Яков Бутович.

Архив сельца Прилепы. Описание рысистых заводов России



скачать книгу бесплатно

Нехватка денег не давала возможности должным образом поставить кормление, уход и тренировку не только на Конском Хуторе, но и в Прилепах в первые годы. Думаю, при той обстановке, в которой мне приходилось работать, немногие справились бы с задачей создания и ведения такого крупного завода.


В 1906 году я арендовал одного производителя и купил 14 заводских маток, в 1907-м – двух заводских жеребцов и семь заводских маток. В 1908 году я купил двух заводских жеребцов и 18 заводских маток. А всего за три года мною было куплено четыре жеребца, арендован один и куплено 39 заводских маток.

В 1906 году исполнилась моя заветная мечта: я разыскал такого сына Бережливого, который по экстерьеру вполне меня удовлетворил. Я нашел его в Харьковской заводской конюшне, где он был пунктовым жеребцом, и, возбудив соответствующее ходатайство, получил его на постоянный пункт. В Скромном было пять вершков росту, он был белой масти и по себе очень хорош: дельный, густой, очень породный и приятный. К числу его недостатков относился коровий постанов задних ног, и он не был так сух, как большинство детей Бережливого. В этом отношении на него несомненное влияние оказал его дед со стороны матери – известный сенявинский Ларчик, который давал превосходных лошадей, но чаще всего сырых. Принимая во внимание совокупность положительных качеств Скромного, с его недостатками следовало смириться, что я и сделал.

Скромный хотя и имел небольшой рекорд 5.18,6, но все же показал известную резвость, так что с этой стороны все обстояло благополучно. К сожалению, оказалось, что у него было одно яйцо, отчего он давал мало жеребят. Об этом меня не предупредили в Харьковской заводской конюшне, а может, они этого и не знали. Со Скромным пришлось расстаться, и в 1907 году я сдал его в Елисаветградскую заводскую конюшню. От Скромного и Феи у меня остался жеребенок, который оказался очень хорош по себе, и я его продал отъемышем в Вологду за хорошие деньги.

Перейду теперь к кобылам, которых я купил в 1906 году.

Амелия, кобыла американского происхождения, р. 1891 г. У нее был небольшой рекорд, и она какими-то судьбами попала из Вены на юг России. В то время в Америке еще не ценили потомства Пайлот-Медиума и его великий сын Питер-тзи-Грейт еще не начал своей выдающейся деятельности, поэтому Амелию никто оценить не сумел. Я ее купил недорого, за 375 рублей, и в ней не ошибся. Она была крупна – вершков пяти, белой масти, суха и правильна. По-своему хороша, но, конечно, в американском типе. Она дала у меня двух жеребят, из которых Афина-Паллада была классной кобылой. После этого я продал Амелию вместе с дочерью за большие деньги Шубовичу. Это была единственная американская кобыла, которая побывала у меня в заводе за все время его существования. Позднее я несколько раз покупал метисных кобыл, но американских больше никогда.

Меня порой упрекали в том, что я, будучи ярым орловцем, имея крупнейший орловский завод, прибегал изредка к метисным кобылам, и видели в этом все что угодно, кроме настоящей цели.

Дело в том, что мое финансовое положение заставляло считаться с денежной стороной вопроса, а потомство от знаменитых метисных кобыл и своих производителей я планировал продавать по рекордным ценам. Только в этом была причина подобных покупок. Будь у меня тогда другое финансовое положение, ни одна американская или метисная кобыла никогда не переступила бы порога моего завода. Только для этой цели были впоследствии куплены Слабость и Приятельница. В общем, у меня в заводе за все время его существования было самое ограниченное число орлово-американских кобыл, метисного жеребца не было никогда, а те жеребята, которые приходили в брюхе матери, когда я покупал орловских кобыл, слученных с американскими жеребцами, были явлением случайным. Имея полную возможность посылать своих орловских кобыл к любым американским жеребцам страны, я этой возможностью ни разу не воспользовался. Всякий объективный наблюдатель, ознакомившись с описью моего завода, прекрасно поймет, что наличие весьма незначительного количества лошадей с примесью американской крови нисколько не меняет общей чисто орловской картины моего завода.

Покупка Балалайки (Бедуин-Молодой – Лебёдка 2-я) носила случайный характер. Такую кобылу я бы никогда не выбрал для завода, но сделал это, чтобы поддержать своего друга С. Г. Карузо. Балалайка была не только мелка, но и уродлива. Она была превосходного происхождения, из-за чего ее и купил Карузо. Покупка кобыл, подобных Балалайке, у которых, кроме породы, нет решительно ничего, не может быть терпима в серьезном заводе. Преклонение только перед одной породой было основной ошибкой Карузо как коннозаводчика. У него Балалайка дала бежавшую Брунгильду. От Брунгильды и моего Недотрога Карузо получил свою резвейшую лошадь – Брена. У меня Балалайка дала двух жеребят, и я в течение двух лет тщетно искал на нее покупателя, пока не продал в 1908 году. Дочь Балалайки и Недотрога Благодарность, рожденная у меня, долго болталась по разным заводам Тульской губернии и переменила немало рук.

До известной степени случайный характер носила и покупка белой кобылы Погони (Помпадур – Пылкая) завода Н. Н. Аркаса. Пылкая была дочерью Любушки, которая дала призового Бедуина 3-го, известного производителя в заводе А. И. Горшкова. Любушка была замечательного происхождения: она дочь Весны завода графа К. К. Толя и внучка Дубровы 1-й от Машистого. По себе Погоня была только удовлетворительна, и я взял ее исключительно из-за происхождения. Это принесло мне одни убытки, ибо Погоня три года прохолостела и затем была продана.

Моим соседом по Конскому Хутору был некто Еремеев, александрийский гусар в отставке, помещик средней руки, милейший человек и владелец небольшого завода ремонтных лошадей. Я был с ним в превосходнейших отношениях и частенько его навещал. Когда я впервые смотрел его ремонтный завод, то обратил внимание на двух белых рысистых кобыл и был удивлен тем, что они состоят заводскими матками в верховом заводе. Я высказал свое недоумение Еремееву, а он ответил, что это его лучшие матки, так как их приплод идет только в гвардию. Одну кобылу звали Ночка, а ее дочь – Кроткая. Обе они, особенно Ночка, были замечательно хороши по себе: капитальны, вместе с тем сухи, породны и дельны. У обеих спины – как по линейке. Не удивительно, что от таких замечательных маток и верхового жеребца получались верховые лошади гвардейского типа.

Как только окончилась выводка в конюшне и мы вернулись домой, я попросил показать мне аттестат Ночки. Оказалось, она родилась в 1886 году у М. Е. Константиновича от Лепестка 2-го и Варны. Лепесток 2-й был потомком Лебедя 4-го, а Варна, поступив от Константиновича в Дубровский завод, дала в нем призовой приплод. Дочь Ночки Кроткая имела отцом Добрыню, сына Модницы завода И. А. Павлова, что от Молодецкого графа К. К. Толя и Загадки завода Н. А. Павлова. Модница – мать Растрёпы, от которой знаменитый Бывалый. Еремеев мне рассказал, где и при каких обстоятельствах он купил этих кобыл. Оказалось, что под городом Александрией проживал некто Канивальский, страстный любитель лошадей, державший в аренде небольшой земельный участок. Этот арендатор, или, как их называют на юге, посессор, купил в Смоленской губернии у Константиновича жеребца Добрыню и четырех рысистых маток и стал отводить рысистых лошадей. После его смерти Еремеев купил у его наследников Ночку, которая была жереба Кроткой. Рассказ этот заслуживает внимания уже потому, что разъясняет, какое широкое участие в создании и улучшении лошадей разных полукровных пород принимал и принимает орловский рысак и как мало об этом знают.

Я тогда же купил у Еремеева Ночку, а Кроткую – в следующем, 1907 году. Ночка дала у меня трех жеребят, и все они выиграли. Когда Ночке исполнилось 24 года, я ее подарил моему младшему брату Евгению. Кроткая дала мне четырех жеребят, и все они также выиграли. Однако не этим были замечательны дети Ночки и Кроткой, ибо дальше обыкновенных групповых лошадей по резвости они не пошли. Замечательны они были своими формами, экстерьером, и за них я выручил немало денег. Особенно хороши были сын Ночки Натурщик и сын Кроткой Кворум, которого купил такой волк по коннозаводским делам, как Шапшал.

Если не случайный, то торговый характер носила покупка кобылы Тамары (Туман – Трусиха) завода Ельчинского. Тамара была очень хороша по себе, серая в рублях, настоящая кобыла для Вены. Она плохо видела, и я купил ее за гроши в Одессе, с тем чтобы продать в Вену. У меня Тамара ослепла, но, несмотря на это, я ее действительно продал за границу за 900 рублей.

В 1906 году я познакомился со знаменитым впоследствии Чемерзиным, тогда начинающим охотником, который произвел на меня впечатление не совсем нормального человека. Я ему продал двухлетнюю кобылу Степь (Недотрог – Спарта), р. 1904 г., и купил у него вороную кобылу Пулю (Усан-Любушкин – Пригожая), р. 1896 г., завода братьев Плотицыных. Пуля выиграла 12 830 рублей 50 копеек с рекордами 1.40,2 и 2.26. Кобыла не вполне меня удовлетворяла по себе, а равно и по породе, потому, продержав год, я уступил ее Н. Н. Шнейдеру, который собирал тогда для своего завода кобыл с рекордом, но не любил платить дорого. Пуля дала у Шнейдера резвых лошадей, и ее продажа была ошибкой с моей стороны. Кобыла все же по тем временам была классная, и хотя ее женская линия не была фешенебельной, но Пуля имела роговские корни и дала резвых лошадей. От Пули и моих производителей получились бы, несомненно, лошади хорошего класса. Впрочем, я никогда не сожалел об уступке Шнейдеру этой кобылы, так как мы всегда были с ним в превосходнейших отношениях.

В 1906 году я впервые посетил завод А. А. Щёкина и там купил вороную кобылу Ласточку. Щёкин продал мне ее всего лишь за 500 рублей, а так как Ласточка была знаменитой призовой кобылой, то это показывает, как мало ценил ее Андрей Аркадьевич. Действительно, в заводе Щёкина Ласточка ничего выдающегося не дала. Однако я думаю, что в этом заводе она была использована не вполне и с ее продажей Щёкин, конечно, поторопился. Весь ее приплод был также продан Щёкиным из завода, и дочь Ласточки серая Ледяная, поступив в завод С. Н. Познякова, дала там замечательных детей: Лигию 2.23,7, Лауру 1.38,3 и др.

Ласточка (Кудеяр – Лада), вороная кобыла, р. 1889 г., завода князя Л. Д. Вяземского. Рекорд 2.22,2, сумма выигрыша 14 663 рубля. Ласточка была одной из резвейших кобыл на ипподроме, причем Феодосиев рассказывал мне, что она была феноменально резва накоротке и он даже проиграл Щёкину пари – дюжину бутылок шампанского, настаивая, что полверсты она не сделает без стольких-то секунд, а она пришла на четверть секунды резвее.

Ласточка родилась в Лотарёве, в заводе князя Вяземского, и была типичнейшей кобылой этого завода. Ее отцом был Кудеяр, сын знаменитого Павлина и столь же знаменитой призовой кобылы Венгерки, дочери роговского Варвара, которому стольким обязан Лотарёвский завод. В самом Кудеяре была сильна кровь Варвара и, через Павлина, кровь ознобишинского Кролика. Несомненно, эти два имени главным образом и создали Кудеяра, который оказался не только призовым рысаком, но и выдающимся производителем. Мать Ласточки Лада была довольно посредственного происхождения, хотя и вполне рысистого. По своему типу Ласточка пошла в роговских лошадей и имела даже лоб с наклепом, столь характерный для всего потомства роговского Полкана. Словом, это была типичная лотарёвская кобыла той поры, когда в заводе Вяземского так сильно были отражены, в особенности в кобылах, роговские влияния.

По экстерьеру Ласточка была выдающейся, из ряда выходящей кобылой. Таких кобыл, как Ласточка, рождается немного, и они могут служить украшением любого табуна и любого завода. Прежде всего, эта кобыла покрывала очень много пространства, была при этом чрезвычайно низка на ноге и имела превосходный верх. Все линии ее экстерьера были как-то особенно ясно и точно выражены и отнюдь не сливались в одну, иногда и гармоничную, но чересчур общую линию. Превосходная голова с умным глазом и характерным выпуклым лбом четко вырисовывалась во всех своих деталях. Превосходная шея не сливалась с холкой. Холка была высокая, но не мясистая, спина короткая, превосходная. Ноги сухие, правильные и костистые, задние так же хороши, как и передние. Линия от маклака до скакательного сустава очень длинная и отвесная. Все это вместе взятое делало Ласточку одной из лучших по себе рысистых кобыл.


Обер 4.45 (Оберон – Скромная), р. 1891 г., кар. коб. зав. Щёкиных


Лакей (Недотрог – Ласточка), р. 1908 г., рыж. жер. зав. Я. И. Бутовича


У меня в заводе Ласточка дала превосходных детей. Ее сын Лакей был классной лошадью и одно время состоял производителем в моем заводе. От Щёкина Ласточка пришла ко мне жеребой от рекордиста Обера и дала гнедую кобылу Лису, которая выиграла с безминутной резвостью. Оставленная в заводе, Лиса дала нескольких безминутных лошадей, а ее дочь – красно-серая Литва от Громадного оказалась замечательной маткой: дала в заводах Орловской губернии резвых детей и создала классного Ларчика 1.33. Ласточка дала мне Лакея, о котором я буду говорить отдельно. Прохолостев от Молодца, она в 1910 и 1911 годах принесла двух жеребцов – Лукомора и Лорда-Канцлера, оба показали хорошую резвость и выиграли. Я так ценил Ласточку, что, несмотря на ее преклонный возраст, в 1912 году уплатил Шапшалу 1 тысячу рублей за случку и послал ее к Крепышу. С моей точки зрения, это был замечательный подбор, поскольку в родословной будущего жеребенка усиливались имена роговских лошадей, а этому я придавал немаловажное значение. К несчастью, Ласточка прохолостела, и тогда я продал ее в Симбирскую губернию некоему Барянову. Ей исполнилось 23 года, когда она ушла из Прилеп.

Лакей (Недотрог – Ласточка), рыжий жеребец, р. 1908 г. Был лучшим из всего приплода Ласточки. Он недурно бежал в трехлетнем возрасте, очень удачно в четырехлетнем и замечательно пяти лет, когда показал свой рекорд 4.44, причем сделал предпоследнюю версту без тридцати. После этого бега В. П. Асеев предлагал мне за Лакея 25 тысяч рублей, но я жеребца не продал, так как он мог выиграть в два раза больше. К сожалению, в том же году Синегубкин его форсировал, Лакей захромал и уже больше никогда не мог повторить своих секунд, показать свой настоящий класс. Известный наездник Финн так высоко ставил Лакея, что, когда жеребец, уже хромой, вернулся в завод, приехал в Прилепы и взял его на год в аренду. Финн был очень аккуратный и расчетливый человек. Он говорил мне, что идет на этот риск только потому, что считает Лакея лошадью исключительного класса и уверен, что если его вылечит, то покажет на нем выдающуюся резвость и выиграет Императорский приз. Финн провозился с Лакеем год, тот у него замечательно пошел, подавал громадные надежды, но нога не выдержала. Лакей опять захромал и был возвращен в завод.

Синегубкин, вместо того чтобы дать жеребцу отдых и вылечить как следует ногу, только ее подлечил и стал готовить Лакея на Императорский приз. В беге на Императорский приз Лакей продержался блестяще, пришел третьим (в 6.25,7), проиграв Хулигану и Будимиру. Тогда ему было всего пять лет. Синегубкин так верил в его класс, что ехал на нем и на зимний Императорский приз, который, как известно, разыгрывался в Санкт-Петербурге, и опять пришел третьим (в 6.32,6), обогнав Будимира, Снаряда и Лунатика и проиграв Караулу и Удалой. Если бы Синегубкин не форсировал Лакея, жеребец бы уцелел и выиграл зимний Императорский приз легко. Впоследствии Синегубкин вполне осознал свою ошибку и каялся в ней.

Всего Лакей за свою кратковременную карьеру имел 66 выступлений и 44 раза был на платном месте. Выиграл он пустяки – 23 318 рублей. Ход у Лакея был неприятный: он сильно частил и не обладал той легкостью и плавностью движений, какая есть у других орловских рысаков.

Если можно так выразиться, Лакей был патентованным красавцем. Дважды он представлялся на выставки и один раз получил премию за правильность форм, то есть трижды был на экспертизе и трижды ушел победителем. Впервые он получил большую золотую медаль двухлетком в Одессе в группе и отдельно также золотую медаль. В Симбирске в 1912 году Лакей получил большую серебряную медаль, что было высшей наградой, так как золотые медали на окружных выставках не присуждались. Там же ему была присуждена вторая денежная премия в 500 рублей. Первую получил метисный жеребец Мираж, но среди орловцев Лакей был лучшим. Кроме того, ему было лишь четыре года, а Мираж был старым жеребцом, и здесь была допущена ошибка, ибо ранее четырехлетки премировались отдельно. Наконец, в 1913 году, будучи представлен перед Императорским призом на экспертизу, он за формы получил первую премию, а, как известно, присуждалась она весьма строго и немногие рысаки удостоились ее.


Варвар (Сурьёзный – Добрыня), р. 1851 г., зав. И. Н. Рогова


Поэтому описывать экстерьер Лакея не приходится, я лишь укажу на отрицательные стороны. У Лакея зад был коротковат, но в самой незначительной форме. Более слабая часть его сложения – недостаточно богатый окорок и недостаточно развитая голень. К сожалению, этот недостаток он весьма стойко передавал приплоду. В журнале «Коннозаводство и коневодство» в 1890-х годах была помещена интересная фотография знаменитого роговского Варвара. Рассматривая эту фотографию и сравнивая ее с фотографией Лакея, я поражаюсь огромному сходству этих жеребцов. В частности, у Варвара был очень беден зад, слаб окорок и мало голени. По всей видимости, Лакей свои слабые черты позаимствовал у Варвара. Правда, следует принять во внимание, что Варвар сфотографирован глубоким стариком, стало быть, все части его тела подсохли.

Заводская деятельность Лакея, как и заводская деятельность Кронпринца, протекала исключительно в условиях революционной действительности, а потому о ней можно судить только с большими оговорками. Лакей после беговой карьеры вернулся в Прилепы и стал ежегодно покрывать по три-четыре кобылы. Затем, когда произошла революция, в моем заводе пало или было по старости выбраковано много маток и штат кобыл был доведен до 30 заводских единиц. Таким образом, в этот период Лакей тоже получал самое незначительное количество маток – во всяком случае, не более пяти в год. Поэтому не стоит удивляться, что он дал весьма ограниченное число жеребят. Дети Лакея бежали неудачно: они не показали резвости, были очень сбоисты и трудны в езде. Вследствие этого Лакея признали никуда не годным производителем. Из Прилеп его взяли в Хреновое, однако лишь для того, чтобы, покрыв с ним двух кобыл, перевести в заводскую конюшню, где он стал самым популярным пунктовым жеребцом.

По себе дети Лакея очень хороши: густы, капитальны, дельны и при этом сухи. Лично я считаю, что от Лакея можно было отвести резвых лошадей, но для этого следовало поставить его в совсем другие условия. В Прилепах Лакею поневоле приходилось давать родственных ему кобыл, то есть тех, в которых была кровь Крутого, а повторение имени Крутого, как я убедился на опыте, не давало хороших результатов. Инбридинг – вещь хорошая, и я большой его сторонник, однако инбридировать можно далеко не всякую лошадь, и это коннозаводчику надо иметь в виду. У меня в заводе были случаи и двойного, и тройного инбридинга на Крутого, причем худший результат получился в последнем случае. Я имею в виду Недотрога 2-го (Недотрог – Наина). Известно, что Крутой и его сын Крутой 2-й были сбоисты, строптивы и тяжелы в езде. Так вот, при повторении в родословных этих имен усиливались отрицательные черты характера и получались такие лошади, которые больше танцевали от сбоев, чем бежали. К тому же у таких лошадей усиливалась поздняя созреваемость, а это делало их малопригодными для современных условий спорта.


Клевета (Лакей – Кира), р. 1918 г., рыж. коб. Прилепского зав.


Крестник 2.12,4 (Эльборус – Клевета), р. 1923 г., вор. жер. Прилепского зав.


Лакею после революции поневоле пришлось давать кобыл с кровью Крутого. Вот первая и основная причина его неудачной заводской деятельности в Прилепах. Кроме того, этот жеребец был всегда на вторых и третьих ролях и лучших заводских маток не получал. Я думаю, что если бы Лакей не остался в Прилепах, где он совершенно не подходил по кровям к основному ядру маток, а был производителем в другом заводе, где получил бы группу кобыл типа Корешка, Вармика, Леска или же других скороспелых пород, то он, несомненно, создал бы превосходных лошадей не только по себе, но и по резвости. В коннозаводстве, как, впрочем, и вообще в животноводстве, подбор – это всё, с ним необходимо считаться самым серьезным образом. На примере Лакея видно, как и от очень резвого и классного жеребца можно не получить ничего достойного, если не сделать надлежащего подбора.


Я уже писал, что в 1903 году впервые купил заводских маток в Хреновом и эта покупка не была удачной: обе кобылы, Волторна и Отвага, ничего мне не дали. Тем не менее в 1906 году я вновь купил там же трех кобыл: Доблесть, Луну и Ворсу. Причина такой настойчивости (ибо и после второй неудачной покупки маток в Хреновом я еще в третий раз покупал там кобыл) заключается в том, что я уже тогда высоко ценил хреновских лошадей. Я далеко не разделял мнения большинства коннозаводчиков, что Хреновое превратилось в рассадник только упряжных лошадей. В течение ряда лет ежегодно бывая в Хреновом и будучи в превосходных отношениях с Дерфельденом, я научился ценить хреновских лошадей. Не раз беседуя на эту тему со мной, когда мы возвращались вечером из табуна, Дерфельден говорил: «Вот все толкуют, что хреновские лошади нехороши, матки, мол, сыры, малопородны и грубы. Словом, все у нас здесь плохо и лошади никуда не годятся! А пришлют коннозаводчики своих маток под хреновских жеребцов, глядишь на них – и сравнить нельзя с хреновскими, настолько они хуже! Не говорю уже о тех, что покупались у разных лиц на пополнение Хреновского завода. Придет такая кобыла в Хреновое, пустишь ее в табун и тут только увидишь, что она ничего не стоит. Ходит среди хреновских кобыл, и ее за ними и не видно, а если подвернется на глаза – ну прямо рабочая среди рысистых». Это было верно, и мне самому пришлось наблюдать это в хреновском табуне.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48