Шамиль Идиатуллин.

Город Брежнев



скачать книгу бесплатно

Салажонок вскинул мокрые глаза, хотел спросить, а что этот, но не решился. Я сказал:

– Здесь свобода. И купаемся, считай, каждый день. И вожатые нормальные – ну, у вас точно нормальные. Соревнования всякие, дискотеки, экскурсии.

Лицо у салажонка опять скривилось. Я сообразил, что дискотеки с соревнованиями не слишком его увлекают, возраст не тот, и поспешно добавил:

– Там автомат можно потрогать, настоящий, и пулемет. И еще в подземельях полазить, где партизаны были. Это в Аджимушкае, в Керчи. Настоящие такие пещеры, там темно всегда и куча ходов, лабиринт прямо. Так что от своих не отставай, не выйдешь никогда. Ну или партизаном станешь. Еще на Малую Землю возят, в Новороссийске. Знаешь Малую Землю?

Салажонок мотнул головой.

– Эх ты, а еще в Брежневе живешь. Там Брежнев воевал. Не город, в смысле, а Леонид Ильич, в честь которого нас назвали. Знаешь, кто такой Брежнев был?

Салажонок подумал и нерешительно сказал, глядя в землю:

– Как Андропов?

– Н-ну… да, – согласился я, сообразил, что разговор уходит в дурацкую сторону, и тут вспомнил: – Во, а ты пепси-колу пил когда-нибудь?

Салажонок мотнул головой, но явно заинтересовался – слышал, конечно, про пепси-колу-то, кто ж не слышал.

– Она в Новороссийске продается, это где Малая Земля. Так что деньги до экскурсии не трать, туда бери. Мамка денег дала?

Салажонок настороженно уставился на меня и сделал движение, чтобы бежать.

Я хмыкнул и сказал:

– Молодец. Короче, деньги прячь, за территорию не выходи, обижать себя не давай, если что, мне жалуйся. Меня тут все знают. И не вздумай тонуть, башку оторву.

Салажонок нерешительно улыбнулся. Ну и отлично.

– Плавать умеешь? Вот и научишься заодно. Сейчас учиться начинай – морду вон вымой, пусть к воде привыкает. Это умывалка, вода теплая, не боись. Сполоснулся? Все, чеши к своим, там, наверное, тебя потеряли уже.

Салажонок вытерся рукавом и стоял, глядя на меня.

– Ну чего ты?

– А тебя как зовут?

Ну здрасте. Еще с салажатами я не знакомился официально.

– Артур меня зовут. Третий отряд.

– А меня Ренат Рахматуллин. Я в шестом. А ты из какого комплекса?

Во дает, подумал я и серьезно ответил:

– Из семнадцатого.

– А я из сорок третьего, – чуть расстроенно сказал салажонок. – Но это сейчас переехал, а вообще-то, из двадцать восьмого, мы в «Китайской стене» жили.

– Ну и молодцы. Зато теперь почти соседи, считай. Давай, Ренат, скачи.

Салажонок заулыбался и ускакал.

А я погладил себя по голове и пошел в душ. Нараскоряку, как привык уже.

Душ был раздельный, на шесть рожков, по три с каждой стороны, и сделан очень просто: каркас из железных швеллеров, к нему приварены жестяные стенки, толсто покрытые голубой масляной краской. Особенно густо краска легла по углам – наверное, чтобы прикрыть дырки от небрежной сварки. Но дырок было много, к тому же краска при желании отковыривалась.

А желание было, кто бы сомневался. Кто сомневался, мог просто посидеть полчасика в мужской раздевалке – сомнения сразу отпали бы. В угол, к которому была приварена смежная с женским отделением стенка, налепливалась, как пчелиные соты, гирлянда пацанов, беззвучно воюющих за доступ к дырочке на ту сторону. Долгой беззвучности, конечно, не получалось – либо подсекальщики начинали ругаться, либо кто-нибудь, не удержавшись, срывался с нижнего швеллера и гулко влетал в стенку плечом или коленом. Девки тут же поднимали визг, а пацаны разбегались от греха. Хотя настоящей опасности не было: подсекальщиков застучали всего раз, в самом начале первой смены, – корявая дура Майка из второго побежала ябедничать воспиталкам. Ее девки же за это и зачморили. Дырки замазали еще парой слоев краски, которая воняла дольше, чем выполняла маскирующую задачу. Именно тогда у баб из старших отрядов и появился ритуал отвешивать пенделя салажатам со следами голубой краски на лбу или на плече.

У меня следов краски не было. Не подглядывал, хотя, конечно, очень хотелось. Но как-то дебильно это – толкаться плечами ради того, чтобы воткнуться ресницами в неровную дырку и попытаться что-то рассмотреть, пока сзади шикают, наваливаются, а то и орут дурным голосом: «Девчонки-и! А Артури-ик подсекает!» А случая, чтобы я в душе один и с той стороны кто-нибудь, не выпадало.

Сейчас мне было не до подсеканий – скорее до выпаданий уж. Между ног пекло и ныло, как будто там рваные раны, а не пара розовых полосок на самом дурацком участке кожи. Светлана Дмитриевна, заметив мои страдания, выдала мне пузырек с тальком и велела почаще обмываться теплой водой с мылом, а потом присыпать стертые места. О том, насколько вода в душе теплая, можно было спорить, причем каждый час с иными аргументами, но именно после обеда вода в баке нагревалась до самого ништяка.

Ладно хоть Серый не в курсах – иначе быть мне Джоном Кровавое Яйцо минимум до конца смены.

Я, морщась, разделся и замер. За голубой стенкой загрохотали, затопали и заголосили совсем не пискляво – в женское отделение ввалилась, судя по звукам, толпа девчонок, приписанных к старшим отрядам. Они толкались, перешучивались, орали: «Лилька, кончай, че как дура!» – и шуршали одеждой. Раздевались.

Я судорожно начал вспоминать, как пацаны подбираются к глазкам, оставаясь незамеченными: пальцами надо вцепиться за верхний швеллер, а краем стопы встать на нижний, чтобы не светить соседней кабинке слишком близкие к стенке ноги. Девки же не дуры, поймут, что это значит. Я сделал крадущийся шаг в угол, тут же отшатнулся к скамейке и сел. В раздевалку юркнул незнакомый чувак – моего возраста или чуть постарше, очень загорелый и с волосами, выцветшими на солнце до соломенного оттенка. Он подмигнул мне, примерился и очень ловко прилип – к стенкам руками-ногами, а к сварочным глазкам в углу – носом. Надолго прилип. Я встал и снова сел, сложил одежду в аккуратную стопочку, потом зачем-то натянул трусы. Мыться при посторонних не хотелось, а голым сидеть неудобно. Чувак явно был посторонним, местным, со станицы. У нас все в шортах ходили, а местные – в длинных штанах. Они иногда к нам забредали, не штаны, в смысле, а местные. Нечасто. То трепались, то в гости звали, просили с бабами из первого отряда познакомить, обещали показать схроны с оружием и угостить чачей. Накалывали, конечно. На дискотеку рвались, но их не пускали. В душе местных я до сих пор тоже не видел. И теперь просто не знал, что делать.

Чувак на секундочку отлип от дырки, чтобы показать мне, как радуется зрелищу он сам и отдельные его части, – и припал к глазку снова. Вякнуть, что ли: «Девчо-онки, мы вас видим?» – вяло подумал я. Нет, нельзя. Во-первых, я этих девчонок не знаю, и они меня не знают. Во-вторых, это для своих такой прикол, а местный мне не свой. Девчонки, в принципе, тоже, раз незнакомые. Хотя нет, они же из Брежнева приехали.

За стенкой зашумел душ. Чувак отпрыгнул на середину раздевалки, морщась, вытер лицо и полушепотом объяснил:

– Под воду полезли, не видать ни фига. Ну там такие бабы, у меня прям во стояк, аж шкура говорыть. Курить нет у тебя? Ладно. А ты чего не зексаешь?

Я дернул плечом и пробормотал:

– Чего я там не видел.

– Ладно пороть-то. Такие телки там, лохматые, сиськи – во, – не унимался чувак.

За стенкой смеялись, плескались и болтали, пахло цветочным шампунем, хотелось замереть и слушать. И смотреть.

– Да у нас на КамАЗе такого вообще… – сказал я, неопределенно усмехаясь. Росла во мне злоба оттого, что местный смотрел на наших девчонок, я ему позволял – а сам, главное, не смотрел.

– Вот вы пули льете, литейщики, ага.

Чувак засмеялся, настороженно прислушался и сказал:

– О, выходят. Будешь смотреть? Не? Тогда я…

– Стоять, – сказал я.

– Что такое? – не понял чувак, поворачиваясь ко мне. – Сам хочешь? Ну давай, только быстрее.

– Иди отсюда, – сказал я.

– Загунь, – прошипел чувак. Он еще ничего не понял. – Они ж уйдут сейчас, шустрись давай.

– Не буду я смотреть, и ты не будешь, понял? Вали отсюда по-бырому.

– Шо сказал? – спросил чувак, прищурившись, и сразу стал каким-то угловатым и жестким.

– Шо слышал, – сообщил я, поднимаясь. – Срыгни отс…

Кончик фразы взорвался вместе с левым глазом. Я больно стукнулся головой в загудевшую стенку и схватился за глаз. Он вроде был на месте, но вокруг все было горячим и неправильным.

– Гад, ты чего пер!.. – заорал я, поперхнулся ударом в зубы, завопил уже невнятно, оттолкнулся спиной от стенки и бросился на чувака.

Он был ловкий и махался здорово – еще раза два мне по башке дал, пока я валил его на пол, и накидал по бокам, пока я пытался придумать, что делать с ним, придавленным. Хотел завернуть чуваку руку на болевой, как на дзюдо учили, но рука в это время била мне то в бок, то в плечо, а как это прекратить, нас на дзюдо не учили – по крайней мере, те полгода, что я на тренировки ходил. Поэтому я опять заорал, со слезами и соплями – или кровь это, не понять уже, – и вжал чуваку локоть под челюсть, а когда он захрипел и заелозил, убирая голову, сунул руку ему под шею и стал душить. И орал. И орал.

Даже когда меня схватили за шею и за плечи, а кто-то выдирал из-под локтя чувака, а потом на нас выплеснули ведро воды, я заткнулся, только чтобы с сипением перевести дух – и заорать снова, вслепую пиная кого попало.

Дальше было еще стыднее. Я сидел на краю умывалки и ревел, ёкая горлом и отворачивая от всех лицо. Замотанные в полотенца большие девки что-то наперебой рассказывали Витальтоличу и Светлане Дмитриевне, местный чувак вскакивал, придерживая шею рукой с разбитыми костяшками, и сипло отругивался, Валерик толкал его обратно на чурбак, а я ничего не слышал, кроме собственных всхлипов, ёканий и трудного дыхания через рот. Нос дышать не мог и ощущался как посторонний кусок пластилина, вжатый в середку лица.

Витальтолич нашел бутылочку с тальком, почему-то развеселился и спросил меня, зачем я в душ такой соответственно подготовленный пришел. Серый на моем месте прямо брякнул бы: «Яйца тереть», а я чего-то растерялся и принялся поправлять трусы. Лучше бы брякнул. Светлана Дмитриевна шепнула Витальтоличу на ухо – ну, насколько дотянулась, – он поднял брови и молча сунул бутылочку в карман. Ладно хоть мне не вручил, с пояснениями.

Потом оказалось, что девчонки разбежались, Светлана Дмитриевна тоже куда-то делась, а Валерик вел местного за шкирятник в сторону главной улицы, явно из последних сил удерживаясь от попутных пенделей. Остался только Витальтолич. Он смотрел на меня непонятно.

– Чего? – прогнусавил я, глядя исподлобья.

– Ничего. Давай морду мыть, красавчик Смит. Помочь?

– Не надо.

Я принялся обмывать настуканную морду и сопеть, выдувая кровяные пробки из носа. Голова кружилась, во рту было погано из-за разбитых губ и носа. Ладно хоть Ренат, салажонок давешний, меня такого отмудоханного не видит – сразу после того, как я крутого давал. Ко мне обращайся, меня все знают. Стыдище.

– Артур, мне-то толком скажи, что было.

– Ничего не было, – буркнул я и снова чуть не зарыдал.

– Это видно. Он к девчонкам нашим лез, что ли? Или подглядывал просто?

Я пожал плечами, помедлил и кивнул.

– А у тебя рыцарство взыграло. Понятно.

Это меня немного утешило – как рыцарское я свое выступление еще не рассматривал. Только Витальтолич не хотел меня успокаивать.

– А на фига ты мордой вперед-то полез, рыцарь? Кулаками вперед надо, а не мордой, если рыцарь. Ты «Доблестного рыцаря Айвенго» смотрел? Рыцарь – это как бы боец, обученный с мечом, копьем, турниры выигрывает.

– А я что? – оскорбленно начал я.

– А ты ничто. Ты здоровый парень, колотушка вон будь здоров, и наехал первый, я правильно понимаю? Вот. А этот шибзд тебе навешал и урыл бы вообще, если бы ты его весом не задавил.

– Задавил же.

– Повезло. А надо, чтобы не везло, а башку включать, понял? Молодец, что наших защищаешь, – пацан здоровый, значит обязан своих защищать. Защищать, а не в рыло получать, понял?

Я повел плечом, буркнул: «Я не умею» – и зажмурился, потому что из глаз опять потекло.

– А если не умеешь, какого хера на Валерия Николаевича пер, например?

Я настолько обалдел, что перестал реветь, задумался и сказал с возмущением:

– Да уж не драться. Он вожатый, вообще-то.

– Ну и что? Ладно, короче. Не только себя ведь позоришь, лагерь позоришь, город весь. Нравится, да?

– Да чего вы вообще! – начал я и заткнулся. От обиды и оттого, что Витальтолич прав.

Местный меня урыл бы, хотя и был мельче. Потому что мог в морду дать и любил это дело. А я не любил и не мог. Не мог бить в лицо, вообще. В руку – ради бога. В школе и во дворе этого хватало – ну там и не всерьез, а если начиналось всерьез, я пытался приемчиком бросить или придушить. Если хват удавался, можно было терпеть удары, сколько можно. А когда кровь сразу хлещет, обидно делается и в горле будто литровая банка застряла – не до драки уже. И не до победы. Потому что какая победа, если несправедливости такие.

Теперь получается, я всех опозорил. Потому что слабак и необученный. А как станешь обученным, если не учит никто? Наоборот, говорят – не дерись, решай словами, а не кулаками, – а потом тебя же виноватым выставляют.

– Раскис опять, – сказал Витальтолич. – Ну-ка встал. Встал быстро, я сказал. Вот так. Ты пацан или не пацан?

– Я Артур, – сказал я, сдерживаясь.

– Это второй вопрос, хотя имя хорошее. Как бы королевское даже. Рыцарь, король, а простых вещей не умеешь. Ладно, научим.

– Ну да, – сказал я.

Драться в пионерлагере нас еще не учили. Флагом и галстуками, ага.

– Не веришь, – отметил Витальтолич. – А ведь научу. На что спорим?

Ни на что я спорить не стал. И очень правильно сделал.

6. Линейное уравнение

– Так, хорошо, – кисло сказала Ольга Игоревна, разглядывая наш неровный строй. Старший воспитатель, как всегда, малость задыхалась, и тушь на ее ресницах была с комочками, так что мне все время хотелось зажмуриться и потереть собственный глаз. – Марданов, спасибо, что кепку снял. Так. А ты почему без галстука?

Серый буркнул и отвернулся.

– Громче, – скомандовала Игоревна.

Сергей опустил голову еще ниже и буркнул примерно то же самое. Я ни слова не понял, но Ольга Игоревна что-то разобрала.

– Что значит «сжег»? Ты вообще в своем?.. Виталий Анатольевич… Так. Где галстук?

Серый вяло провел по карману шорт.

– Как ты вообще смеешь его в карман совать? Забыл, что он символизирует? Марданов, я тебя спрашиваю, кажется.

Серый зло посмотрел на воспитательницу и снова уронил голову. Лицо у него стало совсем красным.

– Как всегда: у всех всё нормально, и у малышей, и у старших, только третий отряд выкаблучивается – и это в первый же день! Что, Виталий Анатольевич?

– Второй, – четко повторил Витальтолич, не вынимая рук из тесных кармашков джинсовых шорт. Он стоял в паре метров и внимательно рассматривал полосатую от теней аллею, уходящую сквозь дикий парк к обрыву над морем.

Девчонки хихикнули. Игоревна на секунду закатила глаза, помотала головой, вздохнула и шагнула к Серому.

– Давай-ка сюда галстук. Поживей, и не надо изображать из себя умирающего лебедя.

Серый протянул ей красный комочек. Он, наверное, старался, как мог, когда складывал, но пока бегал и пока вытягивал из кармана, аккуратность куда-то подевалась.

Игоревна проткнула Серого взглядом, встряхнула галстук, как майку после стирки, и уставилась на коричневый след утюга, будто выкусивший ломоть из широкого алого угла.

– Как же ты так, – сказала она наконец растерянно и почти человеческим тоном.

Серый дернул плечом. Тощий, очень коротко стриженный пацан – Айдар, кажется, – громко сказал:

– Да он семьдесят пять копеек стоит, новый купить, и все дела.

Игоревна развернулась к нему, как танковая башня, прицелилась и отчеканила:

– Во-первых, юноша, с тобой никто не разговаривает. Во-вторых, не семьдесят пять копеек, а… Это символ, символ, понимаете вы?!

Мы пожали плечами. Понимали, конечно, но все равно символ-символ продавался в любом промтоварном магазине. Галстук – семьдесят пять копеек, значок пионерский – двадцать пять, октябрятский – десять металлический, пятнадцать пластмассовый. Серый просто не успел до сельпо сбегать – ну или не сообразил. Он иногда на тормоз вставал наглухо.

– И что теперь делать? – грозно спросила Игоревна, вздымая галстук. – Как вот с этим идти на линейку? На первую линейку смены – как? Я тебя спрашиваю, Марданов!

Серый поднял голову, и я понял, что он сейчас предельно точно посоветует Ольге Игоревне, как и куда идти, – и будет жопа. Я распахнул рот, чтобы быстро сказать что-нибудь, не знаю уж что – наверное, про магазин, в который надо сбегать, пока не закрылся. Но кто-то меня опередил:

– Ольга Игоревна, можно?

Игоревна недовольно повернулась к началу шеренги, где стояли наши правошланговые – их так Вован за величину назвал. В первой смене там были сплошь девки, в этой их разбавил Мишка Лукошкин, конопатый, нескладный и смешной. Говорил, конечно, не он, а крупная рыжеватая девчонка, стоявшая сразу за Мишкой – и через пару ребят от меня.

– Чего ты хочешь? – спросила Ольга Игоревна.

А девчонка повторила: «Можно?» – и, не дождавшись разрешения, подошла к Игоревне, спокойно забрала у нее из рук галстук, подняла воротник Серому, который даже отдернуться не успел, завернула прожженный хвост и ловко повязала.

– Вот, и не видно ничего, – сказала она, поправляя воротник. – Разрешите встать в строй?

Витальтолич еле слышно хмыкнул, грызя кончик уса. Усы поблескивали белыми кристалликами соли, – похоже, Витальтолич успел скупнуться, а сполоснуться не успел.

Игоревна покосилась на него, кивнула и торопливо спросила:

– Хорошо, с этим разобрались, а… А девиз у вас какой?

– Стремиться ввысь, идти вперед, туда, где эдельвейс растет! – с готовностью проревел Вован, пока остальные чесались да вспоминали. Вовану легко – он же этот девиз и предложил.

– При чем тут эдельвейс? – поинтересовалась Игоревна.

– Так это, отряд же теперь так называется, – сообщил Вован гордо.

Название тоже он предложил. Мы, конечно, согласились, а я даже эмблему уже нарисовал – правда, сразу пришлось перерисовывать, потому что шибко умные девки доказали, что эдельвейс не синий, а бело-желтый, как ромашка примерно.

– Да? – неприятно удивилась Игоревна. – А кто вам дал право самовольно менять название пионерского отряда?

Мы начали переглядываться – новички недоуменно, а первосменники со значением. Теперь понятно, кто придумал всему лагерю уродские названия. Мы, например, в первую смену назывались совсем по-чушпански, «орлятами» – с чушпанским же девизом «Сегодня орленок, а завтра орел, достойная смена твоя, комсомол». Особенно красиво это было, если учесть, что в отряд затесались три комсомольца, которые получались сами себе сменой.

– Устав пионерской организации, – негромко предположила та же рыжая девчонка, и я подумал, что она красивая, хоть и большая во все стороны.

– А ничего, что «Эдельвейс» – это, вообще-то, название… – начала Игоревна распаленно.

Чье это название, мы так и не узнали: на Игоревну набежал мрачный Пал Саныч, уславший ее немедленно что-то улаживать в связи с телефонограммой из райкома. Витальтолич тоже не сказал, чем знаменито наше название, – правда, запретил мне писать его готическим шрифтом. А сам, по-моему, ухмылялся в усы, коварненько так.

Линейка прошла на удивление быстро и легко – возможно, потому, что Игоревна все еще занималась телефонограммой. Пал Саныч сказал речь на полминуты, красивенная телка из первого отряда и салажонок из седьмого быстренько подняли флаг под барабан, все заорали «ура!» – и на этом церемония кончилась. Дальше пошла бесцеремонность. Типа концерта, который получился вообще обалденным.

Сцену устроили прямо на лестничной площадке у главного входа в школу. Как устроили – просто поставили стол, положили на него пару микрофонов, по бокам водрузили деревянные стойки, на которые накидывали, а потом отцепляли длинное полотнище из нескольких простынь – его девчонки из первого отряда шили в тихий час, я видел, вернее, слышал, как они поругиваются и ойкают.

Концерт в начале первой смены был тоской лиловой: второй отряд нестройно спел про «в той бухте, где Ассоль дождалась Грея», мелкие девчонки в блестящих костюмчиках долго и нудно кривлялись под индийскую музыку, а остальные номера я забыл начисто, хотя и месяца еще не прошло. Потому что сам читал стихотворение на татарском – зазубрил по бумажке и читал. До сих пор не знаю, про что там было, какие-то «татар халык моннары» в конце. Игоревна заставила – она организовывала концерт, вот муть и вышла.

В этот раз все свалили на Светлану Дмитриевну, и у нее вышла круть. Лихая. Потому что без меня, наверно. Меня, правда, Светлана Дмитриевна тоже захомутать хотела: ты, говорит, опытный ведь уже, можешь тот же самый стишок рассказать, допустим. Не допустим, подумал я, хоть и помнил стих до сих пор: хватит с меня и того, что тетки из хозчасти, знавшие татарский, до сих пор над моим произношением ржали и обзывали меня «кумэклэшеп». Как будто я виноват, что прочитал, как на той бумажке написано. А кроме стихов, я ничего не умел. Разве что поотжиматься на время или мелом нарисовать на асфальте средневекового рыцаря. Этого я предлагать не стал, и слава богу. Куда мне на сцену с рожей набок и губой толще носа – ни поздороваться, ни свистнуть, ни башкой мотнуть без стона.

Обошлись без меня. Шикарно обошлись.

Сперва из-за простынь вышел ушастый пацан с обыкновенным пионерским горном. Он коротко взглянул на кочкодром болтающих голов, не обращавших внимания на сцену, поднес мундштук ко рту и выдал такую пронзительную и длинную ноту, что даже я подпрыгнул, хотя стоял, как всегда, в задних рядах, чтобы смыться пораньше, девчонки вокруг хором позатыкали уши ладонями, а салажня у сцены аж повскрикивала. Пацан мотнул головой так, что горн нарисовал золотую дугу, и задудел потише – и очень красиво. Я горны терпеть не могу, у них звук жестяной и всегда фальшивый, к тому же чересчур громкий, и вообще они не для радости, а для неприятностей: с постели там вставать, в ногу шагать или в атаку идти. Но тут горн пел чисто и высоко, как в телевизоре, и ноты были тоскливыми, но звучали гордо – так, что хотелось выпрямиться, а ржать над красной и сжатой в кулачок мордой горниста не хотелось.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50 51

Поделиться ссылкой на выделенное