Всеволод Гаккель.

Аквариум как способ ухода за теннисным кортом

(страница 4 из 33)

скачать книгу бесплатно

Я продолжал работать в подвале и мечтал купить магнитофонную приставку «Нота» и приемник, на которые мне было никак не накопить. Но я чувствовал, что на такой работе долго не выдержу, и весной все-таки решил снова перевестись в экспедиторы. Я уже не мог сидеть на одном месте, а работа экспедитором давала бо?льшую степень свободы и чуть больше свободного времени. Я продолжал заниматься музыкой, постепенно увеличивая продолжительность занятий, начинал входить в ритм интенсивной работы, и меня тащило все дальше. Я подтянулся по теоретическим предметам и чувствовал некоторую уверенность в себе. За месяц до экзаменов я взял отпуск и стал заниматься по восемь часов в день. Никита Зайцев собирался поступать в училище им. Римского-Корсакова, и я решил идти туда же, хотя училище им. Мусоргского было совсем рядом, на Моховой. В этом был определенный снобизм: училище им. Римского-Корсакова было при Консерватории и котировалось выше, к тому же Анатолий Кондратьевич хорошо знал тамошних педагогов и рекомендовал мне идти туда. Лена Емельянова, с которой мы раньше вместе учились, тоже училась там и теперь уже заканчивала.

Когда мы с Никитой встретились на консультации, он познакомил меня со своим другом пианистом Сережей Курехиным, которого он пригласил как концертмейстера. Консультация – это когда ты играешь экзаменационную программу не перед комиссией, а непосредственно перед преподавателем, который набирает класс. Как правило, после консультации он уже примерно представляет себе, кого он хотел бы видеть в числе своих учеников. Помню, мы стояли и о чем-то разговаривали, а Сергей читал ноты. Выяснилось, что они с Никитой не репетировали вместе, и Курехин предполагал играть экзаменационную программу прямо с листа. Никто из нас не поступил. Я нисколько не обломался, а Анатолий Кондратьевич сказал, что готов заниматься еще год – он был абсолютно уверен в том, что на следующий год я непременно поступлю, и выбрал более сложную и выигрышную программу. Я решил летом отдохнуть, а с осени снова интенсивно заняться подготовкой в училище.

Я вернулся к работе на «Мелодии». Как-то мне позвонила Лена Емельянова и сказала, что ей предложили играть в какой-то группе, но ей это не очень интересно. Лена дала мне телефон некоего Толи Быстрова. Толя оказался весьма импозантным и уже не очень молодым человеком, который преподавал гитару в джазовом училище и вместе со своим учеником Юрой Берендюковым собрал фолк-группу со струнным квартетом, которая назвалась Акварели. Я пришел на репетицию в ДК им. Капранова и сразу их устроил. Толя и Юра были хорошим дуэтом, они брали американские кантри-баллады и русские народные песни и прекрасно их аранжировали. Они строили планы сдать программу в Ленконцерт и стать профессиональным ансамблем. Я даже не знал, что это такое, и мне было интересно попробовать. В ансамбле были две девушки, которые играли на скрипках и пели, и все было очень стильно. Толя постоянно придумывал новые аранжировки для одних и тех же песен и иногда варьировал состав, приглашая по четыре скрипки и две виолончели.

Девушки непременно должны были петь и уметь двигаться, но с составом все время происходила какая-то чехарда, кто-то без конца приходил и уходил. У моего друга Андрея Колесова была кузина Таня Балашова, которая училась в нашей школе и была на год младше нас. Она мне очень нравилась, но за годы учебы в школе мы толком не успели познакомиться и тем более подружиться. Как-то я увидел ее по телевизору поющей в каком-то ансамбле (это оказался ансамбль Александра Розенбаума). Я решил попробовать пригласить ее в Акварели и позвонил Андрею. Таня пришла на репетицию. Музыка ей явно не очень понравилась, но она согласилась попробовать. У Толи Быстрова в то время намечался юбилей, он пригласил весь оркестр и устроил что-то вроде презентации. Но из этого получилось нечто невразумительное, я быстро напился и даже не заметил, как Таня ушла. Я чувствовал себя крайне неловко и больше не решился ей позвонить. Однажды на репетицию кто-то привел Ольгу Першину, которая пела ангельским голосом, и все говорили, что она поет как Джоан Баез. Она держалась очень независимо и пришлась не ко двору, но мы с ней все-таки познакомились. Наконец, когда все девушки разбежались, я пригласил играть на скрипке своего друга Колю Маркова.

С осени я продолжил занятия с Анатолием Кондратьевичем. И в это же время Юра Берендюков договорился раз в неделю выступать сокращенным составом в баре «Нектар» (там было небольшое пространство перед стойкой, где мы и должны были играть). В этот бар люди покупали билеты и ходили на полуторачасовой сеанс дегустации. Это считалось круто. Мы выступили там раза три. Я разучил As Tears Go By и пытался петь, одновременно играя на виолончели. В это время, продолжая работать экспедитором, я поехал в Кириши. Эта командировка была хороша тем, что ночевка не требовалась, можно было обернуться за один день. Но по дороге туда, в нескольких километрах от Киришей, наша машина поскользнулась на глине, на скорости восемьдесят километров ее выбросило в кювет, и мы перевернулись. По счастью, мы с водителем остались живы, но я ударился и сломал кисть на левой руке. Руку на полтора месяца заковали в гипс, и мне пришлось оставить все свои музыкальные занятия. Гипс сняли только в декабре, и я стал ходить на лечебную физкультуру, пытаясь разработать руку. Анатолий Кондратьевич очень расстроился, поскольку надо было начинать учиться с самого начала: я совсем не мог играть. Пока я был на больничном, я решил, что, как только поправлюсь, непременно уволюсь из «Мелодии».

Когда я был еще в гипсе, Леша Голубев предложил мне съездить к одному загадочному человеку – Коле Васину. Он был не просто битломаном, а хранителем музея Beatles. Мне было любопытно, но жилище Васина превзошло все мои ожидания. Все пространство полутемной комнаты было совершенно заполнено плакатами и портретами Beatles, а в углу стоял манекен, похожий на Ринго. Сидели какие-то люди и рассматривали огромные альбомы, и очень громко играла музыка Beatles. Хозяин оказался радушным человеком и сразу же напоил нас чаем. В комнате было не протолкнуться, Васин жил под потолком на полатях, где было написано: «Господа, давайте рухнем в клёвость!» Но самым притягательным для меня было то, что у него были все пластинки Beatles и сольные альбомы участников группы. А пластинка Джона Леннона Live. Peace In Toronto была с дарственным автографом. Когда я попросил у Коли что-нибудь почитать, он легко дал мне перевод книги Хантера Дэвиса The Beatles: The True Story, рекомендация Леши Голубева была лучшей гарантией. Я мгновенно прочел эту книгу, мечтая о том, что скоро смогу поехать ее вернуть и снова оказаться в этом чудесном месте и взять почитать что-нибудь еще. Я стал частым гостем этого дома, перечитал все, что только можно было прочесть о Beatles, и познакомился с массой замечательных людей.

Сразу после наступления семьдесят пятого года, когда я только-только начал разыгрываться, Акварелям предложили сыграть в студенческом клубе «Эврика». Я попросил джинсовую куртку у Вовы Ульева и отправился на свой первый сейшн. Из-за какой-то недоговоренности не приехали ни Толя Быстров, ни девочки-скрипачки, и мы вынуждены были играть в сокращенном варианте с Юрой Берендюковым и Колей Марковым. В комнате, которая служила гримерной для всех участников, сидели два парня, которые просто так пели Tell Me What You See; один из них был очень юным, в белой рубашке и круглых очках. Они мне сразу понравились, и стало любопытно, что они играют. Но мне уже было пора выходить на сцену. Всех очень удивило сочетание инструментов в Акварелях, и нас приняли очень хорошо. Среди всего прочего мы играли песню Нила Янга Helpless и песню Пола Саймона Was A Sunny Day. После выступления многие подходили и рассматривали мой диковинный инструмент. Я был чрезвычайно горд и от перевозбуждения плохо понимал, что происходит вокруг.

Когда подошла очередь ребят, которых я видел в гримерке, я уже сидел в зале и старался внимательно следить за их выступлением. Они называли себя Аквариум. Мне очень понравился голос их гитариста, и, хотя они пели на русском, это почему-то совсем не резало слух. В середине одной песни, которая исполнялась по-английски, на сцену вдруг вышел человек, сел за барабаны, очень эффектно вступил и после окончания песни загадочно исчез. Я решил, что это было так и задумано. После них выступала группа Ну, погоди!, в которой гитарист играл еще и на скрипке. Больше я ничего из этого концерта не помню. На обратном пути в метро мы ехали вместе с Васиным, который был искренне удивлен тем, что я, оказывается, играю на таком экзотическом инструменте.

Через месяц сейшн был в Доме композиторов. Там проводились «Музыкальные среды», на которых музыковед и композитор Абрам Григорьевич Юсфин замечательно рассказывал о самой разной музыке народов мира и иллюстрировал рассказ записями. Так вот, в одну из клубных сред он организовал концерт, на который пригласил радикальные группы Россияне, Большой Железный Колокол и, в качестве представителей другого крыла, – Акварели. Это был беспрецедентный случай, когда в стенах святая святых ставился такой эксперимент. Он вызвал большой интерес, была масса народу, и попасть в Дом композиторов в тот вечер было почти невозможно. На концерте была Сэнди со своим новым приятелем Иваном Кузнецовым. Акварели играли расширенным составом с полной струнной группой и двумя виолончелями. После концерта состоялась очень горячая дискуссия о правомерности той и другой музыки. Слово давали музыкантам обоих направлений, и каждая сторона выступала очень эмоционально. Когда страсти улеглись, встал тот парень из Аквариума, который у них пел и играл на гитаре, и поздравил всех собравшихся с днем рождения Джорджа Харрисона. После этого все разговоры оказались бессмысленными.

Мы потихоньку возобновили занятия с Анатолием Кондратьевичем, но времени до экзаменов уже оставалось мало, и мы не стали приниматься за новую программу, а решили восстановить старую. Время шло, я уже не работал месяца два, и пора было куда-то устраиваться. Одна моя школьная подруга, Марина Гирс, предложила мне работу грузчиком в Университете; платили там всего семьдесят рублей, зато работать надо было через день часов до трех-четырех. И хотя моя рука еще не очень окрепла после перелома, я согласился. Меня это абсолютно устраивало по времени: таким образом получалось, что одну неделю я работал три дня, другую – два. Рабочее место находилось в сарае во дворе филфака. Как обычно, нужно было что-то поднести, перенести, куда-нибудь за чем-нибудь съездить. В остальное время можно было сидеть и читать книжки. Ко мне заходили знакомые, которые учились в Университете. Как-то заглянула Сэнди и принесла мне пленку с альбомом Аквариума. Я пошел к Леше Голубеву, и мы вместе с его сестрой Ольгой и Мариной Гирс прослушали эту запись. Качество было чудовищное; Леша заявил, что это полный бред, но меня запись почему-то задела. Мне хотелось еще раз послушать этот альбом, который, как я узнал позже, назывался Искушение Святого Аквариума. Я никак не мог сформировать свое мнение, и мы долго говорили на эту тему с Сэнди. Через несколько дней она позвонила и сказала, что если я хочу, то могу пойти с ней на день рождения к Ивану Кузнецову, там будет тот самый парень из Аквариума – Боб Гребенщиков. Я согласился, и в означенный день мы с Сэнди пришли к Ивану. Знакомить нас даже не пришлось, мы узнали друг друга, и Боб приветствовал меня словами: «Простите, вы не ударник у Землян?» Мы весь вечер проговорили; он рассказал, что учится на Примате (факультет прикладной математики Университета), но сейчас в академке и абсолютно свободен. На следующий день он пришел ко мне домой. У меня была акустическая гитара «Cremona», на которой я уже освоил азы. Боб взял гитару, спел несколько песен и тут же предложил мне попробовать сыграть что-нибудь на виолончели. Для меня это было неожиданно. Опыт игры в Акварелях у меня был, но там все аранжировки писал Быстров, и я просто играл по нотам. Я не был уверен, получится ли у меня что-нибудь. Первая песня, с которой мы начали экспериментировать, была Апокриф. Не уверен, что в первый же день все сразу получилось, но мы стали заниматься этим почти ежедневно. Группы как таковой на этот момент не существовало. Боб рассказывал мне про то, как они на Примате записывали альбомы, про замок (Михайловский) и про театр Эрика Горошевского, показывал фотографии спектакля «Метаморфозы положительного героя» по пьесе Джорджа Гуницкого. Говорил он и о том, что после премьеры на Примате он ушел из театра, а Дюша, скорее всего, играть в группе больше не будет, поскольку решил стать актером. Через несколько дней они все-таки зашли ко мне вместе с Дюшей и спели мне несколько песен из тех, что я уже слышал на записи. Но после этого Дюша исчез и больше на репетициях не появлялся. Потом меня познакомили с Михаилом Файнштейном и аппаратчиком группы Маратом Айрапетяном. Мы с Бобом продолжали музыкальные изыскания, и через некоторое время я вдруг, совершенно неожиданно для себя, получил приглашение присоединиться к группе. И хотя я пока мало что понимал в их репертуаре, я сразу же сообщил Быстрову, что выхожу из состава Акварелей.

Глава четвертая

Вечерами мы встречались в «Сайгоне», а потом шли гулять, и Боб посвящал меня во все ритуалы: куда можно идти курить после выпитой чашки кофе – в «пятьдесят третий» или в висячий садик, или куда еще. Я не курил, но мне было чрезвычайно интересно все это изучать. По дороге в «Аббатскую» (кафе на углу Литейного и Некрасова) можно было зайти покурить в «Сен-Жермен» (сад двора на Литейном, 46). А из «Аббатской» наш путь лежал в Замок, а вечером можно было пойти к Киту. Кит, сын режиссера Михаила Ромма, произвел на меня сильнейшее впечатление. У него была совершенно поразительная внешность, орлиный нос и очень красивый голос. Дома у него всегда было полно народу, а иногда устраивались поэтические чтения. Кит был постоянно окружен экзальтированными актрисами. Иногда он пел Окуджаву под гитару. Окуджаву я не любил, но мне всегда было интересно послушать, как Кит рассказывает.

Я продолжал работать и готовиться к экзаменам. Как-то прибежал Боб и сказал, что надо ехать в Таллинн, там на фестивале детских фильмов показывают Субмарину. Но, как на грех, из-за сырой весенней погоды у меня появился ячмень на глазу, который совершенно заплыл, а здоровый глаз настолько слезился, что я вообще ничего не видел. Боб с Маратом, Михаилом и Родионом уехали без меня. Я очень расстроился, мне хотелось постоянно находиться рядом с моими новыми друзьями. Дня через три они вернулись совершенно отъехавшие: каждый день они приходили в пустой кинотеатр, покупали билеты сразу на несколько сеансов, устраивались в первом ряду и смотрели Субмарину до тех пор, пока хватало сил. Я завидовал им черной завистью.

Примерно в это время состоялся концерт Аквариума на Примате, и так получилось, что на концерт группы, которую я уже мог считать своей, мне пришлось лезть через забор в окно: при входе требовали студенческий билет, потому что выступление проходило на вечере факультета. На сцене их было трое: Боб играл на двенадцатиструнной электрической гитаре, Михаил на басу, а на барабанах играл некто Клаус. Он был хорошим барабанщиком, но остальные с ним почему-то совсем не общались. Я был в полном восторге: это был один из интереснейших концертов, которые я видел на тот момент времени, да и, пожалуй, долгое время после. Но после этого гитару у Боба сразу же украли.

В тот же период в кинотеатре «Великан» стали показывать «Зеркало» Тарковского. Мы все посмотрели фильм по нескольку раз, и, хотя никто ничего не понял, все его бурно обсуждали, я же предпочитал помалкивать. Но проводить время подобным образом было удивительно приятно: мы встречались в «Сайгоне», решали пойти в кино, и тут же к нам присоединялись попутчики, и мы отправлялись в «Великан» целой компанией. Чуть позже в кинотеатрах пошел «О, счастливчик!». Там уже не надо было ничего обсуждать – это был кайф в чистом виде. Саундтреком к фильму служила музыка Алана Прайса из Animals, который время от времени появлялся на экране со своей группой. Мне было непонятно, как они добивались такого звучания: все, казалось, играется очень легко, но с колоссальным драйвом. Зрелище было потрясающе естественное: как будто группа просто репетирует, и никто их в этот момент не снимает, а ты случайно оказался рядом. Не было никакого чуда, но, вместе с тем, это и было чудом. Меня восхитило, что эти люди просто путешествуют и спят прямо в автобусе. Это не выглядело режиссерским ходом для фильма – это была модель того, как должна жить группа. С тех пор у меня появилась так и не осуществившаяся мечта путешествовать со своей группой на собственном автобусе.

Но мы жили здесь, и жили не то чтобы хуже, но чуть-чуть по-другому. По крайней мере, у меня было очень важное ощущение, что я не просто играю в группе, а здесь и есть моя настоящая жизнь и те люди, с которыми мне очень легко. Я и раньше был достаточно легким человеком, но в тот момент чувствовал себя абсолютно счастливым. Мне не о чем было мечтать, все и так было. Мне хотелось поделиться этим счастьем и объединить своих новых друзей со старыми. Я познакомил Боба с Колей Марковым, и мы даже попробовали поиграть вместе, но я видел, что они не чувствуют друг друга. Правда, мы даже успели отрепетировать несколько песен и предполагали выступить на фестивале, который намечался в ДК им. Ленсовета 2 мая.

Накануне, 1 мая, Боб пришел ко мне, мы расстелили на балконе какие-то циновки, вытащили колонки и включили на полную мощность Revolver. Это было чрезвычайно приятно, раньше я никогда не позволил бы себе такого, но теперь это было чем-то само собой разумеющимся. Самое интересное, что моя мама нисколько не была против. Она вернулась из церкви, к ней зашла какая-то подружка, и они сидели на кухне и пили чай.

На следующий день мы отправились на фестиваль, где должны были играть Санкт-Петербург, группа За и Аквариум. В то время обычные сейшены часто именовались фестивалями, что было очень приятно. Конечно же, мы все мечтали о своем Вудстоке как наивысшей форме единения людей. Так вот, придя в ДК им. Ленсовета в означенное время, мы обнаружили таковой закрытым. Постепенно собралось человек двести очень живописного народа. Никто ничего не понимал, но было очень тепло, и все расслабленно ждали непонятно чего. Люди, которые все это организовали, пытались выяснить что-то у администрации. Те же, кто отменил фестиваль, начали нервничать – продолжались майские праздники, а тут какая-то демонстрация. Наконец появились некие чиновники и сказали, что все равно ничего не будет и пора расходиться. Ребята из группы За в тот период играли на танцах в Ольгино и предложили всем поехать к ним, в местный Дом культуры, где есть аппарат, и провести фестиваль там. Толпа немного поредела, но оставшиеся двинулись в сторону Ланской и кое-как добрались до Ольгино. Когда же человек сто доехало до Дома культуры и кто-то из музыкантов уже стал настраиваться, из города приехали те же люди на «победе» и отключили электричество. Так я узнал, как выглядят комитетчики.

Делать было нечего, и все побрели на залив. Когда мы шли через поселок, местные жители с ужасом таращились на нас из своих огородов. Какие-то молодые люди побросали лопаты и пошли за нами. Мы с Бобом и Колей Марковым расчехлили инструменты и решили поиграть. Мы играли, сидя на каких-то ящиках, а вокруг нас возлежали люди. Кто-то, засучив штаны, бродил по воде. Это был настоящий рок-фестиваль. Таким оказалось мое первое выступление в этой группе.

9 мая мы все поехали в Горьковскую на дачу к Кате Заленской, подруге моего школьного друга Андрея Колесова. Нас было человек десять. Мои друзья написали транспарант: «Привет участникам рок-фестиваля!» Мы взяли с собой инструменты и собирались поиграть. Девушки приготовили какой-то еды и устроили «праздничный» обед; в то время мы еще не пили. Когда мы сидели за столом, по улице проходила пьяная компания аборигенов с огромной овчаркой. Вдруг они остановились и зашли на участок. Мы почувствовали недоброе, но надеялись, что они уберутся. Ситуация складывалась самая нелепая: мы сидели у себя дома, за забором, и вдруг кто-то вторгся в наше пространство. Один из аборигенов уселся за стол, другой стал приставать к девушкам. Файнштейн пытался как-то это уладить и попросил ребят уйти. Но они, естественно, зацепились, и началась потасовка. Собака оказалась умнее, она никого не кусала, а только носилась вокруг и лаяла. Мне никогда не приходилось драться всерьез. Я подбежал к поленнице, схватил какой-то дрын и со всей силы ударил одного из пришельцев прямо по лицу. Он заорал, и налетчикам пришлось отступить. Уходя, они пригрозили, что спалят наш дом. Нас всех трясло, и мы не знали, что делать. Когда наконец стало смеркаться, мы решили, что надо уезжать. Мы собрали инструменты и двинулись на станцию. И, только завернув за угол, наткнулись на компанию, которая нас караулила. На этот раз их уже было человек пятнадцать, и, похоже, нам не удалось бы так легко отделаться. На наше счастье, вдалеке показалась машина. Когда же она подъехала, оказалось, что это милиция. Все стали разбегаться, но нескольких человек поймали, среди них были и наши обидчики. Выяснилось, что они весь день куролесили по поселку и уже кого-то избили. Весь поселок был возмущен, кто-то съездил в Рощино и вызвал милицию. Именно по этому вызову и приехала машина. Этих идиотов судили и дали года по три.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Поделиться ссылкой на выделенное