Абрам Рейтблат.

Фаддей Венедиктович Булгарин: идеолог, журналист, консультант секретной полиции. Статьи и материалы



скачать книгу бесплатно

Памяти Бориса Дубина


Предисловие

Мой «роман» с Булгариным начался более четверти века назад – в 1987 г., когда я был достаточно далек от историко-литературных сюжетов и занимался изучением современных читателей. Правда, мой диплом на философском факультете МГУ был посвящен соотношению эстетики и критики в русской литературной мысли 1820 – 1830-х годов, а в диссертации о показателях изменений в чтении была историческая глава, для которой пришлось немало посидеть в архиве Н.А. Рубакина, хранящемся в Государственной библиотеке СССР им. В.И. Ленина (ныне – РГБ). Но ни историком, ни литературоведом ни по образованию, ни по профессии я не был, и Булгарин возник на моем пути достаточно случайно. Дело в том, что М.О. Чудакова, работавшая тогда в том же Секторе социологии чтения и библиотечного дела ГБЛ, что и я, в 1983 г. позвала сотрудников сектора на одно из заседаний секции документальных памятников культуры Общества охраны культурных памятников, которой она руководила. На этом заседании сотрудники редакции литературы издательства «Советская энциклопедия» (К.М. Черный, Л.М. Щемелева, Н.П. Розин) увлеченно рассказывали о подготовке многотомного биографического словаря «Русские писатели. 1800–1917». Я заинтересовался этой работой и предложил свои услуги в написании биографий интересовавших меня персонажей – поэтов-самоучек, лубочных и «бульварных» писателей и т. п. После первой пробной статьи сотрудники редакции сочли, что сотрудничать со мной можно, и доверили написать для первого тома десятка два статей. Через какое-то время Людмила Макаровна Щемелева, отвечавшая в словаре за первую половину XIX в., попросила меня посмотреть статью о Булгарине, с тем чтобы дополнить ее «с точки зрения социолога», т. е. вписать фрагменты о его читательской аудитории и о месте в литературной среде. Подобные противоречивые фигуры, особенно те из них, которые в советском литературоведении единодушно осуждались, да и при жизни подвергались резкой критике со стороны «прогрессивных» литераторов, всегда меня интересовали, поэтому я охотно согласился. После этого на несколько месяцев погрузился в публикации Булгарина и исследования о нем, и в ходе работы выяснилось, что в статье есть ряд ошибок и неточностей. Пришлось идти в архивы, в том числе и смотреть материалы фонда III отделения. В итоге значительная часть словарной статьи была мной переработана, и в первом томе словаря (1989) она появилась под двумя фамилиями. Однако наблюдений и находок собралось немало, гораздо больше, чем удалось вместить в словарную статью.

В результате я напечатал в 1990 г. статью о литературной репутации Булгарина[1]1
  Видок Фиглярин: (История одной литературной репутации) // Вопросы литературы.

1990. № 3. С. 73 – 101.


[Закрыть], осуществил ряд публикаций архивных документов[2]2
  [Автобиография Ф. Булгарина и его записки в III отделение] // Там же. С. 102–114; Булгарин Ф.В. Некоторые общие соображения относительно плана наблюдения, особенно за военными лицами // Родина. 1990. № 12. С. 29–31; Записка Ф.В. Булгарина и Н.И. Греча о «Северной пчеле» // Шестые Тыняновские чтения: Тезисы докладов и материалы для обсуждения. Рига; М., 1992. С. 65–78; Записки Ф.В. Булгарина в III отделение // НЛО. 1993. № 2. С. 129–146; Видок Фиглярин: Письма и агентурные записки Ф.В. Булгарина в III отделение. М., 1998. 703 с.


[Закрыть]
и дальше уже не мог расстаться в этим «сюжетом».

Оказалось, что и биография, и взгляды Булгарина почти не изучены (если не считать нескольких аспектов, главным образом его отношений с Пушкиным, которым посвящено десятка два содержательных работ). Это, конечно, было не случайно. Отечественная история литературы формировалась как чрезвычайно идеологически «нагруженная» наука.

В просветительской идеологии, в рамках которой возникла и развивалась русская литература, было сформировано несколько ключевых идеологем: о высокой моральной ценности литературы, воспитывающей членов общества; об общественном долге писателя, создающего эту литературу ради возвышенных целей (а не ради денег или развлечения), и т. п. В советское время к этому добавились представления о борьбе писателей за свободу, против деспотизма, монархии, о защите угнетенных и т. д.

Для подкрепления этих взглядов был сформирован классический канон – корпус лучших писателей, наиболее совершенных в эстетическом отношении и наиболее «продвинутых» по своим общественным взглядам. В рамках этой мифологии нужны были и их оппоненты – враги, реакционные и бездарные писатели. В этой манихейской картине роль светлого начала, абсолютного совершенства играл Пушкин, а роль начала темного – Булгарин. Даже самые талантливые исследователи – Тынянов, Эйдельман, Лотман – не выходили за рамки обозначенной схемы, задающей общие основания развития русской литературы. Это не значит, конечно, что не предпринимались попытки если не избавиться от этой схемы, то хотя бы несколько расшатать ее (применительно к Булгарину это делали А.Л. Погодин, З. Мейшутович[3]3
  Погодин А.Л. «Иван Выжигин», роман Фаддея Булгарина // Записки Русского научного института в Белграде. Белград, 1933. Вып. 9. C. 141–181; Он же. Русские писатели-поляки // Z zagadnie? kulturalno-literackih Wshodu i Zachodu. Krak?w, 1933–1934. S. 107–121; Pogodin A. Tadeusz Bu?haryn // Przegl?d Wsp??czesny. 1932. Т. 41. Z. 122. S. 496–508; Mejszutowicz Z. Powie?? obyczajowa Tadeusza Bu?haryna. Wroc?aw a.o., 1978; Mejszutowicz-Boche?ska Z. Tadeusz Bu?haryn w ?yciu literackim Rosji pierwszej po?owy w. XIX // Polacy w ?yciu kulturalnym Rosji. Wroc?aw a.o., 1986. S. 41–50.


[Закрыть]
и др.), но в Советском Союзе они быстро пресекались[4]4
  См., например, статью в главном партийном журнале: Гаков Вл., Михайловская Н. Осторожно с историей // Коммунист. 1979. № 8. С. 126–128.


[Закрыть]
. Только ощутимая встряска, которую испытали русская литература и русское литературоведение в период «перестройки», позволила несколько изменить ситуацию. Во-первых, были переизданы многие произведения Булгарина, что сделало их более доступными и рядовым читателям, и литературоведам[5]5
  См. далеко не полный список изданий: Сочинения. М., 1990; Выбранае. Мiнск, 2003 (тексты на русском языке); Иван Выжигин; Петр Иванович Выжигин. М., 2002; Димитрий Самозванец. М.: Современник, 1994; Димитрий Самозванец. М.: Кронос, 1994; Димитрий Самозванец: [В 2 т.]. Вологда, 1994; Дмитрий Самозванец. М., 2014; Димитрий Самозванец. М., 2015; Мазепа. М., 1994;Мазепа. М., 2010; Дурные времена: очерки русских нравов. СПб., 2007; Лицевая сторона и изнанка рода человеческого: [сб. очерков]. М., 2007; Лицевая сторона и изнанка рода человеческого. СПб., 2009 (сборник с другим составом); Воспоминания М., 2001; Воспоминания. СПб., 2012; Всякая всячина: Лит. – критич. ст. Харьков, 1991.


[Закрыть]
; во-вторых, отпали цензурные препоны и появились работы, в которых делалась попытка объективно взглянуть на журналистскую и литературную деятельность Булгарина (см. работы М. Салупере, Н.Н. Акимовой, Н.Л. Вершининой, А.И. Федуты, М.Б. Селезнева, мои и ряда других исследователей во включенном в настоящий сборник библиографическом списке посвященных Булгарину публикаций); в-третьих, смягчились идеологические стандарты в диссертационной сфере и появились диссертации, посвященные Булгарину, – восемь кандидатских[6]6
  Алтунян А.Г. Записки Ф.В. Булгарина 1826 года как политический текст. Анализ политического текста (1994); Акимова Н.Н. Булгарин и Гоголь: Массовое и элитарное (1996); Овчинников М.А. Моралiстичний роман Ф.В. Булгарина (2000); Федорова Ж.В. Историческая проза Ф.В. Булгарина. Жанровое своеобразие (2002); Смирнова Ю.А. Поэтика нравоописательных романов Ф.В. Булгарина (2006); Селезнев М.Б. Литературная репутация Ф.В. Булгарина в литературно-эстетических дискуссиях 1820 – 1840-х годов (2008); Шишкова Т.Б. Литературная позиция и тактика Ф.В. Булгарина-журналиста в 1820-е годы (2009); Глушковский П. Ф.В. Булгарин: эволюция идеологических и политических воззрений. Первая половина XIX в. (2012).


[Закрыть]
и одна докторская[7]7
  Акимова Н.Н. Ф.В. Булгарин в литературном контексте первой половины XIX века (2003).


[Закрыть]
.

Внимательно прочитав произведения Булгарина, литературоведы стали приходить к пониманию, что «реальный Ф.В. Булгарин был одним из основателей русской профессиональной, коммерциализированной журналистики и одним из зачинателей русской прозы, в первую очередь исторического романа. Его газетные очерки оказали огромное воздействие на становление фельетонно-бытописательских жанров, и вместе с тем проложили дорогу натуральной школе»[8]8
  Вайскопф М. Ностальгия по Аману // Солнечное сплетение. 2001. № 16/17. С. 131.


[Закрыть]
. Анализ его деятельности продемонстрировал, что Булгарин – не графоман, доносчик, ничем не брезгующий для извлечения прибыли, а «предприимчивый журналист-издатель, сочетающий просветительские цели с коммерческими интересами, умеющий выстраивать отношения с читательской аудиторией», чья «критическая деятельность явилась индикатором уровня развития русской литературной критики в период ее становления. За сиюминутностью критических выступлений Булгарина не затерялись некоторые его точные и проницательные суждения о литературных явлениях эпохи»[9]9
  Акимова Н.Н. Авторские стратегии Булгарина в литературном контексте первой трети XIX века // Известия Рос. гос. пед. ун-та. им. А.И. Герцена. 2002. № 3(5). С. 152.


[Закрыть]
. Более того, и сотрудничество с III отделением оказалось не личной инициативой нечистоплотного журналиста: «Журнальная практика Булгарина как редактора “Северной пчелы”, рассмотренная в контексте литературной ситуации 1825–1829 годов, доказывает неизбежность лавирования любого издателя периодического издания между наличными литературными силами, необходимость учитывать авторитетные институты, регулирующие выпуск литературной продукции и выполняющие функцию экспертов ее качества: в рассматриваемый период это – власти, культурные элиты и литературный рынок»[10]10
  Там же. С. 158.


[Закрыть]
.

Теперь уже можно в специальных работах анализировать различные аспекты его творчества, например «природу и значение булгаринской иронии»[11]11
  Балуев С.М. Ирония в художественной критике Ф.В. Булгарина // Вестн. Орловского гос. ун-та. Сер.: Новые гуманитарные исследования. 2011. № 4 (18). С. 22–26.


[Закрыть]
, и даже написать в статье, что «в политической и идеологической концепции своего романа [“Мазепа”] Булгарин менее односторонен, чем Рылеев и Пушкин»[12]12
  Хаткова И.Н. Историческая тема в русской литературе 1830-х годов и романы Ф.В. Булгарина // Вестник Адыгейского государственного университета. Сер.: Филология и искусствоведение. 2010. Вып. 1 (55). С. 61.


[Закрыть]
, и тебя не «растерзают» коллеги.

Однако кардинально ситуация не изменилась, поскольку общая рамка осталась. Мало того, как в последние два десятилетия в сфере идеологии идет «откат» назад, реанимируются старые и создаются (и интенсивно пропагандируются) новые идеологические мифы об «особом пути» России, ее «духовности», «традиционных ценностях» и т. п., так и в сфере истории литературы делаются попытки подновить и «освежить» старую литературную мифологию, в частности и применительно к Булгарину. Вновь его изображают человеком, думающим только об обогащении и способным ради этого на все (см., например, многочисленные работы Т.Д. Кузовкиной).

В подобной ситуации я счел важным собрать свои работы о Булгарине: статьи как обобщающего характера, так и по частным вопросам, публикации переписки Булгарина, а также библиографические указатели сочинений Булгарина и литературы о нем.

Работы писались в течение значительного промежутка времени; менялись и степень моего знания Булгарина, и общие представления об эпохе, поэтому в статьях могут быть некоторые несовпадения по частным вопросам. Я не стал унифицировать представленные тут работы, поскольку это сборник, а не монография. Однако в статьях устранены повторы, исправлены неточности и добавлены примечания с указаниями на позднейшие работы по данным темам.

Хочется вспомнить всех, кто помогал мне в работе над включенными в книгу статьями и публикациями. Прежде всего Б.В. Дубина, с которым обсуждались многие положения этой книги и памяти которого она посвящена. Ценными замечаниями (в ряде случаев весьма критическими) по статье «Пушкин как Булгарин» автор обязан В.М. Живову, В.А. Кошелеву и И.В. Немировскому. Существенную помощь при комментировании публикуемых писем оказали А.Л. Зорин, К.Р. Кобрин, Е.Э. Лямина, В.А. Мильчина, Т.В. Мисникевич, Д.К. Равинский, А.И. Федута, Т.К. Шор, М. Шруба – своими замечаниями и справками, К.М. Азадовский, Н.А. Зоркая и М. Шруба – переводами с немецкого, В.А. Мильчина – переводами с французского и Н.А. Богомолова – переводом с испанского. Сведениями о белорусских работах о Булгарине поделилась Г.В. Киреева; о его публикациях в периодике – Н.Н. Акимова. Ряд полезных советов по оформлению рукописи дала редактор М.К. Евсеева. Всем помогавшим приношу большую благодарность.

Видок Фиглярин
(История одной литературной репутации)[13]13
  Впервые опубликовано: Вопросы литературы. 1990. № 3. С. 73 – 101.


[Закрыть]

Ф. Булгарин – реакционный журналист, издатель газеты «Северная пчела», агент III отделения.

Из комментария


Вы принадлежите к малому числу тех литераторов, коих порицания или похвалы могут быть и должны быть уважаемы.

Из письма А.С. Пушкина Ф.В. Булгарину

Писать о Булгарине трудно. Русская литература, ставшая совестью и самосознанием нации, заместившая и философию и политику, значит для нас так много, что литературные ценности давно уже перешли в разряд предельных. И если Пушкин, «солнце русской поэзии», в результате, по выражению Аполлона Григорьева, – это «наше все», то Булгарин вследствие того же фильтрующего исторического процесса отошел на противоположный полюс – это, если мыслить аналогичными формулами, – «ночь русской поэзии», «наше ничего». Как в Пушкине воплощены все высочайшие эстетические и этические ценности, так Булгарин стал символом абсолютного зла, аморальности и литературной бездарности.

Сошлюсь на современного критика, по словам которого сейчас «мы, безбожники и маловеры, ощутили живейшую потребность в поклонении национальным святыням <…> исторические фигуры получают эмблематическое значение, так что любые попытки дать научно “демифологизирующее” освещение образам, скажем, декабристов или, скажем, Булгарина встретят (и встречают) почти единодушное неприятие: слишком прочно связались в отечественном сознании с первыми – национальное понятие о чести, бескорыстии и рыцарственной доблести, а со вторым – наше представление о том, до каких иудиных пределов может докатиться продажный писака…»[14]14
  Чупринин С. На ясный огонь // Новый мир. 1985. № 6. С. 261.


[Закрыть]
.

Естественно, что давно уже любая попытка изучать Булгарина воспринимается как прямая или косвенная его реабилитация. Я вспоминаю тяжелое чувство от знакомства с хранящимися в РГАЛИ материалами литературоведа и историка Я. Черняка. Обнаружив, что одна из повестей Булгарина представляет собой памфлет на Пушкина, он начал работать над статьей (в конце 1930-х гг. им было написано около десятка вариантов), которая так и не была опубликована (что тоже весьма показательно). При чтении набросков поражает, как мучительно автор оправдывается в своем обращении к столь низменному предмету[15]15
  См., например, следующие пассажи: «Преодолевая брезгливость, естественную, когда исследователь обязан обращаться к автору, который “разводит опиум чернил слюною бешеной собаки”, я руководствовался давно сформулированной мыслью о необходимости изучения негативных отрицательных явлений литературы»; «…я не намеревался и не намереваюсь изменить общую отрицательную оценку Булгарина; мне представляется лишь необходимым обосновать эту оценку иначе, чем это было сделано либерально-буржуазной историографией; мне кажется необходимым для советского литературоведения, для пушкинских изучений в особенности, иметь дело с действительным Булгариным, с подлинным лицом отъявленнейшего из врагов Пушкина, а не с тем ничтожеством, которое <…> невозбранно гуляет по многим – и хорошим – советским книгам…» (РГАЛИ. Ф. 2208. Оп. 2. Ед. хр. 22. Л. 93, 86–87).


[Закрыть]
. И дело не только и не столько во внешних препятствиях, которые Черняк хочет обойти, гораздо труднее ему преодолеть внутренние препоны, оправдаться перед самим собой.

Кроме того, начиная анализировать деятельность Булгарина, сталкиваешься со слабой разработанностью фактографической базы: в биографии «зияют провалы», одни утверждения мемуаристов противоречат другим, сам Булгарин, не отличавшийся щепетильностью при изложении собственной биографии, постоянно приводит разные даты, по-разному интерпретирует одни и те же свои поступки. За полтора века, прошедших со дня его смерти, никто не взял на себя труд критически сопоставить данные различных источников и хотя бы в общих чертах реконструировать его биографию.

М. Лемке, из известной книги которого обычно черпаются сведения о Булгарине, писал не научную работу, а памфлет, стремясь не понять его, а в очередной раз дезавуировать, и не осуществлял критическую проверку разнородных и зачастую противоречивых источников, а выбирал наиболее порочащие Булгарина сведения[16]16
  См.: Лемке М. Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг. 2-е изд. СПб., 1909. С. 229–358.


[Закрыть]
. Советские исследователи, избегая «продажного писаки», обращались к нему лишь тогда, когда необходимо было прояснить те или иные эпизоды биографий Пушкина, Грибоедова, Лермонтова. Нельзя сказать, чтобы его игнорировали зарубежные авторы (в США защищены диссертации Г. Элкайра, Н. Васлефа и Ф. Мохи, в Польше вышла монография З. Мейшутович[17]17
  См.: Mejszutowicz Z. Powie?? obyczajowa Tadeusza Bu?haryna, Wroc?aw a.o., 1978. Из диссертаций Элкайра и Васлефа опубликованы только фрагменты: Alkirе G.Н. Gogol and Bulgarin’s «Ivan Vyzhigin» // Slavic Review. 1969. Vol. 28. № 2. P. 289–296; Vaslef N.P. Bulgarin and the Development of the Russian Utopian Genre // Slavic and East European Journal. 1968. № 12. P. 35–43.


[Закрыть]
), однако в них обычно анализируются произведения Булгарина, а попытка Мохи реконструировать биографию только на основе печатных источников, не обращаясь к архивам, не имела успеха[18]18
  См.: Mocha F.T. T. Bu?haryn // Antemurale. Roma, 1974. Vol. 17. P. 60 – 209.


[Закрыть]
.

И наконец, последняя трудность – сложность и противоречивость самого Булгарина. Когда начинаешь знакомиться с его произведениями и письмами, с воспоминаниями о нем и биографическими документами, образ его постоянно «ползет», «собрать» его и придать ему целостность чрезвычайно трудно. Посмотришь с одной стороны – перед тобой просветитель, искореняющий пороки и исправляющий нравы. Посмотришь с другой – видишь меркантильного издателя, превыше всего ценящего деньги. Только что перед тобой был прямодушный отставной улан, друг А. Бестужева и Грибоедова, и вот уже на его месте циничный агент, дающий советы по организации тайной слежки. Патриот Польши, много сделавший для пропаганды ее культуры в России, он резко обрушивается в своей газете на восставших земляков и подсказывает, как лучше вести военные действия против них. Подобных контрастов в булгаринской биографии много, причем только маскировкой и двуличием их не объяснишь.

Но к «трудному» Булгарину находят легкий подход – его не изучают, а лишь осуждают, постоянно воспроизводя нехитрый набор ходячих мнений и слухов. Поэтому нас не удивит, что современный читатель (по крайней мере каждый интересовавшийся биографией Пушкина, – а кто же у нас не интересуется его биографией!) осведомлен о существовании Булгарина и в то же время не знает о нем ничего, кроме того, что это «реакционный журналист, издатель газеты “Северная пчела”, агент III отделения»[19]19
  См., например, комментарии к изданию: Григорович Д.В. Литературные воспоминания. М., 1987. С. 315.


[Закрыть]
.

Одномерный образ Булгарина как бездарного литератора, шпиона III отделения повсеместно распространен, причем не только в среде «массового читателя». Такую трактовку разделяют и популяризируют профессиональные писатели, критики, литературоведы и историки. Примеры тому бесчисленны. Вот рассказ Г. Гулиа о взятке, которую бабушка Лермонтова дает Булгарину за хвалебную рецензию о «Герое нашего времени» (Фаддей Венедиктович при этом назван Фаддеем Бенедиктовичем[20]20
  Гулиа Г. Визит с ассигнациями // Книжное обозрение. 1986. 13 июня.


[Закрыть]
). Вот научно-фантастический рассказ Д. Биленкина о школьниках будущего, оживляющих Булгарина, чтобы сделать ему внушение за связь с III отделением и травлю Пушкина[21]21
  Биленкин Д. Проба личности // Биленкин Д. Лицо в толпе. М., 1985. С. 137–159.


[Закрыть]
. (Отчество здесь воспроизведено правильно, зато «реконструируется» несуществующий донос на Пушкина.)

Вот рассказ Н. Эйдельмана «Письмо царю», где Булгарин изображен глупым и трусливым пособником III отделения[22]22
  Эйдельман Н. Письмо царю // Знание – сила. 1988. № 1. С. 78–82.


[Закрыть]
. На последнем примере следует задержаться. Уж, казалось бы, кто, как не Эйдельман, блестящий исследователь пушкинской эпохи, опытный архивист, охарактеризует Булгарина исторически адекватно, опираясь на знание фактов? Однако и он следует сформировавшемуся шаблону: Булгарин – только «ничтожный» литератор, творец «коммерческой литературы», «потакающий примитивным вкусам», и в то же время «осведомитель», выполняющий «полицейское задание» и пишущий «доносы»[23]23
  См. статьи Н. Эйдельмана: Уход // Новый мир. 1987. № 1. С. 98 – 125; Пушкин и его друзья под тайным надзором // Вопросы литературы. 1985. № 2. С. 128–139.


[Закрыть]
.

Ничего иного в нем Эйдельман не видит. Может быть, он прав, равно как и все другие, для кого Булгарин всего лишь малоталантливый литератор-шпион?

Для ответа на этот вопрос лишь кратко перечислю, что Булгарин сделал в русской литературе.

Он выпускал первый специальный журнал, посвященный истории, географии и статистике («Северный архив»). Совместно с Н. Гречем создал первую частную газету с политическим отделом («Северная пчела») и редактировал ее 35 лет. Составил и издал первый отечественный театральный альманах («Русская Талия»), где впервые «провел в печать» отрывки из «Горя от ума». Он – автор первого русского романа нового, «вальтер-скоттовского» типа, имевшего громадный успех («Иван Выжигин»), один из зачинателей исторического романа (его «Димитрий Самозванец» вышел лишь через полгода после «Юрия Милославского» М. Загоскина). Одним из первых ввел в русскую литературу жанры нравоописательного очерка, утопии и антиутопии, «батального рассказа» и фельетона.

И самой своей редакционно-издательской деятельностью, и многочисленными выступлениями в защиту писательского профессионализма Булгарин во многом содействовал уходу от дилетантизма и профессионализации русской литературы. Он спас рылеевский архив и в дальнейшем опубликовал некоторые его произведения, помогал Грибоедову, заключенному после восстания декабристов в крепость, хлопотал за братьев Бестужевых, сосланных в Сибирь, защищал Мицкевича от политических обвинений, угрожавших репрессиями, и помог ему получить разрешение на выезд из России. Булгарин немало сделал для пропаганды польской литературы (и культуры) в России (ему, в частности, принадлежит один из первых на русском языке очерков по истории польской литературы). Положительной рецензией на «Героя нашего времени» он поддержал роман Лермонтова, не имевший сразу по выходе успеха у читателей.

Теперь посмотрим, как к нему относились современники.

Столь почитаемые нами Рылеев, А. Бестужев-Марлинский и Грибоедов включили его в число лучших своих друзей и ценили его литературный талант. В 1823 г., обозревая русскую словесность в «Полярной звезде», А. Бестужев писал: «Булгарин, литератор польский, пишет на языке нашем с особенною занимательностию. Он глядит на предметы с совершенно новой стороны, излагает мысли свои с какою-то военною искренностию и правдою, без пестроты, без игры слов. Обладая вкусом разборчивым и оригинальным, который не увлекается даже пылкою молодостью чувств, поражая незаимствованными формами слога, он, конечно, станет в ряд светских наших писателей. Его “Записки об Испании” и другие журнальные статьи будут всегда с удовольствием читаться не только русскими, но и всеми европейцами»[24]24
  Бестужев-Марлинский А.А. Соч.: В 2 т. М., 1958. Т. 2. С. 537.


[Закрыть]
.

Рылеев посвятил Булгарину три думы, а при вступлении в Вольное общество любителей российской словесности представил перевод булгаринской сатиры «Путь к счастию». Грибоедов, в последний раз уезжая в Персию, оставил ему список своей пьесы с надписью «Горе мое поручаю Булгарину. Верный друг Грибоедов». Поэтические послания к Булгарину печатали Ф. Глинка, Гнедич, Баратынский. Пушкин говорил о Грече и Булгарине: «Я нахожу в них людей умных»[25]25
  Цит. по: Николай Полевой. Материалы по истории русской литературы и журналистики тридцатых годов. Л., 1934. С. 273 (см. также высказывание Пушкина, приведенное в эпиграфе).


[Закрыть]
. Адам Мицкевич называл Булгарина «любимым», а себя – «истинным другом» его[26]26
  Цит. по: Сhmielowski Р. Adam Mickiewicz. Warszawa, 1898. T. 2. S. 471–472.


[Закрыть]
. Николай Полевой находил в его «Иване Выжигине» «ум, наблюдательность, приятный рассказ»[27]27
  Московский телеграф. 1829. № 7. С. 344.


[Закрыть]
. Кюхельбекер считал, что «Булгарин наделен истинным дарованием»[28]28
  Кюхельбекер В.К. Путешествие. Дневник. Статьи. Л., 1979. С. 337.


[Закрыть]
, и даже Белинский, его многолетний литературный противник, рецензируя незадолго до смерти булгаринские «Воспоминания», признавал, что в них «много любопытного и интересного, рассказанного местами живо и увлекательно»[29]29
  Белинский В.Г. Полн. собр. соч. М., 1956. Т. 10. С. 86.


[Закрыть]
.

Разумеется, можно было бы привести десятки отзывов противоположного толка, но ведь и те, кого я цитировал, достаточно авторитетны, чтобы прислушаться к ним и не считать, что Булгарин – всего лишь «ничтожный литератор». Как раз в том-то и состоит сложность и неоднозначность «прецедента Булгарина», что он был отнюдь не пешкой и даже не рядовой литературной «фигурой», а выдающимся редактором и талантливым писателем. Б. Эйхенбаум писал в 1929 г. (слова эти не утратили своей актуальности и сейчас): «Имя Ф. Булгарина в достаточном количестве и достаточно убедительно предавалось позору, но ни разу его деятельность и его фигура не была выяснена исторически и фактически. Независимо от своей доносительской роли он сыграл большую роль в истории русского журнализма (что признавали и его враги)»[30]30
  Внутренняя рецензия Б. Эйхенбаума (на рукопись Н. Степанова «Фаддей Булгарин») цит. по: Осповат А.Л., Тименчик Р.Д. «Печальну повесть сохранить…». М., 1987. С. 333.


[Закрыть]
.

Думаю, что за решение этой задачи не брались отнюдь не случайно. Ведь Булгарин репрезентирует обычно игнорируемое направление развития литературы, а для того, чтобы объективно изложить его биографию и проанализировать, как формировалась литературная репутация, необходимо во многом по-новому написать историю русской литературы ХIХ в.

При неизученности и биографии, и творчества Булгарина в одной статье историю формирования булгаринской репутации в полной мере не обрисуешь. Однако наметить подступы к этому, хотя бы в общих чертах проанализировать процесс превращения исторического деятеля в литературную маску чрезвычайно заманчиво. Мне хотелось бы вернуть Булгарина в исторический контекст и посмотреть, как из живого многообразия исторической личности отбирались лишь отдельные черты, на основе которых в дальнейшем возникал мало что общего имеющий с прототипом образ.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7