Шэрон Гаскин.

Забытое время



скачать книгу бесплатно

В конце концов их тела насытились, но оба они, задыхаясь, все цеплялись друг за друга.

– Ты… – Он покачал головой, изумленно улыбаясь, и эти живые восхищенные глаза вбирали белое сияние ее песком истертого тела. Он не договорил; не дал себе договорить, за целую взрослую жизнь обучившись дисциплине умолчания, и Джейни не знала, что он хотел про нее сказать, но знала, что до конца своих дней будет взвешивать версии. Ей внезапно захотелось рассказать ему что-нибудь – выложить ему всё, все свои секреты до единого, срочно, сию минуту, пока еще не угасает тепло, в надежде, что ей останется какой-нибудь осколок, ей будет за что цепляться, – удастся сохранить некую связь…

Сохранить? Она чуть не рассмеялась над собой в голос. Настоящий миг ухмылялся ей в лицо, а она все равно невольно отворачивалась.

Закончилось всё стремительно. Джейни обдумывала произошедшее, заново проигрывала в голове, пока они бок о бок молча брели к гостинице, и его рука легко лежала на ее спине – то ли ласкала, то ли подталкивала вперед.

– Ну что ж, на этом все. – Он стоял у двери своего номера. – Приятно было с тобой пообщаться.

Лицо его изображало уместную нежность и серьезность, но Джейни чувствовала, как в нем уже поднимается упрямый ветер, и этот ветер гонит его не туда, куда дует ветер у нее в душе, и Джейни без всяких слов поняла, что у ее желания опутать, ухватиться нет ни малейших шансов перед лицом его нужды срочно слинять из коридора и опять остаться одному.

– А нам не надо… я не знаю, электронными адресами обменяться? Ты, кстати, в Нью-Йорк по делам не ездишь?

Она постаралась говорить легкомысленно, но взгляд его был печален. Джейни прикусила губу.

– Ну ладно тогда, – сказала она. Она справится. Раньше справлялась. Он наклонился и ее поцеловал – сухой мужнин поцелуй, и все равно отъял от нее крохотную частицу.

Его фамилии Джейни не знала. Это она сообразила уже потом. Зачем было узнавать его фамилию? Границы так ясны – едва ли нужно их описывать. Но уже потом она пожалела, что не знает фамилии, – не для свидетельства о рождении, не из желания отыскать его и усложнить ему жизнь, просто ради истории, чтобы со временем рассказать Ноа: «Однажды ночью я познакомилась с мужчиной, и то была прекраснейшая ночь на свете. А звали его…»

Джефф. Джефф Неведомочто.

А может, Джейни так и хотела. Может, так и планировала. Потому что Джеффа Неведомочто из Хьюстона никак не найти, и оттого Ноа привязан к Джейни крепче, безраздельно принадлежит ей.

Глава вторая

– Но еще не конец. – Такие слова непрошено выскочили изо рта у Джерома Андерсона, когда невролог объявила, что жизнь его с функциональной точки зрения подошла к финалу.

– Разумеется. Мистер Андерсон, это вовсе не смертный приговор.

Но он-то говорил не о жизни; он говорил о работе. Которая, если уж докапываться до сути, и есть его жизнь.

– Доктор Андерсон, – поправил он невролога. И постарался унять панику, глядя, как невролог по ту сторону стола суетится изящными руками, рассказывая ему о его заболевании.

Год после смерти жены все женщины, что попадались Андерсону, были Не Шейла – и дело с концом.

Но сейчас он внезапно подмечал черты, какими обладают только живые женщины: как глаза невролога сочувственно увлажнились, как на вдохе и выдохе вверх-вниз ходят мягкие изгибы, еле различимые под белым халатом. Он видел, как ее черные волосы блестят от солнечного света, вдыхал антибактериальное мыло, перемешанное с чем-то легким, знакомым – цитрусовым запахом духов.

Внутри что-то зашевелилось, будто он пробуждался от долгой дремы. Сейчас? Серьезно? Что ж, никто не утверждал, будто разум устроен просто, да и тело тоже. А в сговоре они вполне способны на безобразия. Плодородная почва для исследовательской работы. Переживают ли сексуальное возбуждение пациенты перед лицом смерти или существенного ухудшения самочувствия? Надо отправить Кларку письмецо; Кларк проводит занятные исследования в области взаимодействия тела и разума. Назвать можно «Вопрос Эроса / Танатоса».

– Доктор Андерсон?

В кабинете раздавалось тиканье часов на столе, а еще дыхание, Андерсона и невролога.

– Доктор Андерсон. Вы понимаете, что я вам говорю?

Дыхание – слово вдыхает и выдыхает. Потеряв такое слово, потеряешь всё.

– Доктор…

– Понимаю ли я? Да, я понимаю – я не настолько болен. Пока что. Со всей очевидностью, я еще способен декодировать базовые синтаксические конструкции. – Голос ускользал из-под контроля, и Андерсон совладал с ним не без труда.

– Вам нехорошо?

Он пощупал себе пульс. Вроде нормально, но что-то не верится.

– Не одолжите стетоскоп?

– Что?

– Хочу проверить частоту сердцебиения. Выяснить, насколько мне хорошо. – Он улыбнулся – зачерпнул улыбку из своих тощающих ресурсов, и это не обошлось ему даром. – Прошу вас. Я сразу верну. – Он подмигнул. Да ну ее к черту. Все равно она с минуты на минуту вызовет психиатра. – Честно.

Невролог стащила стетоскоп с длинной шеи и протянула Андерсону. Глаза смятенные, настороженные. Неужто в этом калеке еще теплится искра жизни? Андерсон разглядел свое отражение в окне позади врача, еле видимое против ослепительного металла машин на стоянке: это впалое привидение – и есть его лицо? Собственная внешность его никогда особо не заботила – разве что временами помогала в работе с объектами, – но сейчас потеря красоты больно уколола. Волосы пока на месте, хотя кудри, которые так нравились женщинам, давным-давно утрачены.

Стетоскоп слабо пахнул этой вот женщиной. Теперь он вспомнил, отчего ему знакомы духи. Шейла пользовалась ими, когда они ходили ужинать в рестораны. Может, он сам ей и купил. Без понятия, что это за духи; Шейла всегда записывала, что нужно, и он исполнительно дарил ей запрошенное на Рождество и день рождения, а в подробности не вникал, поскольку думал о другом.

Частота пульса высоковата, хотя и ниже, чем он предполагал.

Шейла бы его высмеяла – «Ну хватит, кончай себя обследовать, лучше прочувствуй», – как она высмеяла его в брачную ночь (неужто сорок четыре года уже прошло?), когда Андерсон посреди соития засыпал ее вопросами – «А так тебе приятно, вот так? А вот так, здесь, неприятно?» – потому что жаждал узнать, что на нее действует, потому что любопытство подгоняло его не меньше, чем желание. И что тут плохого? Секс важен, как и смерть, но отчего же всем как будто по барабану и важных вопросов никто не задает? Кинси задавал, и Кюблер-Росс[4]4
  Альфред Чарльз Кинси (1894–1956) – американский биолог, родоначальник сексологии, чьи работы стали предтечей сексуальной революции; автор новаторских «Отчетов Кинси» – монографий «Сексуальное поведение самца человека» (Sexual Behavior in the Human Male, 1948) и «Сексуальное поведение самки человека» (Sexual Behavior in the Human Female, 1953), написанных совместно с Уорделом Б. Помероем и др. Элизабет Кюблер-Росс (1926–2004) – американский психолог, занималась психологической помощью умирающим, позднее изучала парапсихологию и активно общалась с медиумами; автор книги «О смерти и умирании» (On Death and Dying, 1969), в которой описала «пять стадий принятия смерти» (отрицание, гнев, торг, депрессия, приятие).


[Закрыть]
(и он сам тоже – во всяком случае, пытался), но такие люди встречались редко и зачастую сталкивались с агрессией безмозглого, отсталого научного истеблишмента… «Брось, Джер, – прозвучал у него в голове голос Шейлы. – Брось, не надо».

Он бы должен был смутиться – невеста посмеялась над ним в брачную ночь, натуральный анекдот, – но смех ее лишь подтвердил, что Андерсон сделал мудрый выбор. Она смеялась, поскольку понимала, что он за зверь такой, принимала и его самого, и его жажду знаний, и весь этот человеческий мясной мешок причуд и изъянов.

– Доктор Андерсон.

Невролог вышла из-за стола, положила руку Андерсону на плечо. Много лет назад, когда он был ординатором и сообщал дурные вести, ему и в голову не приходило, сколь велика сила касания. Ногти слегка вдавились ему в кожу сквозь хлопковый рукав рубашки. Представив, что она вот-вот уберет руку, он вспотел и отстранился сам – резко дернулся и отметил, как она инстинктивно, испуганно нахмурилась, переваривая отвержение. Снова села за стол, и ее дипломы по бокам замерли стойкими солдатиками в своих латинских мундирах.

– Как вы? У вас есть вопросы?

Андерсон с усилием вернулся мыслью к тому, что врач ему говорила. К той секунде, когда она произнесла это слово – афазия. Слово – точно обворожительная девушка в летнем платьице, что кинжалом целит ему в сердце.

Афазия, от греческого слова «афатос», означающего «немой».

– Прогноз однозначный?

За дверью по коридору, позвякивая жидкостями в стекле, проехала тележка.

– Прогноз однозначный.

Наверняка следует задать и другие вопросы.

– Я не совсем понимаю. У меня не было мозговых травм и инсультов.

– Такая форма афазии встречается реже. Первичная прогрессирующая афазия – прогрессирующая разновидность деменции, воздействует на речевой центр мозга.

Деменция. Вот с этим словом Андерсон расстался бы за милую душу.

– Как… – и он с усилием заставил себя произнести следующее слово: –…Альцгеймер?

Он же вроде бы на медицинском это учил? Это важно, что он уже не помнит?

– ППА – нарушение речи, но в целом да. Они, если можно так выразиться, двоюродные братья.

– Ну и семейка, – засмеялся он.

– Доктор Андерсон? – Взгляд у невролога был такой, будто пациент у нее на глазах слетел с катушек.

– Не переживайте, доктор Ротенберг. Со мной все хорошо. Просто… перевариваю, как говорится. Все-таки жизнь у меня… – Он вздохнул. – Уж какая была. «Какие сны приснятся в смертном сне, Когда мы сбросим этот бренный шум, Вот что сбивает нас»[5]5
  Уильям Шекспир, «Гамлет, принц датский», акт III, сцена 1, пер. М. Лозинского.


[Закрыть]
. – Он улыбнулся, но ее гримаса не изменилась. – Батюшки-светы, женщина, ну что вы всполошились? В Йеле больше не преподают Шекспира?

Он сдернул с себя стетоскоп, протянул ей. Видите, что я теряю? Внутри кипела ярость. У меня и в мыслях не было, что я могу это потерять. Есть ли жизнь после Шекспира? Вот вопрос так вопрос.

Есть ли жизнь после работы?

Но еще не конец.

– Может, вам побеседовать с кем-нибудь… у нас есть соцработник… или, если хотите, психиатр…

– Я сам психиатр.

– Доктор Андерсон. Послушайте меня. – Он отметил, но не смог прочувствовать тревогу в ее глазах. – Многие пациенты с первичной прогрессирующей афазией самостоятельно живут лет шесть или семь. Некоторые дольше. А у вас очень ранняя стадия.

– То есть я смогу самостоятельно есть и… подтираться, и все такое? Еще многие годы?

– Скорее всего.

– Но не смогу говорить. И читать. И каким бы то ни было образом сообщаться с остальным человечеством.

– Заболевание, как я уже сказала, прогрессирующее. В конце концов – да, вербальные и письменные коммуникации станут крайне затруднены. Но симптоматика очень разнообразна. Во многих случаях ухудшение наступает постепенно.

– А потом?

– Могут развиться симптомы, схожие с болезнью Паркинсона, а также ухудшение памяти, суждений, мобильности и так далее. – Она помолчала. – Это зачастую влияет на ожидаемую продолжительность жизни.

– Временны?е рамки? – Только эти два слова он и смог выдавить.

– По общепринятому мнению, от семи до десяти лет с постановки диагноза до смерти. Но согласно некоторым новым исследованиям…

– А лечение?

Она опять помолчала.

– На данном этапе ППА не лечится.

– Ага. Я понял. Ну, слава богу, что это не смертный приговор.

Так вот каково это. Андерсону всегда было любопытно; он-то знал лишь, каково сидеть по ту сторону стола. Уже очень много лет назад ординаторам-психиатрам месяцами поручали сообщать пациентам о самых жестоких диагнозах; говорили, что это «практика», хотя больше смахивало на садизм. Андерсон помнил, как дрожат руки, когда входишь в кабинет, где ждет пациент (руки в карманы – такая у него тогда была мантра: руки в карманы, голос ровный, маска профессионала, которая никого не обманывала); и какое наступало невероятное облегчение, едва все заканчивалось. Под раковиной в туалете психиатрического отделения на такие случаи держали бутылку водки.

А эта врач, к которой его направили, эта невролог на переднем крае науки (причесанная, ухоженная, с макияжем, который сам по себе бравада) подобных речей толкает добрую дюжину в месяц (это же одна из ее специализаций) и тем не менее вся какая-то взъерошенная. Будем надеяться, когда это мучение закончится, для нее где-нибудь найдется бутылка с чем-нибудь.

– Доктор Андерсон…

– Джерри.

– Есть кому позвонить? Дети? Брат, сестра? Или… жена?

Он посмотрел на нее в упор:

– Я один.

– Ой. – И сочувствие в ее глазах было нестерпимо.

Он разом все впитал и все отверг. Еще не конец.

Своего конца он не допустит. Еще можно написать книгу. Он станет писать быстро; только этим и будет заниматься. Закончит через год-другой, прежде чем станут чужими простые существительные, а затем и сам язык.

Андерсон замечал, что устает. Думал, просто усталость, не более того. Отчего-то порой его слова бегут, хотя он уверен, что знает эти слова. Но слова не слетали с языка, не стекали с пера, и он думал, это потому, что он вымотался. Он не молодеет, а работает всю жизнь как вол. Или, может, в последней поездке в Индию подхватил какой-то вирус; короче говоря, он отправился на обследование, сначала одно, потом другое, сначала один врач, потом другой, и Андерсон ничего не боялся. Он не страшился смерти, не сбавлял шага от боли, он пережил гепатит и малярию, он не бросал работу, когда случались болезни полегче, толком их и не замечал, так что бояться было нечего – и однако же он очутился здесь, на краю этого обрыва. Но еще не сорвался – пока еще нет.

Столько слов. Нет, он не готов пожертвовать ни единым. Он любит их все. Шекспир. Шейкер. Шейла.

Что сказала бы Шейла, будь она рядом? Она всегда была умнее его, хотя люди смеялись, когда он так говорил, – чего-чего? Воспитательница детского сада умнее психиатра? Впрочем, люди – идиоты, если вдуматься; они видели блондинистый взрыв ее шевелюры и его дипломы, а если у тебя есть хоть капля мозгов, сразу поймешь, сколь прозорлива Шейла, сколько всего понимает, сколько дозволяет себе знать.

Будь рядом Шейла…

Рядом ли Шейла? Может, в тягостную минуту она навещает Андерсона? Вот же он, ее запах. С призраками Андерсон особо не сталкивался, но нельзя сказать, что в них не верил; по этой теме недостаточно данных, невзирая на отдельные отважные попытки – дело Батлер у Дюкасса, к примеру, или Челтнемский призрак Майерса, не говоря уж о Уильяме Джеймсе и прочих с их исследованиями медиумизма в начале девятнадцатого века[6]6
  Кёрт Джон Дюкасс (1881–1969) – франко-американский философ, автор работ по философии сознания, эстетике, а также парапсихологии; в книге «Критический анализ веры в жизнь после смерти» (A Critical Examination of the Belief in a Life After Death, 1961) рассматривал представления о загробной жизни и, в частности, по источнику 1826 г. описал историю призрака миссис Батлер, который не раз появлялся в деревне Мачиаспорт в Мэне, беседовал с местными жителями и предсказывал разные события. Фредерик Уильям Генри Майерс (1843–1901) – английский поэт, филолог-классицист, один из основателей британского Общества психических исследований; помимо прочего, расследовал дело о призраке в «Донор-хаусе» в Челтнеме, о котором сообщила обитательница дома Розина Мортон: в основном в период с 1882 по 1889 г. призрак женщины в черном – по некоторым версиям, второй жены бывшего владельца дома, – время от времени, не обращая внимания на людей, ходил через дом в сад, а затем исчезал. Уильям Джеймс (1842–1910) – американский философ, психолог и врач, один из основателей Американского общества психических исследований (1884), пользовался услугами медиума Леоноры Пайпер, хотя в общение с духами напрямую верил не вполне.


[Закрыть]
.

Он прикрыл глаза и постарался ее почувствовать. Почувствовал – или возмечтал почувствовать – нечто. Что-то шевельнулось. Ох, Шейла.

– Джерри, – тихо произнесла доктор Ротенберг. – Серьезно, я считаю, вам нужно с кем-то поговорить.

Он открыл глаза.

– Пожалуйста, не зовите психиатра. Со мной все нормально. Правда.

– Хорошо, – вполголоса ответила она.

Они посидели молча, глядя друг на друга через стол так, будто их разделяла ревущая горная река. Другие люди ужасно странные, подумал Андерсон. Поразительно, что им удается общаться.

Так, хватит. Он наклонился вперед, вдохнул поглубже.

– Ну что, мы закончили?

Я вам, считайте, делаю одолжение, подумал он. Настоящим вы освобождаетесь от косоглазого внимания человека-руины.

– У вас еще остались вопросы? Насчет… протекания болезни?

Чего она от него хочет? Внезапно накатила паника. Андерсон вцепился в подлокотники кресла и заметил, как при виде этого симптома слабости невролог наконец расслабилась. Андерсон заставил себя разжать руки.

– Вы мне на них не ответите. И вскорости все ответы придут сами.

Он умудрился встать и не зашататься. Небрежно ей отсалютовал.

Посмотрел, как она смотрит, как он берет портфель и куртку; ясно, что она в смятении, что ей неуютно. Она-то ждала другого.

Пусть это будет вам уроком, подумал он, затворив за собой дверь и привалившись к стене, с трудом переводя дух в ослепительно ярком флуоресцентном коридоре под неостановимо накатывающим ревом жизни здоровых и больных. Заранее ни на что не рассчитывайте.

Урок всей его жизни.

Глава третья

Джейни в самом нарядном своем черном платье встала на колени на розовом кафеле и постаралась успокоиться. По полу сочилась мыльная вода из ванны, и чулки намокли, а подол пошел пятнами. Джейни всегда любила это платье – высокая талия красит фигуру, а бархат праздничен, богемен; теперь, однако, покрывшись кляксами яичного желтка и потеками пенного шампуня, блестевшего, как слюна, платье обернулось самой роскошной ветошью в ее гардеробе.

Джейни заставила себя подняться и глянула в зеркало.

Одно слово – страхолюдина. Под глазами черно от туши – Джейни смахивает на футболиста; бронза и блестки теней для век уползли на виски; левое ухо в крови. Прическа, правда, уцелела – взметается и вьется вкруг лица, будто ей надо отдельно объяснять, что происходит.

Хотела вечерок отдохнуть от Ноа. Сама виновата.

И ведь так ждала вечера.

Неразумно, пожалуй, заводиться из-за свидания с человеком, которого даже не знаешь. Но ей понравилась фотография Боба, его открытое лицо и добрые глаза с прищуром, и юморной голос по телефону, и как этот голос вибрировал в самой глубине ее нутра, пробуждал тело к жизни. Проговорили больше часа, радовались, находя много общего: оба выросли на Среднем Западе и после колледжа добрались до Нью-Йорка; оба – единственные отпрыски грозных матерей, обладатели приятной внешности и социальных навыков, в любимом городе очутившиеся, к своему удивлению, в одиночестве. Оба поневоле гадали (вслух не говорили, но чувствовалось – в эхе голосов, в раскованном смехе), не подошла ли к концу их обоюдная тоска.

И они уговорились поужинать! А ужин – это всегда недвусмысленно благоприятное обстоятельство.

Нужно было только пережить сегодняшний день. Утро выдалось нелегкое – больше семейная психотерапия, нежели архитектура: мистер и миссис Фердинанд все колебались, устроить в третьей спальне спортзал или кабинет, а супруги Уильямс в последний момент признались, что хотят поделить детскую пополам, им вообще-то нужны две хозяйские спальни, а не одна;

Джейни-то что, пусть спят как хотят, но почему нельзя было сказать до того, как она закончила дизайн-проект? Весь день в перерывах между совещаниями она то и дело проверяла телефон, куда Боб слал восторженные крики: «Жду не дождусь!» Она воображала, как он (высокий или не очень? Высокий, наверное…) сидит в своей офисной выгородке (или где там работают программисты) и вскидывается всякий раз, когда от ее ответа – «И я!» – жужжит телефон; два взрослых человека переписываются одержимо, как подростки, и вот так проживают день, потому что всем ведь нужно за что-то цепляться, так?

Вдобавок, честно говоря, Джейни предвкушала вечер без Ноа. Она уже почти год не ходила на свидания. Предстоящий ужин с Бобом воодушевил ее, напомнил, что она планировала для себя другую жизнь.

В детстве мать то и дело заводила песню о том, на какие жертвы идет мать-одиночка, и песня эта всегда сопровождалась эдакой ненавязчивой печальной улыбкой, словно за то единственное, что в жизни важно, уплатить придется остатком этой самой жизни. Как Джейни ни старалась, невозможно вообразить мать иной, нежели та была: тщательно отглаженный и туго перетянутый поясом медсестринский халат, белые туфли и стрижка цвета олова, а голубые глаза мудры и не тронуты ни временем, ни макияжем, ни отчетливым сожалением (в сожаления мать не верила).

С Рути Циммерман шутки были плохи. Ее побаивались даже хирурги – нервно вздрагивали, когда Джейни и мать сталкивались с ними в супермаркете и глаза Рут безошибочно перемахивали с ее собственной тележки (овощи и тофу) к их шестерикам пива, пачкам бекона и пакетам картошки фри. Нельзя даже представить себе, чтобы эта женщина ложилась спать, надев что угодно, кроме клетчатой фланелевой пижамы, и ходила на свидания.

Решив рожать Ноа, Джейни вознамерилась жить иначе. Отчего, вероятно, в тот вечер и не отказалась от своих планов, даже когда все отчетливо разладилось.

В детский сад она приехала за десять минут до конца урока и коротала время, то проверяя, не написал ли Боб, то подглядывая за Ноа в окно группы четырехлеток. Остальные дети были заняты – клеили выкрашенные в синий макароны на бумажные тарелки, а сын Джейни, как обычно, стоял подле Сондры, из руки в руку перебрасывая шарик пластилина, и смотрел, как Сондра руководит. Джейни подавила приступ ревности; с первого дня в детском саду Ноа необъяснимо привязался к этой невозмутимой ямайке и ходил за ней хвостом. Если б он хоть вполовину так сильно любил своих нянь, Джейни гораздо проще было бы выходить в люди…

Завуч Марисса, брызжущая кофеиновым оживлением, засекла Джейни под окном, замахала руками, будто самолет заводила на посадку, и губами сложила: «Можно поговорить?»

Джейни вздохнула – опять? – и плюхнулась на скамейку в коридоре под гирляндой праздничных картонных тыкв.

– Как у вас с мытьем рук? Подвижки есть? – И Марисса сверкнула ободрительной улыбкой.

– Некоторые, – ответила Джейни; соврала, но лучше так, чем «ни малейших».

– А то ему опять пришлось сегодня пропустить изо.

– Это жалко, – пожала плечами Джейни, понадеявшись, что не принижает тем самым значение макаронного творчества.

– И он уже немножко…

Марисса сморщила нос – вежливость не позволила ей продолжать. Ну говори прямо, подумала Джейни. Грязный. Ее сын грязен. Все тело, где его не скрывает одежда, липкое, измазано чернилами, или мелом, или клеем. На шее уже почти две недели красное фломастерное пятно. Джейни старалась как могла, терла Ноа влажными салфетками, мазала ему кисти и запястья антисептиком, и крем, похоже, запечатывал грязь в порах, словно она своего ребенка ламинировала.

Некоторые дети моют руки беспрерывно, а ее сын не дотронется до воды без скандала. Слава богу, еще не пубертат, Ноа пока не воняет, а то смахивал бы на бомжа в подземке, от которого шибает аж до соседнего вагона.

– И, понимаете, у нас кулинарное занятие. Завтра. Мы готовим черничные маффины. Очень будет жалко, если он пропустит.

– Я с ним поговорю.

– Хорошо. Потому что… – Марисса склонила голову набок, и ее карие глаза налились тревогой.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6

Поделиться ссылкой на выделенное