доминирование государства и готовность бизнеса (а также прочих социальных сил) признать этот факт, что и произошло в следующем десятилетии.

3.4
Политическая взаимозависимость государства и крупного бизнеса

Уже в 1994–1995 гг. стало очевидным, что у федеральной власти отсутствует массовая социальная база, необходимая для победы в избирательном цикле 1995–1996 гг. Экономический спад и инфляция продолжались, результаты приватизации лишь разочаровали общество.

В этих условиях федеральная власть выбрала стратегию формирования для себя иной социальной базы – «штучной», т.е. состоящей из небольшого числа индивидуально очень сильных игроков. Ее основными составными частями должны были стать, с одной стороны, руководители субъектов Российской Федерации, а с другой – ведущие структуры крупного бизнеса.

Союзникам из крупного бизнеса обеспечивались специальные привилегии в обмен на поддержку как политики власти в целом, так и отдельных ее акций. Хорошо известно, что статус «уполномоченных» агентов государства по разного рода операциям часто предоставлялся банкам в обмен на поддержание ими рынка ГКО-ОФЗ, а содействие экспансии крупнейших нефтяных компаний обусловливалось обязательствами по снабжению нефтепродуктами бюджетных потребителей и сельского хозяйства. Но наиболее ярким примером являются уже упоминавшиеся залоговые аукционы, которые в рамках рассматриваемой в данном параграфе проблематики представляли собой фактически раздачу весьма ценных промышленных активов в обмен главным образом на будущую политическую поддержку. Это привело к тому, что «избранные» ИБГ, компании и банки динамично росли и быстро попадали или закреплялись в числе крупнейших, но их успешность оказывалась в зависимости от отношений с властью. Одновременно сформировалась «симметричная» зависимость власти от созданных ею лидеров бизнеса, поскольку лишь они могли предоставить финансовые и медийные ресурсы для предвыборных кампаний и для решения некоторых других задач.

Описанная стратегия была сформирована в основном под президентские выборы 1996 г. и по их результатам должна оцениваться как удачная. Однако она продолжала реализовываться как минимум до осени 1998 г. Состояние здоровья Б. Ельцина, борьба группировок в его окружении, а также нарастающие финансовые трудности привели к тому, что федеральная власть оказалась неспособной выполнять свои функции, используя лишь стандартные для стабильной политической системы ресурсы, механизмы и технологии. С другой стороны, союзный крупный бизнес немедленно потребовал плату за поддержку. В наиболее явной форме это проявилось в назначении лидеров или представителей ряда крупнейших ИБГ на высокие государственные посты в 1996 – первой половине 1998 г. (например, В. Потанина – в правительство, Б. Березовского – в Совет Безопасности). И вообще крупный бизнес стал в тот момент основным кадровым резервом для власти. По нашим оценкам, десятки, если не сотни, предпринимателей и топ-менеджеров назначались в этот период на высокие чиновные должности.

Однако это было не одностороннее усиление позиции крупного бизнеса в целом или ведущих ИБГ по отношению к федеральной власти, а нарастание их взаимозависимости. Бизнес также все больше нуждался в поддержке власти, причем после первых ударов кризиса еще в 1997 г. не столько для экспансии, сколько для сохранения позиций или даже для выживания.

Таким образом, для модели взаимодействия крупного бизнеса и государства на протяжении большей части 1990-х гг. были характерны следующие основные черты: витальная значимость для обеих сторон, паритетность, эксклюзивность, переговорный характер. А ее важнейшими элементами были:

? прямое участие органов власти в формировании конкретных компаний и ИБГ и обеспечении их экспансии;

? экстраординарные способы финансирования государственных нужд частным бизнесом;

? прямые неинституционализированные консультации представителей государства и бизнеса, эпизодически проводившиеся по конкретным вопросам экономической политики вне рамок регулярного процесса принятия решений;

? периодические переходы представителей крупного бизнеса в органы государственной власти и обратный переход крупных политиков и чиновников;

? неоднократные случаи силового давления крупных предпринимателей или их коалиций на государство, далеко выходящие за рамки лоббизма в любом его определении;

? неоднократные случаи прямого силового давления правоохранительных органов и спецслужб на частные компании и ИБГ.

Вторая половина 1998 г. и весь 1999 г. в отношениях государства и крупного бизнеса были периодом вынужденной взаимной сдержанности и пассивности. Августовский кризис 1998 г. привел к тому, что, во-первых, у каждой из сторон резко уменьшился и объем ресурсов, и набор инструментов для воздействия на противоположную, а во-вторых, обеим пришлось сосредоточиться на решении своих внутренних проблем. И на фоне посткризисного оживления, обусловленного внутренними и внешними макроэкономическими факторами, подобное «взаимное игнорирование», вероятно, было оптимальной или близкой к оптимуму тактикой.

Сказанное противоречит сложившейся в тот период и сохранившейся до сих пор господствующей оценке деятельности правительства Е. Примакова (осень 1998 – весна 1999 г.). В соответствии с общепринятой трактовкой ее важнейшими элементами были восстановление лидерства государства в экономике и борьба с «олигархами». (И вообще Е. Примаков воспринимается как «предтеча» путинского курса.) На наш взгляд, однако, это верно, только если рассматривать чисто политическую составляющую деятельности правительства. Крупнейшие предприниматели действительно перестали непосредственно участвовать в процессах принятия государственных решений. Важным символическим жестом стало изъятие у них пропусков в правительственное здание, но никаких ограничений ни на текущую деятельность, ни на экспансию крупного бизнеса не накладывалось. Экономическая политика правительства Е. Примакова в целом была весьма сдержанной и прорыночной, что внесло свой вклад в оживление второй половины 1999–2000 гг. Сказанное, по нашему мнению, подтверждается тем, что из крупнейших предпринимателей лишь двое увидели в лице Е. Примакова опасность и начали информационную войну с ним и его союзниками. Это Б. Березовский и В. Гусинский, чье положение в истеблишменте почти полностью определялось политическими связями, а также контролем над телеканалами (ОРТ и НТВ соответственно) и прочими СМИ.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Поделиться ссылкой на выделенное