Чарльз Мартин.

Там, где кончается река



скачать книгу бесплатно

Наконец самая смешливая участница компании жестом подозвала меня к столику. Я попытался изобразить идеального официанта – налил им воды и отступил на шаг с полотенцем на руке. Моя знакомая незнакомка изогнула брови и сказала:

– Вы все время на нас смотрите.

В яблочко.

Я пробормотал:

– Я… мы… мы где-нибудь встречались?

– Вряд ли, – негромко отозвалась она. – Но иногда меня с кем-то путают.

Следовало удалиться прежде, чем брякну что-нибудь неподобающее. Я кивнул, тщетно стараясь сдержать ухмылку, вернулся за стойку и в сотый раз ее протер. Девушки оставили деньги на столе и вышли в вестибюль.

Я был уверен, что откуда-то ее знаю.

Когда они вчетвером миновали знаменитую лестницу, моя незнакомка взбежала наверх, прыгая через две ступеньки, а потом оседлала перила и скатилась вниз. Это было настолько же неуместно здесь, как «Макдоналдс» – в Японии. Наблюдая за ней, я видел человека, который берет от жизни все, не позволяя при этом Чарлстону завладеть собой.

Они скрылись за дверью под восхищенное хихиканье портье. Он коснулся шляпы рукой в белой перчатке и сказал:

– Спокойной ночи, мисс Колмэн.

Она похлопала его по плечу:

– Спокойной ночи, мистер Джордж.

Я облокотился о стойку и налил себе содовой за счет клуба. Через несколько секунд Джордж ввалился в бар, хлопнул ладонью по столу и сказал, не глядя на меня:

– Даже не думай о ней.

– А кто…

Он покачал головой и повернулся ко мне спиной.

– Вы живете в разных мирах.

Джордж был прав. Но ведь то же самое со звездами: их свет виден тебе, где бы ты ни был.

Глава 4

1 июня, четыре часа утра

Дождь утих, поэтому я сунул газетную вырезку в карман, вернулся на водительское сиденье и завел мотор. В четыре часа мы вкатили на парковку у «Охотника и рыбака». Это магазин рыболовных принадлежностей, а еще там можно приобрести все, что нужно любому байдарочнику, любителю покататься на водных лыжах и охотнику. Разумеется, еще было закрыто, но я предположил, что Гус не менял замки на воротах и двери склада, поэтому мы обогнули магазин и не стали глушить мотор. Гус, владелец «Охотника» и мой прежний шеф, говорил, что я могу чувствовать себя как дома, если мне вздумается вернуться на Сент-Мэрис. Именно это я и собирался сделать.

Один из самых больших плюсов жизни в провинции – это то, что с годами происходит мало перемен. Гусу никогда не приходило в голову ставить сигнализацию или менять замки, потому что преступления в Сент-Джордже обычно сводились к краже коровы или попытке избежать контроля сельскохозяйственной инспекции. Поэтому я преспокойно открыл ворота старым ключом.

Я вырос в трейлере неподалеку отсюда. С восьмого класса и до отъезда в колледж я работал на Гуса. По приблизительным подсчетам, я проделал больше трех тысяч миль по Сент-Мэрис в каноэ или на каяке – больше, чем кто-либо в этих краях. Включая Гуса.

Я решил войти как честный человек и постучался.

В трейлере включился свет, Гус приотворил дверь. Один глаз у него был закрыт.

– Привет, Досс.

– Привет.

– Погоди секунду.

Сейчас Гусу, наверное, лет пятьдесят. Он тем не менее дал бы фору любому юнцу. Он вышел из трейлера и показался мне еще более загорелым, чем прежде, но улыбка оставалась неизменной. Гус знал меня и мою историю, он первым поставил свою подпись на документах, которые помогли мне окончить школу. Я пожал ему руку.


– Гус, мне надо кое-что купить.

Он взглянул в сторону машины.

– Хочешь поговорить?

Я покачал головой:

– Нет.

– Уверен?

– Да.

– Тогда бери что нужно и чувствуй себя как дома.

Я подогнал джип задним ходом к двери, а Гус снял замок и открыл склад. Я вытащил два каноэ, одно коричневое, а другое – цвета манго, три весла, два спасательных жилета. Все это мы прикрепили к верхнему багажнику джипа. Гус заметил спящую на заднем сиденье Эбби, но не сказал ни слова. Я прошел по магазину, набивая рюкзак всем, что могло нам понадобиться.

Сунув в переносной холодильник немного еды и консервов, прихватил плитку и несколько маленьких баллонов с пропаном, два больших куска синего брезента, палатку, спиннинг и прочее, что мог унести. Открыв стеклянную витрину, взял водонепроницаемый ручной навигатор. Эти штуки определяют местонахождение со спутника. Я взял его не затем, чтобы знать, где мы находимся, хотя навигатор мог определить место с точностью до трех футов. Я достаточно хорошо помнил реку. Но мне нужно было представлять, сколько мы проплыли и сколько еще осталось. Это поможет планировать привалы и ночевки, искать укрытие. Проблема в том, что река есть нечто постоянно меняющееся, даже для человека вроде меня. И, меняясь, она без предупреждения начинает выглядеть иначе. Учитывая влияние прилива, с которым нам предстоит столкнуться у Трейдере-Хилла, будет почти невозможно понимать, сколько мы проплыли и с какой скоростью движемся. Две мили в час составляют огромную разницу. И, наконец, чем сильнее я устаю, а наверняка так и будет, тем меньше способен судить о скорости и расстоянии. Навигатор поможет мне и в этом.

Гус взглянул на мои покупки и выложил на прилавок еще несколько вещей, которые, по его мнению, могли пригодиться.

Он почесал подбородок.

– Идете к заливу?

Я кивнул.

– Ты один?

Я посмотрел в сторону машины и пожал плечами.

Кто-то постучал в дверь. Гус нахмурился и проворчал:

– Сейчас ночь. – Он вгляделся через стекло и увидел двоих мужчин, которые стояли в тени. – Закрыто! – крикнул он.

– Непохоже, – отозвался один. Гус улыбнулся.

– Приходите утром. У нас учет.

Второй прижался лицом к стеклу.

– Мы собрались на рыбалку, и нам кое-что нужно. Не поможете?

Гус взглянул на экран компьютера, где кружился какой-то алый хаос – ураган «Энни». Потом взглянул на меня.

– Если бы они знали, что делают, тогда самое время – барометр падает, и все такое. Но мне отчего-то кажется, эти типы ни хрена не смыслят в рыбалке. – Он пожал плечами. – Простите, парни. Я всего лишь тут работаю. Удачи.

Гус развернулся и зашагал в кабинет. Один из мужчин сделал ему вслед непристойный жест, а второй захромал к машине. Когда он открыл дверь и полез на переднее сиденье, мне показалось, что в салоне сидят еще двое. Начинался сезон ураганов, поэтому не было ничего удивительного в том, что четверо идиотов решили попытать счастья.

Машина выехала с дорожки, и Гус показался из кабинета. Он кое-что выложил на прилавок. Гус не поклонник оружия, но он долго прожил на реке. Гус всегда был реалистом, и я последовал его примеру.

– На тот случай, если встретите там не только змей…

«Смит-вессон», модель 22–4, револьвер с неподвижным прицелом, заряженный пулями 45-го калибра. И «ремингтон» с 45-миллиметровым стволом. Объяснений не требовалось. Я забрал оба пистолета и несколько коробок с патронами.

– Спасибо.

На стене кабинета висела картина, которую я нарисовал почти десять лет назад. Это был рождественский подарок – своего рода благодарность. Перспектива представала с точки зрения человека, который высунул голову из воды и осматривается. Гус на картине сидел в каяке с веслом в руках и улыбался. На реке он был дома. Как и я. «Лучики» на щеках намекали, что Гусу здесь хорошо. Картина называлась «Радость».

Гус кивком указал на портрет:

– Меня все время об этом спрашивают. И просят продать.

– И что ты говоришь?

– Что пока не продам.

– И много предлагают?

– Достаточно, чтобы купить новенький «Форд».

– Ну так продай.

Он уставился на портрет.

– Нет. Пожалуй, я его еще подержу.

Я сунул пистолет за ремень, погрузил все в багажник джипа и напоследок прошелся по магазину. На домашней странице компьютера Гуса отражались данные местного погодного радара. Он сделал это, чтобы наблюдать за рекой – ради клиентов и тех, кто брал напрокат снаряжение. Радар следил за регионом от болота Окифеноки до залива Камберленд. Внизу экрана, словно тикерная лента на бирже, бежали двузначные цифры, обозначающие уровень воды. Данные приходили с автоматических сенсоров, расположенных вдоль всей реки на протяжении двухсот километров. Передо мной была полная картина состояния реки.

Гус указал на экран:

– Если ураган повернет к нам, здесь все поменяется.

– Помню.

Над прилавком висели водонепроницаемые чехлы для карт. Речные гиды пользуются ими, чтобы карта не намокала, – до тех пор, пока не научатся помнить реку наизусть. Это случается уже после нескольких сезонов на Сент-Мэрис. Карта была нужна мне еще меньше, чем чехол для нее, но все-таки я взял то и другое. Карта будет подтверждать показания навигатора, и наоборот. Я вытащил из кармана пакет с газетной вырезкой, сунул его в чехол с картой и надежно закрыл.

Погрузив все в машину, я обернулся к Гусу. Он заслужил объяснение.

– Как у тебя дела?

– Ну лично я бы предпочел сейчас быть где-нибудь в районе Флорида-Кис, где мобильная связь отсутствует по факту, но… – он жестом обвел магазин, – дела сами собой не делаются.

– Продай картину. Купи лодку. Устрой себе отпуск.

Он кивнул:

– Может быть, когда-нибудь. Уверен, что не хочешь поговорить?

– Врачи отослали нас домой. – Я снял со стены уключину и принялся рассматривать узел. – Что бы ты ни услышал на той неделе… это, возможно, будет лишь половина правды.

Я выдернул из блокнота листок, перечислил все, что взял в магазине, и написал внизу номер своей кредитки.

– Будет лучше для меня, если ты подождешь недельку, прежде чем получить по счету.

– Тебе нужны деньги? – поинтересовался Гус.

– Нет. Просто ты наверняка привлечешь внимание, а я не хочу, чтобы они знали, где я.

– У тебя проблемы?

– Не то, о чем ты думаешь. По крайней мере, пока.

Гус сложил список и сунул в карман:

– Обналичу через месяц.

– Спасибо, Гус.

Я сел в машину и пристегнулся. Гус прислонился к дверце и посмотрел в сторону шоссе.

– Я тут недавно думал о твоей матери…

– Правда?

– Она была замечательная женщина. Я рассказывал тебе, что однажды сделал ей предложение?

Я со смехом покачал головой:

– Нет.

– Она сказала, что уже замужем и это не пройдет. И потом, я ей слишком нравился. Она сказала, что я пойду на попятный, как только узнаю ее поближе. – Гус помолчал. – Думаю, с тобой она не промахнулась.

– Мама делала все что могла.

Гус использовал свою парковку в качестве пристани для тех, кто брал у него лодки напрокат. Снабдив клиента спасательным жилетом, веслом и каяком, мы обычно спускали лодку на воду неподалеку от парковки. Короткая дорожка, ведущая к реке, – и все. Там достаточно глубоко, чтобы плыть, но при этом не слишком – если каяк переворачивался, гребец мог встать на ноги. Гус уставился на воду.

– Она любила эту реку. Думала, в ней есть нечто особенное.

– Да.

Гус положил мне руку на плечо.

– И она была права.

– Хотя некоторые скажут, что это всего лишь трещина в земной коре, где находит себе последнее пристанище всякое барахло.

Гус сунул руки в карманы.

– Это лишь один взгляд.

– У тебя другое мнение?

– Да. И ты меня скоро поймешь. Река напомнит тебе об этом лучше, чем я. – Гус покачал головой. – Она никогда не меняется. Река может сменить русло, но при этом остается той же самой. Это мы меняемся. Мы приходим к ней, став другими. А река неизменна.

– Когда я был маленьким, мама говорила, что в этой реке живет Бог. Я часто лежал на берегу и ждал, когда же он покажется.

– И что бы ты сделал?

Я засмеялся.

– Я бы взял его за глотку и тряс до тех пор, пока он не ответил бы на мои вопросы.

– Будь осторожнее в своих желаниях.

Ветерок зашелестел в верхушках деревьев и принес с собой прохладу.

– Гус, прости, что я приехал вот так…

Он принялся ковыряться соломинкой в зубах.

– Река меня многому научила. Наверное, поэтому я не хочу уезжать. Она вьется, петляет, змеится, Не проходит дважды по одному месту. Но заканчивается там же, где и всегда.

– И что это значит?

– Что главное – это плыть.

Глава 5

Характерная особенность провинции – невежество. Провинциалы не глупы и уж точно не идиоты. Мы гордимся собственным здравым смыслом, среди нас попадаются люди с высшим образованием, но есть вещи, о которых нам известно весьма немногое, и это, судя по всему, происходит от горделивого нежелания задавать вопросы или от нежелания знать. Не беспокойтесь, этот недуг поражает не только провинциалов. Просто в Нью-Йорке он называется иначе.

Для меня в юности такой вещью была живопись. Большинство моих друзей считали, что живопись – это предмет, которому тебя учат, или то, что творишь ты сам, когда при помощи баллончика выводишь на водокачке имя своей подружки. Не то чтобы мы не ценили человеческие достижения. Ценили и ценим. Скорее нам неприятны были высокопарные разговоры, связанные с искусством. У нас не было времени на подобные глупости. Мы просто видели красоту в разных ее проявлениях, а потом обсуждали увиденное на своем языке.

Поэтому, когда остальные поняли, на что я способен при помощи карандаша и кисти, они немедленно прозвали меня Пикассо, хотя понятия не имели, кто он такой и почему я на него похож. Людям просто нравилось это имя, и оно возвышало их в собственных глазах. Я-то кое в чем разбирался и не хотел иметь ничего общего с Пикассо. Возможно, я действительно «видел» иначе. Наверное, рыбы так же рассуждают о воде. Пока не вытащишь их на берег, они полагают, что дышать жабрами – абсолютно естественно.

Пока мама была жива, она часто водила меня в библиотеку – два-три раза в неделю. Там стоял кондиционер, курить не позволялось, вход бесплатный и открыто допоздна. Мы часами рассматривали альбомы по искусству и обсуждали то, что нам нравилось или, наоборот, не нравилось. В наших разговорах было мало возвышенного. Мы просто говорили: «Мне нравится его улыбка», или «Мне нравится этот цвет», или «Это смешно».

Потом я понял, что на самом деле мы имели в виду: «Эта картина о чем-то мне говорит». Такова функция искусства. Оно заговаривает с нами, и мы слышим этот зов, если знаем его язык и умеем слушать.

Мы изучали античное искусство и гадали, что стряслось в эпоху Средневековья. Я почти ничего не знал, но понимал, что цивилизация откатилась назад – если судить по картинам. Мама раскрывала передо мной художественный альбом, клала на стол чистый листок бумаги, и я рисовал то, что видел.

Я никогда не пытался осмыслить мир искусства целиком. Я брал лишь то, что хотел. То, в чем нуждался. Цель была одна. В отличие от художников, которые могут безболезненно варьировать формы, темы и стили, я так делать не мог. И сейчас не могу. Поэтому сосредоточился на том, что у меня получалось. На портретах. В частности, на выражении эмоций. Визиты в библиотеку научили меня, что эмоции видны в развороте плеч, подъеме подбородка, переплетении пальцев, глубине вдоха, скрещении ног, отражении света в глазах.

Если словами мне было трудно выразить то, что крылось в душе, мои руки изначально знали, что делать. Когда я подходил ближе и видел, как это делают старые мастера, то инстинктивно многое понимал. Это трудно объяснить.

Большинство моих рисунков было просто мазней. Но бывали и исключения. Я рисовал от бессилия, от отчаяния, от бедности. Я был худ как щепка. Но я кое-чему научился. Тому, что пригодилось впоследствии. Я узнал, что павшие и сломленные создают великое искусство.

Когда я стал старше, то понял, что меня влечет реализм, а не идеализм. Мне не нравился экспрессионизм, который усиливал воздействие образов на зрителя при помощи искажения или, напротив, чрезмерного упрощения. Мне не нравились модернизм, кубизм и сюрреализм. Пикассо не оказал на меня влияния. Возможно, однажды и окажет, но до сих пор этого не произошло.

Я хотел соприкоснуться со зрителем. Достичь глубин. Без всяких фокусов. Показать ему то, что есть на самом деле. Ловкость рук меня не интересовала.

В старшей школе равных мне не было. Школьный консультант отправил несколько моих работ на окружную выставку, и случайно они привлекли внимание какого-то профессора. Так я получил грант на обучение в чарлстонском колледже. Тогда у меня открылись глаза. Я решил изучать живопись и историю искусства. Я намеревался оттачивать технику, а еще интересовался жизнью великих художников. Не только «как», но и «почему». Техника без знания причин немногого стоит. Причина – это контекст. С нуля никто не творит.

Я читал биографии художников и изучал их жизнь наравне с их творениями. Большинство вели мучительное, жалкое существование. Я никогда не мог понять, почему лучшие художники получаются из самых загнанных людей. Снова и снова великое искусство возникало посреди страданий. Его создавали чудаки, обитающие на задворках, – их не волновало то, чем живет общество, и оно платило им таким же равнодушием. Разумеется, бывали исключения, но весьма немного.

Большинство стояли одной ногой в нашем мире, а другой – в собственном. Богатые филантропы находили эти таланты и вытаскивали их на свет божий. К счастью, для меня роль филантропов сыграли добрые люди в чарлстонском колледже, наполовину оплатившие курс обучения. Вторую половину я наскребал при помощи чаевых и займов.

Мое чарлстонское жилище представляло собой однокомнатную студию с чердаком, где я спал. Вода в душе чаще была холодной, чем горячей, на чердаке бродили портовые крысы, а на стене в ванной я вел список самых крупных тараканов. Пленников держал в пустой пластмассовой коробочке. Я давал им имена, точно ураганам, в алфавитном порядке, и дважды успел дойти до конца. Самым крупным был Мерлин. После поимки он прожил целых двадцать семь дней. Впрочем, не считая этого, у меня была уютная и чистая квартирка – идеальное место для работы. Сами понимаете какой.

Она находилась в помещении двухэтажного магазинчика на Кинг-стрит, и витрина тянулась на всю ширину студии. Полвека назад кто-то построил дом на поросшем травой пятачке между двумя соседними зданиями и продал его дантисту. Тот установил свое кресло прямо у окна, чтобы прохожие могли наблюдать за его работой. Но пациенты не желали выставлять себя на обозрение всей Кинг-стрит, поэтому дантист продал дом печатнику, который, проработав здесь тридцать лет, разорился с появлением Интернета и сдал его мне. Я надеялся, что столь выгодная планировка поспособствует продаже картин. Так или иначе, я выставил в витрине три картины, которые считал самыми лучшими, прислонив их прямо к стеклу. Не слишком привлекательно, но я уже три недели питался исключительно китайской лапшой и не мог позволить себе мольберт. Я всерьез помышлял о том, чтобы стащить пару мольбертов из колледжа, но в глубине души подозревал, что проблема не в этом. Даже на Рождество я не продал ни одной картины.

Примерно раз в месяц, иногда чаще, обычно вечером, возле витрины останавливалась женщина. Высокая, в платке или бейсболке, джинсах, рубашке с длинными рукавами, в больших круглых солнцезащитных очках в пол-лица. Однажды она простояла на улице целый час, прислонившись к стеклу и рассматривая мои картины, а потом попыталась разглядеть те, что висели в глубине. Несколько раз я жестом предлагал гостье войти, но она разворачивалась и исчезала. С тех пор я просто махал в знак приветствия. Однажды она помахала в ответ. Я решил, что ей нравится вот так стоять и смотреть, поэтому не мешал.


Я, как идиот, записался на утренние лекции, полагая, что таким образом у меня освободится весь вечер для работы и занятий живописью. Преимущественно для последнего. Если я не работал в баре, то торчал в студии, перепачканный краской и углем, либо отправлялся на пробежку по набережной.

Выкинув много лет назад все свои лекарства от астмы, я сделал то, что, по мнению врачей, было невозможно. Я разработал легкие. Лучше сказать – растянул. Это меня спасло, и теперь я находился в относительно хорошей форме. Ушли в прошлое кашель и обмороки. Взамен я получил то, что называется постнагрузочным бронхоспазмом. Если я подвергаю легкие серьезному испытанию, предварительно не разогревшись должным образом, они съеживаются, отчего давление еще нарастает, и так далее. Цепная реакция. Если прибавить к этому сухой, холодный воздух, то я – труп. Но дайте мне размяться и свыкнуться с мыслью о том, что моим легким предстоит поглотить значительный объем кислорода, и они будут работать как следует. Теплый сырой воздух действует на них как смазка. Обожаю бегать под летним дождем. Иногда даже могу бежать довольно долго, сохраняя приличную скорость. Порой часами. Конечно, я не устанавливаю рекордов, но спортивный кайф мне знаком.

Обычно, заканчивая смену в баре, я прихватывал с собой пару пакетиков чая – так, как делают постояльцы в отеле, когда, выписываясь из номера, забирают флакончик с жидким мылом. Дома их может скопиться сотня, но все равно ты возьмешь еще парочку, потому что вдруг они тебе понадобятся. В моем случае кофеин помогал бороться с голодом. В баре смотрели сквозь пальцы, если официанты доедали остатки еды на кухне.

Однажды, закончив смену, я поужинал французским супом, несколькими кусками курятины и целой буханкой хлеба. Я наелся впервые за несколько дней, вышел на Кинг-стрит и отчего-то решил свернуть к рынку, а оттуда пройти в парк на набережной. Ночь была ясная, мне захотелось подышать свежим воздухом и посмотреть на огни Форт-Самтера.

Я брел вперед и ругал себя за неспособность продать хоть что-то, отдаленно напоминающее искусство. Меня мутило от китайской лапши. По правде говоря, я упивался жалостью к себе, а такое лучше проделывать в одиночку. Мне недоставало спиртного, но я не мог позволить себе такую роскошь.

Я вошел в парк и зашагал в обход фонтана к одному из четырех гранитных постаментов у воды. Некогда их воздвигли, чтобы в будущем поместить на них статуи. Сейчас они походили на миниатюрные посадочные площадки, которые возвышались над землей на три фута и были обведены полукруглой гранитной стенкой. Местные называли это место «пещерой эха»: если встать в центре ровно в полдень и что-нибудь сказать, то услышишь отзвук собственного голоса, причем довольно громкий.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6