Михаил Загоскин.

Искуситель

(страница 9 из 23)

скачать книгу бесплатно

   – Не правда ли, Закамский, – продолжал Нейгоф, не обращая никакого внимания на слова Двинского, – здесь можно совершенно забыть, что мы так близко от Москвы? Какая дичь! Какой сумрак под тенью этих ветвистых дерев! Я думаю, что заповеданные леса друидов [74 - Друиды – жрецы у древних кельтов Галлии, Британии и Ирландии.], их священные дубравы, не могли быть ни таинственнее, ни мрачнее этой рощи.
   – Я видел в Богемии, – сказал Закамский, – одну глубокую долину, которая чрезвычайно походит на этот овраг, она только несравненно более и оканчивается не рекою, а небольшим озером. Тамошние жители рассказывали мне про эту долину такие чудеса, что у меня от страха и теперь еще волосы на голове дыбом становятся. Говорят, в этой долине живет какой-то лесной дух, которого все записные стрелки и охотники признают своим покровителем. Он одет егерем, и когда ходит по лесу, то ровен с лесом.
   – Эка диковинка! – прервал Возницын. – Это просто леший.
   – Они, кажется, называют его вольным стрелком и говорят, что будто бы он умеет лить пули, из которых шестьдесят попадают в цель, а четыре бьют в сторону.
   – Надобно сказать правду, – подхватил князь, Германия – классическая земля всех нелепых сказок.
   – Не все народные предания можно называть сказками, – прошептал сквозь зубы магистр.
   – Бьюсь об заклад, – продолжал князь, – наш премудрый магистр был, верно, в этой долине.
   – Да, точно был. Так что ж?
   – И без всякого сомнения, познакомился с этим лесным духом?
   – Почему ты это думаешь?
   – А потому, что ты большой мастер лить пули.
   – Славный каламбур! Ну что же вы, господа, не смеетесь? Потешьте князя!
   – Послушай, Нейгоф, – сказал князь, – я давно собираюсь поговорить с тобою не шутя. Скажи мне, пожалуйста, неужели ты в самом деле веришь этим народным преданиям?
   – Не всем.
   – Не всем! Так поэтому некоторые из них кажутся тебе возможными?
   – Да.
   – Помилуй, мой друг! Ну, можно ли в наш век верить чему-нибудь сверхъестественному?
   – Кто ничему не верит, – сказал важным голосом магистр, – тот поступает так же неблагоразумно, как и тот, кто верит всему.
   – Полно дурачиться, братец! Ну, может ли быть, чтоб ты, человек образованный, ученый, почти профессор философии, верил таким вздорам?
   Нейгоф затянулся; дым повалил столбом из его красноречивых уст, и он, взглянув почти с презрением на князя, сказал:
   – Видел ли ты, Двинский, прекрасную комедию Фонвизина «Недоросль»?
   – Не только видел, мой друг, но даже читал и сердцем сокрушался, что я читать учился: площадная комедия!
   – Не об этом речь: там, между прочим, сказано: «В человеческом невежестве весьма утешительно считать все то за вздор, что не знаешь».
   – Фу, какая сентенция! Уж не на мой ли счет?
   – Не прогневайся.
   – Так, по-твоему, любезный друг, тот невежда, кто не верит, что есть ведьмы, черти, домовые, колдуны…
   – Не знаю, есть ли ведьмы, – прервал Возницын, – это что-то невероподобно, и домовым я не больно верю, а колдуны есть, точно есть.
   – Так уж позволь быть и ведьмам, – сказал с усмешкою князь, – за что их, бедных, обижать.
   – Смейся, смейся, братец! А колдуны точно есть, в этом меня никто не переуверит: я видел сам своими глазами…
   – Неужели? – спросил я с любопытством.
   – Да, любезный! Это было лет десять тому назад, я служил тогда в Нашембургском полку, который стоял в Рязанской губернии.
Вы, я думаю, слыхали о полутатарском городе Касимове? [75 - Касимов – старинный городок (ныне – в Рязанской области), основанный в 1152 г.; с середины XV в. и до 1681 г. – центр Касимовского царства, вассалитета, созданного московскими государями для переходивших к ним на службу татарских «царей».] В этом-то городе я видел одного татарина, который слыл по всему уезду престрашным колдуном и знахарем, про него и бог весть что рассказывали. Вот однажды я согласился с товарищами испытать его удали. Позвали татарина, поставили ему штоф вина, проклятый басурман в два глотка его опорожнил и пошел на штуки. Подали ему редьку, он пошептал над нею – редька почернела как уголь. Я спросил его, отгадает ли он, что делается теперь с моим братом, отставным полковником, который жил у себя в деревне. Я только что получил от него известие, что он помолвлен на дочери своего соседа. Колдун сказал, чтоб ему подали мое полотенце, стал на него смотреть, пошептал что-то да и говорит, что брат мой подрался в кабаке и сидит теперь в остроге. Вот мы все так и лопнули со смеху, да не долго посмеялись: на поверку вышло, что мой денщик, Антон, подал ошибкою вместо моего полотенца свое, а у него действительно родной брат за драку в питейном доме попал в острог, и Антон получил об этом на другой день письмо от своей матери. Но последняя-то штука этого колдуна более всего нас удивила, у меня была легавая собака, такая злая, что все ее прозвали недотрогою, кроме меня, никто не смел не только ее погладить, да и близко-то подойти. Что ж вы думаете сделал татарин? Он поднял соломинку и уставил ее против моего Трувеля. Батюшки мои, как стало его коверкать! Он начал вертеться, на одном месте, визжать, грянулся оземь и поднял такой рев, как будто бы его в три кнута жарили, а как татарин бросил соломинку, так он, поджавши хвост, кинулся благим матом вон, забился под крыльцо, и я насилу-насилу, часа через два, его оттуда выманил. Ну что, господа, чай, это все было спроста? Небось скажете – фортель?
   – Да, это странно! – прошептал Закамский.
   – Обман! – закричал князь.
   – Нет, не обман, – прервал Нейгоф, – а просто магнетизм.
   – А что такое магнетизм? – спросил Двинский.
   – Что такое магнетизм? Да разве ты никогда не слыхал о Месмере? [76 - Месмер Фридрих (1734—1815) – австрийский врач, создавший особую теорию магнетизма, не признанную современной наукой.]
   – Постой, постой!.. Месмер… Да, да, знаю! Это такой же шарлатан и обманщик, как граф Сен-Жермен [77 - Сент-Жермен – граф, знаменитый алхимик и авантюрист XVIII в.; полагают, что он также участвовал в перевороте 1762 г., в результате которого на престол взошла Екатерина II.], Калиостро, Пинетти… [78 - Пинетти – вероятно, речь идет об известном фокуснике, гастролировавшем в Петербурге.]
   – Фу и!.. – сказал магистр. – Как тебе не стыдно, князь!.. Пинетти!.. Фокусник, который показывает свои штуки за деньги…
   – А, чай, эти господа показывали их даром?
   – Они были люди необыкновенные, князь, а особливо граф Сент-Жермен…
   – Хорош, голубчик! – прервал Двинский. – Он был еще бесстыднее Калиостро: тот намекал только о своей древности, а этот говорил не шутя, что он был коротко знаком с Юлием Цезарем, что, несмотря на свою приязнь к Антонию [79 - Антоний Марк (ок. 83-30 до н. э.) – римский полководец, один из триумвираторов; опираясь на поддержку своей возлюбленной – царицы Клеопатры, вел борьбу за власть в Риме.], волочился за Клеопатрою [80 - Клеопатра (60-30 до н. э.) – последняя царица Египта (с 51 г.) из династии Птоломеев; была любовницей Юлия Цезаря, а затем Марка Антония, ставшего впоследствии ее мужем.] и имел честь знать лично Александра Македонского.
   – Я этого не знаю, – сказал Нейгоф, – но всем известно, что граф Сент-Жермен появлялся в разные эпохи, то во Франции, то в Германии, и что те, которые были с ним знакомы лет за пятьдесят, не находили в нем никакой перемены, почти столетние старики узнавали в нем своего современника, несмотря на то что он казался на лицо не старее тридцати лет.
   – Сказки!
   – Да на это есть неоспоримые доказательства, прочти, что говорят о нем современные писатели, и ты увидишь.
   – Ровно ничего, мой друг! Никто не уверит меня, чтоб дважды два было пять. По-моему, все то, чего нельзя объяснить известными законами природы, вздор, выдумки, басни…
   – А ты уверен, что все законы природы тебе известны? Полно, князь! Мы еще не приподняли и уголка этой завесы, которая скрывает от нас истину, и, несмотря на успехи просвещения и беспрерывные открытия, все еще играем в жмурки и ходим ощупью. Нам удалось подметить несколько неизменных законов природы, мы отгадали главные свойства воды, огня, воздуха, магнита и умели ими воспользоваться, у нас есть фонтаны, насосы, водяные прессы, мы выдумали духовые ружья, паровые машины, компас, но все-таки не знаем, что такое огонь, почему воздух имеет упругость, а вода нет и отчего намагниченная стрелка указывает всегда на север. Мы любим делать определения и говорим очень важно: «Темнота есть не что иное, как недостаток света, а холод – отсутствие теплоты». Большое открытие! А знаем ли мы, что такое свет и теплота? Конечно, опыт веков познакомил нас несколько с миром вещественным, но мир духовный остается и теперь еще для нас загадкою, мы постигаем нашей душою, что этот мир существует, но что такое жизнь без тела, пространство без границ, время без конца и начала?.. Что такое душа? Существо бестелесное, следовательно, не имеющее никаких видимых и осязаемых форм, никакого образа, а меж тем есть случаи, которые доказывают, что сообщение мира земного с миром духовным возможно, что мы видим иногда этих жителей другой страны, слышим их голос, узнаем в них родных, друзей наших…
   – Вот то-то и есть, – прервал князь, – что не видим, не слышим и не узнаем, а только повторяем то, что говорят другие. Один плут солжет, сто легковерных невежд поверят, тысяча добрых старушек начнут пересказывать, и бесчисленное множество глупцов, вся безграмотная толпа народа, закричит в один голос: «Чудо»! А там какой-нибудь грамотный мечтатель построит на этом чуде целую систему, напишет толстую книгу и, по любви к собственному своему творению, будет, вопреки здравому смыслу и логике, защищать эту ложь до последней капли своих чернил.
   – Так, по-твоему, князь, все те, которые писали об этом предмете, или обманщики, или мечтатели?
   – Непременно одно из двух.
   – Скажи мне, князь, случалось ли тебе читать демономанию Будена? [81 - Буден (Боден) Жан (1530—1596) – французский гуманист, юрист, автор антимистической книги «Демономания колдунов» (1580).]
   – Нет, бог помиловал!
   – Но, вероятно, ты имеешь некоторое понятие о Штиллинге [82 - Штиллинг – речь идет об Иоганне Генрихе Юнге-Штиллинге (1740—1817), немецком мистическом писателе, очень популярном в России.], Эккартсгаузене, Беме… [83 - Бем – очевидно, имеется в виду Яков Бёме или Бем (1575—1624), немецкий мистик, создавший собственную концепцию мироздания, основанную на сочетании натурфилософии и мистики.]
   – Нет, душенька, я немцев не люблю.
   – Ты прочти, по крайней мере, Калмета: он француз, и сам Вольтер отдавал справедливость его учености и обширным познаниям.
   – А что рассказывает этот господин Калмет?
   – В своей книге о «Привидениях и вампирах» он приводит различные случаи, которые доказывают, что умершие могут иметь сообщение с живыми, что явления духов не всегда бывают следствием расстроенного воображения, болезни или какого-нибудь обмана и что они решительно возможны, хотя противоречат нашему здравому смыслу или, верней сказать, нашим ограниченным понятиям о мире духовном и сокровенных силах видимой природы. Я советую тебе, князь, хотя из любопытства пробежать эту книгу.
   – Да знаешь ли, Нейгоф, что я читал книги еще любопытнее этой, и если уж пошло на чудеса, так прочти это таинственное, исполненное глубокой мудрости творение, которое мы, бог знает почему, называем «Тысяча одною ночью, или Арабскими сказками».
   – Ты не хочешь никому верить, князь, ни немцам, ни французам, так слушай! Сочинитель книги под названием «Чудеса небесные, адские и земель планетных, описанные сходно с свидетельством моих глаз и ушей» – этот ученый муж, который говорит, начиная свою книгу: «Бог дал мне возможность беседовать с духами, и эти беседы продолжались иногда по целым суткам», – был не сумасшедший, не обманщик, а любимец Карла XII [84 - Карл XII (1682—1718) – король Швеции (с 1697 г.), полководец. В результате проигранной Карлом Северной войны, апогеем которой стало поражение под Полтавой, Швеция превратилась во второразрядную европейскую державу.], знаменитый и всеми уважаемый Сведенборг.
   – Мало ли кого уважали в старину: в царстве слепых и кривой будет в чести.
   – Нет, князь, ошибаешься, его станут все называть обманщиком или безумным за то, что он хотя и плохо, а все-таки видит своим глазом то, чего не видят слепые, которые готовы божиться, что солнца нет, потому что они не могут его ощупать руками. Признаюсь, всякий раз, когда я говорю с таким моральным слепцом, мне хочется сказать: «Procul, ô procul este profani!» [85 - Прочь, непосвященные! (лат.)]
   – Ай, ай! Латынь! – закричал князь. – Ну, беда теперь – его не уймешь.
   – Да, да! – продолжал Нейгоф. – Эти полуученые, которые все знают и ничему не верят, вреднее для науки, чем безграмотные невежды, и я не могу удержаться при встрече с ними, чтоб не шептать про себя: «От этих мудрецов спаси нас, господи! Libera nos Domine! [86 - Освободи нас, господи! (лат.)]
   – Опять! Да полно, братец, не ругайся, говори по-русски. Послушай, Закамский, ты также проходил ученые степени и можешь с ним перебраниваться латинскими текстами: ну-ка, вступись за меня и докажи аргументальным образом этому мистику, что человек просвещенный ни в каком случае не должен верить тому, что противоречит здравому смыслу и очевидности… Ну, что ж ты молчишь?
   – Да раздумье берет, любезный, я сам бы хотел назвать вздором все то, что несходно с нашим понятием о вещах, но только вот беда: мне всякий раз придет в голову, что если б мы с тобою были, например, древние греки, современники Сократа, Перикла, Алкивиада [87 - Алкивиад (ок. 450—404 до н. э.) – древнегреческий политический и военный деятель, ученик Сократа; участвовал во многих войнах, которые вели Афины.], то, вероятно, думали бы о себе, что мы люди просвещенные, и если б тогда какой-нибудь мудрец сказал нам, что, по его догадкам, Земля вертится и ходит кругом Солнца, а Солнце стоит неподвижно на одном месте, как ты думаешь, князь, ведь мы назвали бы этого мудреца или обманщиком, или мечтателем потому, что сказанное им было бы вовсе несходно с тогдашним понятием о вещах и явно бы противоречило и здравому смыслу, и очевидности.
   – Софизм, mon cher [88 - Мой дорогой (фр.).], софизм! Неподвижность Солнца и движение Земли доказаны математическим образом, – и все эти бредни мистиков и духовидцев…
   – До сих пор еще одни догадки, – прервал Закамский, – а почему ты думаешь, что эти догадки не превратятся со временем, так же как и понятия наши о Солнечной системе, в математическую истину? Почему ты знаешь, что этот мир духовный не будет для нас так же доступен, как звездный мир, в котором мы делаем беспрерывно новые открытия? Почему ты знаешь, где остановятся эти открытия и человек скажет: я не могу идти далее? Наша жизнь коротка, умственные способности развиваются медленно, сначала жизнь растительная, потом несколько лет жизни деятельной, а там старость и смерть – следовательно, для ума одного человека есть границы, но ум всего человечества, этот опыт веков, который одно поколение передает другому, кто, кроме бога, положит ему границы? Он не умирал, не дряхлеет от годов, но растет, мужает и с каждым новым столетием становится могучее.
   – Все это, Закамский, прекрасно, да напрасно, ты не только не заставишь меня верить глупым сказкам, но даже не убедишь и в том, что сам находишь их вероподобными. Ну, может ли быть, чтоб ты поверил, если я скажу, что мой покойный отец приходил с того света со мною побеседовать.
   – Да, князь, ты прав: я этому не поверю, а подумаю, что ты шутишь и смеешься надо мною, однако ж не скажу, что это решительно невозможно, потому что не знаю, возможно ли это или нет. Вот если бы я сам что-нибудь увидел…
   – Не беспокойся! Мы не мистики и люди грамотные, так ничего не увидим.
   – Послушай, князь, – сказал Нейгоф, – ты самолюбив, следовательно, не хочешь быть в дураках, это весьма натурально, ты не поверишь ни мне, ни Закамскому – одним словом, никому, и это также естественно. Мы могли принять пустой сон за истину, могли быть обмануты или, может быть, желаем сами обманывать других, но если бы ты – не во сне, а наяву – увидел какое-нибудь чудо, если б в самом деле твой покойный отец пришел с тобою повидаться, что бы ты сказал тогда?
   – Я сказал бы тогда моему слуге: «Иван, приведи цирюльника и вели мне пустить кровь: у меня белая горячка».
   – Следовательно, нет никакого способа уверить тебя, что явления духов возможны, – ты не поверишь самому себе?
   – Нет, мой друг, не поверю.
   – О, если так, то и говорить нечего, и хоть бы я мог легко доказать тебе не словами, а самым делом…
   – Что, что? – вскричал князь.
   – Ничего, – сказал Нейгоф, набивая свою трубку.
   – Нет, нет, постой! Ты этак не отделаешься, и если можешь что-нибудь доказать не словами, а делом, так доказывай!
   Нейгоф посмотрел пристально на князя и не отвечал ни слова.
   – Что, брат, – продолжал князь, – похвастался, да и сам не рад? Я давно замечаю, что тебе страх хочется прослыть колдуном, да нет, душенька, напрасно! Vous n'êtes pas sorcier, mon ami! [89 - Вы звезд с неба не хватаете, мой друг! (фр.)]
   – В самом деле, Нейгоф, – подхватил Возницын, – не знаешь ли ты каких штук? Покажи, брат, потешь!
   – Этим не забавляются, – промолвил магистр, нахмурил свои густые брови.
   – Да расскажи нам, по крайней мере, что ты знаешь? – сказал Закамский.
   – Это целая история, – отвечал Нейгоф.
   – Тем лучше! – подхватил князь, – я очень люблю историю, а особливо когда она походит на сказку.
   – Что это не сказки, в этом вы можете быть уверены, – прервал Нейгоф.
   – Так расскажи, брат, – вскричал Возницын, – а мы послушаем!
   – Расскажи, Нейгоф! – повторяли мы все в один голос. Магистр долго упрямился, но под конец, докурив свою трубку, согласился исполнить наше желание.


   – Я так же, как и ты, много путешествовал и объехал почти всю Европу, – начал говорить Нейгоф, обращаясь к Закамскому. – В 1789 году я прожил всю осень в Риме. У меня было несколько рекомендательных писем и в том числе одно к графу Ланцелоти, но я с лишком месяц не был ни с кем знаком, кроме услужливых цицерониев и моего хозяина, претолстого и преглупого макаронщика, который ревновал свою жену к целому миру, несмотря на то что она была стара и дурна, как смертный грех. С утра до вечера я бегал по городу и каждый раз возвращался домой с новым запасом для моих путевых записок. Я не намерен вам рассказывать обо всех прогулках по римским улицам, не стану описывать мой восторг при виде Колизея, Пантеона и других остатков древнего Рима, не скажу даже ни слова о том, как я был поражен огромностью и величием храма святого Петра, какие воспоминания пробудились в душе моей при виде Капитолия и с каким наслаждением я смотрел на произведения великих художников Италии, – все это тысячу раз повторялось каждым путешественником, и этот неизбежный заказной восторг, эти приторные фразы а-ля Дюпати [90 - Дюпати Шарль (1746—1788) – французский юрист и писатель.] и казенные восклицания давно уже опротивели и надоели всем до смерти.
   Однажды – это было месяца два по приезде моем в Рим – я отправился без всякой цели шататься по городу. Пройдя несколько времени берегом Тибра, я повернул на мост весьма красивой наружности, но, к сожалению, обезображенный статуями, которые не только в Риме, но и во всяком порядочном городе были бы не у места. Я остановился посредине моста, чтоб полюбоваться видом замка святого Ангела, он подымался передо мною по ту сторону Тибра, как угрюмый исполин, поседевший на страже священного Рима. Эта городская тюрьма походит издали на огромную круглую башню с плоской кровлей, на которой выстроен целый замок. Несмотря на свою строгую и даже несколько тяжелую архитектуру, замок святого Ангела мне очень понравился, и я глядел на него с таким вниманием, что не заметил сначала какого-то прохожего, закутанного в широкий плащ, который, прислонясь к мостовым перилам, и который, еще внимательнее меня рассматривал это здание. Он был росту среднего, не дурен и не хорош собою, но глаза его… в самой Италии, классической земле пламенных, одушевленных взоров, я не видывал ничего подобного, казалось, искры сыпали из этих глаз, не очень больших, но быстрых, исполненных огня и черных как смоль. Не знаю, почему, но я не мог удержаться, чтоб с ним не заговорить.
   – Вы, верно, так же как и я, любуетесь этим чудным зданием? – сказал я по-итальянски, указывая на замок святого Ангела.
   Незнакомый бросил на меня такой недоверчивый и в то же время проницательный взгляд, что я совершенно смутился. Повторяя мой вопрос, я сбился с толку, заговорил вздор и сделал непростительную ошибку. Незнакомый улыбнулся, поглядел на меня доверчивее и сказал вполголоса:
   – Вы иностранец?
   – Да, – отвечал я.
   – Вы, верно, путешественник и, если не ошибаюсь, родина ваша далеко отсюда?
   – Вы отгадали, я русский.
   – Русский, – повторил незнакомый, взглянув на меня еще веселее. – Вам должно быть здесь очень жарко, я знаю вашу холодную Россию, несколько лет тому назад я был в Петербурге, у меня есть там приятели, я имел честь знать лично князя Потемкина, но мы, кажется, не понравились друг другу. Я также очень часто бывал…
   Тут назвал он мне пять или шесть известных имен и, поговорив еще несколько времени о Петербурге, вдруг остановился и сказал мне:
   – Вы, кажется, спрашивали меня, нравится ли мне этот замок? Не знаю, как вам, а мне он вовсе не нравится.
   – Однако ж вы очень пристально на него глядели.
   – И очень часто это делаю. Если это неизбежно, то надобно стараться заранее к нему привыкнуть.
   – Привыкнуть! – прервал я с удивлением. – Да на что вам к нему привыкать – ведь этот замок тюрьма…
   – Хуже, – прервал незнакомый. – Это римская Бастилия, а кто знает парижскую… Но вы меня не поняли: это здание не всегда было тюрьмою. Знаете ли вы, для чего оно было построено?
   Я почти обиделся этим вопросом. Спросить у магистра Дерптского университета, знает ли он, что замок святого Ангела был некогда мавзолеем императора Адриана! [91 - Адриан – (76-138) – римский император (с 117 г.).] Да этот вопрос стыдно даже сделать и студенту. Я закидал незнакомца историческими фактами, прочел ему наизусть сказание знаменитого Прокопия [92 - Прокопий (VI в.) – виднейший историк ранней византийской эпохи.] о том, как Велизарий [93 - Велизарий (ок. 505—565) – знаменитый византийский полководец.], осажденный в Риме готами, защищался, бросая в них мраморные статуи, которыми этот мавзолей был украшен, как в средние века папа Бонифаций IX [94 - Бонифаций IX (Пьетро Томачелли) – римский папа (1389—1404), при нем существовала так называемое альтернативное папство.] превратил его в крепостной замок, как герцог Бурбонский, осаждая в нем папу Климента VII [95 - Климент VII – Роберт, граф Женевский, был во время великого раскола избран антипапой (1378—1394).], был убит на приступе.
   – После этого… – продолжал я.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

Поделиться ссылкой на выделенное