Серафима. Счастье взамен

Гордей, с удовольствием уминая угощенье и запивая ещё тёплым молоком, неторопливо заговорил:

– В общем, так… На днях мужики топляки выловили. Ну, как топляки? Их к берегу прибило и заилило.

– Что за брёвна? Осокорь?

– Нет, сосна. Я их выкупил, а теперь забрать бы надо. А то какой-нибудь проныра сопрёт. Ты же знаешь: что не во дворе лежит, то, значит, общее. Хозяева быстро найдутся…

– А почему ко мне пришёл? – непонимающе посмотрел на друга Самохин.

– Так чтоб помог! – опешил Гордей.

– Я что на себе их попру, что ль?!

– Так на газике!

Дмитрий смотрел на друга долго и внимательно, потом прищурился и усмехнулся краем губ:

– Вот это ты придумал! Сидеть тоже вместе будем?

– Ты ведь выписал его! Чаялся сено долмой привезти!

Дмитрий поморщился, вспомнив последнюю перепалку с председателем колхоза: тот все траты до копеечки считал, а потом водителям высказывал. Выписать у председателя машину для собственных нужд – вовсе скандала дошло! Пришлось увольнением пригрозить – это накануне уборочной-то! Иначе не согласился бы машину дать на день-другой. А если председатель прознает, что «левак» возил, калымил, так сказать, то вовсе поедом съест.

– Выписал я для себя. А поймают с твоими брёвнами – что я тогда должен отвечать Иванычу?

– Да что ты бучу поднимаешь? Пойдём сначала посмотрим, может, там делов-то на пару часов. Ночью по-быстрому и перевезём.

– Ну да, на телеге, – съязвил Дмитрий, потом немигающе посмотрел на друга, подумал и вскоре встал из-за стола и недоверчиво предложил:

– Ну, пойдём…

На улице тянуло пропахшим и свежим, недавно свезённым во двор сеном. Жалобно заскрипело крыльцо, загромыхали доски под дружной парой сильных ног. Мужчины шагали бодро и широко, направившись в конец переулка, где начинался крутой съезд к реке.

У соседских заборов паслись гуси, впереди стаи чинно вышагивал гусак и призывно гоготал. Гогот, перекликающийся от одного двора к другому, раздавался по всей округе. Около дома деда Николая курлыкали индюки. Издали завидев чужаков, они угрожающе расправляли крылья и грозно шли на прохожих. Птицы не подпускали к себе никого, кроме жены Николая. Женщина подолгу пасла диковинную птицу, усевшись на вросшую в землю лавочку, потому как беспрестанно боялась, что на узкой улочке их задавит нерадивый водитель. Гордей с недоверием относился к индюкам. Дмитрий же не обращал никакого внимания на них, вертел головой и радостно щурил глаза, ослепляемый солнцем и взбудораженный странным чувством, отчего-то в этот день поселившимся в его душе.

– Где оставил-то, хоть? Поди, не подъедешь.

– У трёх ключей, – как можно громче бросил друг через плечо, но не успел договорить, как неожиданно Дмитрий дёрнул его за рукав.

Гордей удивлённо обернулся: друг замер и внимательно всматривался вдаль. Перехватив его взгляд, Гордей заметил около заброшенного Дуняшиного дома молодую женщину, собирающую высохшее бельё с верёвки. Дмитрий пристально смотрел туда, а в памяти уже всплыли неясные, обрывистые эпизоды, вот только эта женщина была тогда ещё школьницей. Сложно было не узнать в ней когда-то задумчивую и стеснительную девушку – Серафиму Надеждину. Гордей посмотрел на друга и ощутил необъяснимую тревогу за него. Он понял, почему на лице Дмитрия отобразилось смятение, а в глазах сухо блеснула печаль. Женщина удалилась в избу, не заметив двух мужчин, глупо уставившихся на неё. Тяжёлые это были воспоминания. Дмитрий сжал до хруста кулаки, сердце его отозвалось странными чувствами, от которых ему стало не по себе.

– Ты чего? – растерянно спросил Гордей, чуть толкнув друга в плечо.

Дмитрий не услышал вопроса, словно пытаясь увериться в увиденном, тихо спросил:

– Она приехала?

– А ты не слышал? Уж давненько…

– И когда? – с трудом сглотнув комок, хрипло проговорил он.

– Так с неделю, считай…

– Неделя, – задумчиво протянул Дмитрий.

Где-то недалеко, в огородах, послышался крик петуха, Дмитрий вздрогнул и тут же скомандовал:

– Пошли!

Теперь уже за скорым и широким шагом Дмитрия не успевал Гордей. Всю дорогу Самохин молчал, погружённый в свои мысли, после недолгих споров, всё же пообещал помочь другу, обратно возвращались в таком же сумрачном настроении.

Гордей даже выругался на себя за то, что в неурочный час обратился к другу, однако умом понимал, что так или иначе этой встрече суждено было случиться, но брала его крепкая досада: «Восемь лет прошло, а чувства, стало быть, не остыли. Увидел её и обомлел… Правильно люди говорят, что старая любовь не ржавеет. И чего она приехала? Что ж ей в городе не пожилось? Там, почитай, столько удобств: печь топить не надо, воду из колодца таскать тоже не требуется, мясо, молоко, овощи – из магазинов бери, сколько хошь. Не надо надрываться со скотиной и огородом. Странная какая-то… Тут-то никого из родных не осталось. Могла бы и к тётке вернуться. Та, поговаривают, неплохо живёт, и дом у неё большой имеется. Неужели не помогла бы племяннице? Поди уж, не бросила б её в беде?».

Дмитрий же, остановившись у своих ворот, пораздумал, резко повернулся и направился в колхоз. Сидеть на месте было невозможно: одолевали тягучие мысли, нужно было куда-нибудь идти и обязательно заняться делом. В гараже в выходные дни никого не было. Он принялся ходить из угла в угол, расставляя ящики с инструментами по своим местам, откидывая сломанные запчасти в угол у ворот, терпеливо и нудно наводил порядок, словно старался разложить по полочкам все свои путанные мысли. Но монотонная работа не отвлекала его от пасмурных мыслей. После обеда отправился домой.

Он и не сразу услышал, как на всю улицу кричал ему отец:

– Митрий! Кому говорят, остановись!

От начала улицы Матвей Егорыч пытался догнать сына, грозно окрикивал его, кидал гневные взгляды на смеющихся поодаль баб, торопливо ковылял за сыном и ругал его на чём свет стоит. «Только погляди, какой стервец! Уже вся округа смеётся надо мной. А ентот даже ухом не ведёт! Надо же – родной сын не признал. Глаза в глаза не признал! Это чой-то такое с им случилося?!» – бурчал себе под нос старый казак, прихрамывая на больную ногу и с остервенением втыкая тросточку в пыльную дорогу.

– Митрий! – голос Матвея сорвался на сиплый фальцет.

Тот хмуро обернулся. Отец приблизился, скрючился, опершись на колени, всё пытался отдышаться.

– Батя? – удивлённо протянул сын.

– Погодь… щас сердце успокоится… и я тебе всыплю, мать тя за ногу!

– Ты чего, бать? – пробасил Дмитрий, искренне не понимая причину отцовского гнева.

– Щас скажу, чего… – хрипло отозвался отец и грозно потряс тросточкой над головой, но лихой бег за сыном скрутил бедолагу так, что он и слова толкового не мог из себя выдавить, не то, чтобы садануть беспутного по хребту.

Несколько минут отец стоял, силясь успокоить бешенный стук сердца, а сын терпеливо ждал и растерянно наблюдал за отцом.

– Давай, бать, это… я отведу тебя в избу?

Но тут отец выпрямился, яростно взглянул на сына и весь свой гнев выплеснул на одном дыхании:

– Отведёт он меня! Чай, ещё в силе! А ну, пошли! – приказал он и, твёрдо, несмотря на хромоту, направился к дому. – А ты чего, стервец, не слышишь, что ли?! Я тебе кричу-кричу, а ты и ухом не ведёшь! Оглох, что ль?! Я как полоумный за ним полдеревни прошкандыбал! Я ж не молодой так носиться! Поди уж седьмой десяток пошёл!

– Задумался, бать, – виновато протянул пристыженный сын.

– Задумался он, – с укором в голосе передразнил его отец и направился в дом. – Ты куды нонче ходил?

– Так, по делам…

– «По делам»! – сердито продолжал передразнивать отец. – Всё дела у него! А дома ничего не делаешь! Уже сарай вон, видал, рушится, а ты всё в ус не дуешь! – указал он кривым толстым пальцем в сторону строения. – Ещё прошлой осенью крыша на сеновале прохудилась, залатать надоть. Неровен час, дожжи зарядят – пропадёт и сено, и сарай ентот. Хозяин! Всему тебя учить надо! Давай – подсобляй! Я тебя около магазина заприметил, кричу ему, кричу, а он и ухом не ведёт! Думал, вместе утащим гвозди, а он шпарит, не угонисся. К завтрему гвоздей купи, не забудь! Да залатай крышу-то! Слышь?!

– Сделаю, – и, спохватившись, окликнул готового скрыться в дверном проёме обиженного отца: – Бать, Глашка дома?

– Твоя жена, собралась, вся расфуфырилась и ушла. Куда это она в выходной-то? К кому это она, а?

– Откуда я знаю, – раздражённо бросил Дмитрий и шагнул во двор.

– Ты это… братьев не дожидайся. Они дали телеграммы: не поедут к нам нонче. Сами справимся, поди уж. Ты, давай это, обедать пошли. Мать заждалась, – задумчиво проговорил старик и озадаченно почесал седой затылок.

Вдруг из дома выскочил встревоженный Стёпка. Сорванец в два скока преодолел высокое крыльцо и очутился около отца.

– Бать, там это… с бабушкой плохо.

Дмитрий кинулся в дом. Следом, забыв про тросточку и больную ногу, рванулся и отец.

На чисто застеленной кровати с мертвенной бледностью на лице, прерывисто и редко дыша, лежала Екатерина Алексеевна.

– Мам, где болит? – судорожно осматривал её с тревогой Дмитрий, заглядывал в потускневшие глаза.

Женщина сначала, словно не узнала сына, посмотрела на него тупо, непонимающе и лишь спустя минуту тихо сказала:

– В груди, сынок.

Сын бережно взял мать на руки и громко приказал растерянному отцу:

– Мотоцикл выгоняй!

– Так как же повезёшь? Растрясёшь ведь!

– Живо! – громко и грозно выкрикнул сын. Отец бегом отправился выгонять ещё новенький и пахнущий краской мотоцикл.

Дмитрий торопливо спустился с ношей на руках по крутому крыльцу, бережно уложил мать в люльку и осторожно стронулся с места. Через пару минут Екатерину Алексеевну уже осматривал врач местной больницы.

Глава 2. Встреча

Неминуемо приближались осенние деньки. По-летнему тёплый воздух был наполнен птичьим гомоном. Солнце светило по-летнему ярко, но уже не так яростно пекло, как пару недель назад. Небо было чистое и ясное, без единой тучки. С деревьев печально падали редкие пожелтевшие листья. Макушки тополей, стоявших стражами на окраине села, стали медленно желтеть, раскрашивая листву в пёстрый наряд. Изредка порывы ветра гнали пыль по широким улицам села.

В школьном дворе ещё дружно цвели бархатцы. Старая деревянная школа, обновлённая за лето, вновь наполнилась будничной суетой.

– Вот это да! – восхищалась техничка тётя Марфа, осматривавшая многоэтажное сооружение из новеньких пахнущих краской парт, громоздившихся посреди школьного двора. – Надо же, сколько их тут!

– На пять кабинетов хватит! И завтра столько же привезут! – хвастался школьный рабочий дядя Паша и тут же зычно крикнул: – Колька, в химию понесли!

В тёмном длинном коридоре раздался тоненький голосок учительницы русского языка Светланы Фёдоровны, вскоре в кабинет заглянула немолодая женщина с пышной копной кудрявых волос, аккуратно прихваченных шпильками на затылке:

– Серафима Алексеевна! Ваши учебники приехали – сложены стопками в коридоре! Отнесите их в библиотеку, библиотекарь уже пришла. Нужно помочь ей проставить печати!

– Иду, Светлана Фёдоровна! – послышался звонкий голос из кабинета.

До сего момента Серафима мыла окна и отскабливала засохшие капли краски со стекла, учителям приходилось самостоятельно готовить свои кабинеты к началу учебного года. Кабинет начальных классов был почти готов принимать в свои стены любопытных ребятишек: потолки выбелены, выкрашены окна, парты, полы и стены, всюду развешаны всевозможные памятки школьнику и учебные пособия.Ещё пахнет краской и всё сияет чистотой.

Серафима осторожно слезла со стула, водружённого на большой стол, и поспешила помочь коллегам.

– Что за бардак! – донёсся скрипучий голос учительницы химии Инессы Макаровны. – Почему библиотекарь переложил на учителей свою работу?! Разве мы должны таскаться с учебниками?!

– Инессочка, милая! – успокаивала её Светлана Фёдоровна. – Мы все в равных условиях. Вот у меня три класса с учебниками русского языка и столько же литературы. И что? Ничего не делать? Алла Григорьевна без нас не справится, сами понимаете. Через неделю уже первое сентября! Мыслимо ли успеть? А через час выпускницы придут нам помочь.

– Как хорошо! До вечера, значит, точно с учебниками застрянем здесь! – язвительно заметила Инесса Макаровна.

Учителя потихоньку перебирали учебники и уносили их в библиотеку, в которой на всех столах высились стопки новой литературы, не успевшие занять своё место на стеллажах.

В темноте кто-то споткнулся, послышался грохот падающих книг:

– Да сколько ж можно?! Будет здесь свет или нет?! – с досадою возмущалась Инесса Макаровна.

– Щас будет! – гулко отозвался дядя Маркел, сидевший на высокой стремянке под потолком.

В коридоре стояла полутьма: скудный свет керосиновой лампы, висящей под потолком, плохо освещал коридор. Дядя Маркел с раннего утра скрупулёзно чинил ветхую проводку, изредка выразительно ругался, сдабривая каждую фразу отборным матерным словом, но делал это так, чтобы никто не услышал: «Едрит твою налево! Её пора уж давно менять, а я тут сижу и латаю. А коли загорится, тогда кто будет виноват?!».

– Так невыносимо же! – бурчала, не унимаясь, Инесса Макаровна. – Прямо как во время войны с керосинками работаем, ей-богу!

В полутьме при тусклом свете керосиновой лампы Серафима тщательно выбирала из стопок нужные учебники, погружённая в свои мысли. Внезапно почувствовала, как холодные пальцы тронули её плечо. Серафима испуганно замерла.

– Фимочка, тебе груши случайно не нужны? Вкусные, ароматные, хоть в компот, хоть в варенье.

Голос принадлежал Марье Кирилловне, которая преподавала биологию и работала в школе со дня её основания, а это ни много ни мало – почти тридцать лет.

– Да я не знаю… как-то неудобно, – растерянно ответила Серафима, выпрямившись и тщетно вглядываясь в еле различимое лицо пожилой учительницы.

– Ты не стесняйся. Бери. Всяко лучше, чем покупать.

С этими словами Марья Кирилловна удалилась и спустя минуту вернулась с полным ведром груш.

– Они все спелые, не побитые. Но долго не держи – быстро пропадают, – проговорила она, бережно передавая угощение Серафиме.

– Спасибо, Марья Кирилловна, – пролепетала она, немного смутилась.

– Кушай на здоровье!

Пожилая учительница хотела было уйти, но спохватилась и с надеждой посмотрела на Серафиму:

– Ой! У меня сливы поспели. Может, тоже возьмёшь? Правда, они с кислинкой, но из них вкусное варенье получается…

Женщина сконфузилась и не знала, что ответить.

– Значит, я завтра принесу?! – радостно сказала она и удалилась в темноте коридора.

Серафима ещё некоторое время стояла у дверей библиотеки, провожая пожилую учительницу благодарным взглядом.

Включился свет, стало ярко и больно глазам.

– Спасибо, Маркел Евграфович! – тихо поблагодарила Серафима.

На что дядя Маркел весело подмигнул и принялся слезать с лестницы.

– Неужели! – с облегчением выдохнула Инесса Макаровна, осмотрела свою стопку книг и, обнаружив, что взяла частично учебники начальных классов, рассерженно утвердила их на парту. – Сколько ж можно?!

* * *

К вечеру центральная улица наполнилась множеством людей, все торопились домой с работы.

– Дима, мне в хозяйственный нужно, зайдём? – ласково проговорила Глашка и потянула мужа за рукав, но тот хмуро бросил:

– Я на улице подожду, покурю.

– Как знаешь… – с напускным безразличием согласилась она и скрылась в дверях.

Громко и сердито хлопала дверь магазина. Люди беспрестанно входили и выходили. Повсюду слышалось шарканье ног, толкотня у дверей и разговоры о насущном.

– Колбасу уже раскупили! Надо же! И чего в очереди полчаса проторчала! – возмущённо говорила одна женщина другой.

– А я сельдь успела купить! – хвасталась вторая.

– А чего уж? Скажу мужику, пусть домашнюю колбасу варит. В самый раз будет! Да и полезнее! Кто знает, что в неё кладут! Я такой рецепт раздобыла! Закачаешься! Слушай…

Женщины удалились, увлечённо обсуждая свои кухонные дела. Дмитрий заметно скучал, ожидая жену. Знакомый голос вытянул его из тягучих и сонных раздумий.

– О-о, дружище, только что тебя поминал! – радостно приветствовал откуда-то возникший Гордей. Он вытащил из кармана бутылку водки и протянул другу с выражением глубокой признательности на лице: – С меня причитается.

Дмитрий пристально посмотрел на друга, но угощенья не принял.

– Ты чего? От чистого сердца ведь! За помощь твою!

Дмитрий отнял папиросу от губ и, игриво прищурившись, проговорил:

– Вот ответным делом и отплатишь.

Гордей всё понял, искусно спрятал бутылку в полах своей куртёшки, протянул широкую ладонь и, распрощавшись, пошагал домой.

– Ну и растяпа! – звонко загоготал мальчишеский голос, но наглеца было сложно вычислить среди копошащей молодёжи.

Дмитрий не стал даже утруждаться, но почти сразу понял, в чей адрес была кинута обидная фраза. Недалеко от проезжей части молодая женщина собирала рассыпавшиеся груши. Они катились под ноги прохожим. Редкое явление – груши на дороге. Кто-то их давил ногами, кто-то бережно перешагивал, кто-то поднимал с земли и торопливо воровато совал в карман. В магазинах всё чаще можно было увидеть яблоки, редко завозили груши, а сливы, персики и мандарины разве по большим праздникам. Быстро избавившись от папиросы, Дмитрий неторопливо подошёл и принялся собирать в охапку небольшие грушки размером с ранетку. Приятный аромат ударил в нос. Даже во рту он почувствовал вкус поздних немного вяжущих фруктов.

– Не вы потеряли? – зычно обратился он к незнакомке.

Женщина, решив ответить, выпрямилась и обернулась.

Дмитрий остолбенел – перед ним стояла Серафима. Но какая-то другая, непохожая на ту Серафиму, которую он когда-то знал. Какая-то в ней была строгость, а на лице не было даже тени эмоции, только печаль в больших голубых глазах.

Ни единого слова не пришло на ум, он бестолково стоял с охапкой груш и хлопал глазами. Серафима робко поправила выбившуюся из причёски прядь и замерла в немом ожидании.

– Ты подержи ведёрко, а я их пересыплю, – неожиданно для себя тихо проговорил он.

– Да, спасибо, – запоздало поблагодарила она.

Он наклонился низко над ведром и оказался к ней так близко, что медово-сладкий запах груш вмиг сменился знакомым ароматом незрелой пшеницы, исходящим от её волос.

– Вы угощайтесь, – робко протянула она фрукты.

В его широкую ладонь упало несколько румяных груш, которые тут же очутились в больших карманах его рабочей куртки. Он не удержался от соблазна: угощенье настырно просилось в желудок.

– И впрямь вкусные! – жуя нежную сладковато-кислую мякоть, довольно проговорил он и как бы невзначай бросил: – Сама-то как?

– Хорошо, спасибо. В школу устроилась, деток буду учить.

– Да-а, учителей у нас не хватает. Молодёжь всё в город рвётся, – Дмитрий вынул вторую грушу, обтёр её о рукав куртки и с удовольствием её прикончил.

– Это верно, – кивнула Серафима и, немного подумав, спросила: – Как Марья и Ольга? Где они?

Дмитрий повеселел и неподдельно удивился:

– Ты серьёзно? Ты ещё не встречала Ольгу? Так она же на почте работает! А Марья вышла замуж и уехала. К нам редко приезжает. В Краснодаре живёт.

– Братья тоже уехали?

– Ну да. Они теперь городские жители. В Барнауле остались.

– Как всё изменилось… – грустно протянула Серафима.

– Ну да… – задумчиво вздохнул мужчина.

– А ты всё так же в колхозе работаешь? – веселее заговорила она, и в её глазах блеснули озорные огоньки.

Дмитрий выдержал небольшую паузу и с напускной важностью игриво проговорил:

– Ну, я не так высоко поднялся, как ты. Однако тоже не последний человек в деревне.

– Значит, всё-таки остался при колхозе? – допытывалась она, утоляя своё любопытство.

– А как иначе? Я, говорят, водитель высококлассный. Не могут они никак без меня.

Серафима невольно улыбнулась, обнажив белоснежные ровные зубы.

– Дима, я тебя всюду ищу! – донёсся раздражённый голос Глашки.

Уголки её губ немного опустились, а кошачья зелень глаз потемнела. Дмитрий понял, что она не в самом добром расположении духа. В такие моменты она легко могла начать скандалить, нисколько не заботясь о том, что находится на улице среди толпы знакомых. Былая беззаботность и весёлость слетели с лица мужчины, в глазах появилось колючее выжидание.

– Ты всё, что ль? – недовольно спросил Дмитрий.

Но Глашка не услышала вопроса, она принялась без стеснения пялиться на собеседницу мужа.

– А! Серафимка, ты, что ль? – деланно удивилась Глашка и бесцеремонно оглядела её с ног до головы, будто какой товар на прилавке придирчиво осматривала. – Как в наших краях оказалась?

Серафима спокойно посмотрела на соседку и, помолчав, доброжелательно попрощалась:

– Мне пора. Бабушка ждёт. Передам ей гостинец. До свиданья.

Тоненькая фигурка Серафимы медленно удалялась, слегка покачиваясь в такт шагам. Дмитрий проводил её коротким взглядом и закурил.

– Теперь домой? – сухо поинтересовался он.

Глашка кивнула и нервно передала мужу сумки. Так молча до дома и дошли бы, если бы Глашка не завела свою старую излюбленную песню.

– Что это ты с ней языками зацепился, а? – зашипела она и гневно зыркнула на мужа. – Я тут с полными сумками таскаюсь, а ему хоть бы хны. Стоит, лясы точит! Я на работе недостаточно надрываюсь?! Можно хоть щас мне помочь?! – и пошагала вперёд, мысленно водружая победное знамя в этом словесном бою.

Пока шла, перебирая свою последующую стратегию, непоколебимо решила, что какое-то время вообще не стоит с ним говорить, нужно показать свою обиду любыми способами. Он должен почувствовать свою вину, должен мучиться, осознавая ничтожность своего глупого поступка, да и лишний раз появится время подумать о том, что милое общение с женским полом разрушает их семейную идиллию.

Вернулись домой молчаливые и озлобленные. Дом, погружённый в тишину и темноту, казался безлюдным.

– Бать, – окликнул Дмитрий, переступив порог и щёлкнув выключателем.

Дверь родительской спальни отворилась, вышел Матвей Егорович, чисто одетый и вымытый. Седая, всегда взъерошенная борода его, была чинно расчёсана и уложена гребешком. Он надел старый, но ещё не потерявший аккуратного вида пиджак и широкие штаны, начистил до блеска сапоги.

– Ты куда это собрался? – оглядывая отца, озадаченно протянул Дмитрий.

– От матери пришёл я, – грустно ответил Матвей Егорович.

– Как она? – с необъяснимым волнением в голосе спросил сын.

– Да как… – удручённо проговорил старик, сел на лавку и тяжело облокотился на стол. – Ходит ужо, но врач сказал – в город её на операцию повезут. Инфаркт был у ней. Сердце, говорит, слабое. Работает не так как-то. Может, не выдержать. Так что не скоро домой её отпустят.

Дмитрий посерел, даже ужинать не стал, сокрушённо удалился в мастерскую, говорить с отцом более не мог: в этот миг слёзы встали в его горле колючим и плотным комом. Его обуял страх за родное и важное существо на всём белом свете, за ту, которая в тяжёлых мученьях произвела его на свет, которая не спала ночами и с тревогой наблюдала за недоношенным и слабым мальчишкой, которая всю себя посвятила детям и без остатка, без тени упрёка все эти долгие годы служила их прихотям, проглатывала обиды, мирила поссорившихся, делая это мудро и ненавязчиво. Он всегда знал, о чём думает отец, боялся его осуждений и злился на его затянувшиеся нравоучения, но никогда не догадывался, о чём думает мать: осуждает ли его за проступок, обижена ли его невниманием, надеется ли на что-то. Он видел в её глазах безмерную материнскую любовь. Единственный раз она проявила всю свою женскую мудрость и выдержку, когда попыталась призвать отца не отталкивать Серафиму, принять её в семью и сыграть детям свадьбу. Но то был единственный раз, когда она, словно древняя воительница-амазонка, вышла на тропу семейной войны и ... проиграла.