Всеволод Гаккель.

Аквариум как способ ухода за теннисным кортом

(страница 3 из 33)

скачать книгу бесплатно

После выпускного вечера мы пошли к Леше, брату нашей одноклассницы Оли Голубевой, и я неожиданно обнаружил, что тот мир, о существовании которого я только подозревал и принадлежность к которому чувствовал, реально существует даже здесь. Леша учился в Университете, был чрезвычайно интеллигентным человеком, слушал всю современную музыку и прекрасно в ней разбирался. Он жил отдельно от родителей на Моховой в комнатке, на стенах которой висели плакаты и фотографии групп, каких я еще не слышал, и конечно же там были Beatles. У него можно было посмотреть пластинки, которые он брал переписывать, какие-то музыкальные журналы и книги. А на шкафу в коробке жило Жрало. Можно было по-разному относиться к тому «существу», которое Леша показывал гостям, но оно не требовала интерпретации: это была психоделическая вещь. С тех пор я стал любить непонятное – чем непонятнее, тем лучше; главное не пытаться это как-то истолковывать и расшифровывать. У Леши можно было на несколько часов окунаться в мир, который для меня пока не был вполне доступен. А главное, хотя Леша был на три года старше нас, эта разница не ощущалась, он был с нами абсолютно на равных. В то время каждый визит к нему становился для менял событием.

Я оставил идею поступления в музыкальное училище и вообще никуда не собирался поступать. Анатолий Кондратьевич грозился, что я буду кусать локти, но постепенно снял осаду и оставил меня в покое. Наконец в августе Андрей вернулся из армии, и мы стали все время проводить вместе. Все-таки в конце лета меня уговорили подать куда-нибудь документы, так как до восемнадцати лет мне могли платить пособие за отца только в том случае, если я буду учиться. Я лениво листал справочники, понимая, что ничто из предлагаемого меня не интересует. Мне показалось, что отделение звукозаписи кинотехникума может оказаться самым подходящим, и я пошел подавать документы туда. Придя же, я узнал, что на это отделение берут только с восьмью классами, а у меня, как на грех, десять. В приемной комиссии меня уверили в том, что я могу проучиться год на другом отделении, а потом, если захочу, перевестись на звукозапись. Думать было лень, я неожиданно получил пятерку по математике и поступил на отделение «Монтаж и эксплуатация киноустановок».

В самом конце лета обычно проходил фестиваль песни в Сопоте, который по телевизору давали выборочно, но в том году его почему-то показали целиком. Конечно, это было не совсем то, что хотелось бы слушать, но все равно все смотрели, поскольку так или иначе это был какой-то выход во внешний мир. И вдруг в один из дней в качестве гостей фестиваля появились Christie. Это было неслыханно – в прямом эфире английская группа, песня которой Yellow River в то время была на первом месте в английском топе. Работало абсолютно все: драйв, с каким они играли, и то, как они выглядели… На следующий день выступала Джоан Баез и пела Let It Be, песню Beatles, которую еще никто из нас не слышал. Выяснилось, что фестиваль смотрели абсолютно все мои друзья и на всех это произвело неизгладимое впечатление.

На следующий день моя учеба в кинотехникуме началась с того, что и там нашелся какой-то псих, который, встречая всех у входа, с ходу заорал на меня, что на следующий день он с такой прической меня не допустит к занятиям.

Конечно же, мне надо было просто повернуться и уйти и не переступать больше порог этого дома, но я еще не был готов к таким поступкам. Все же я проигнорировал его требования, пытаясь как-то уложить или зачесать волосы, и тупо ходил на занятия, не понимая, для чего я слушаю все эти вещи. Самое нелепое, что моя стабильная тройка в школе здесь превратилась в пятерку, и я легко учился по всем предметам. Почти вся группа состояла из приезжих девочек. С одной стороны, это было приятно, но с другой – я все равно чувствовал себя инородным телом. Я по-прежнему общался со своими школьными друзьями, которые почти все поступили в институты. Ульев учился в Политехническом институте, где на каждом факультете были свои поп-группы. Мы постоянно ходили туда на вечера, которые значительно отличались от школьных, потому что студенческие группы играли на другом уровне. А играли они в основном кавер-версии Beatles и Stones. До меня стали доходить слухи о знаменитых группах Фламинго и Санкт-Петербург. О концерте Фламинго в Политехе ходили легенды. На вечера в Политех пытались попасть внешние тусовщики вроде меня, и иногда пробираться туда приходилось через окно в туалете, карабкаясь по водосточным трубам и карнизам. Как-то я просочился на концерт группы Основание, и Ульев уверял меня, что это на самом деле Основание Санкт-Петербурга. Как-то раз Леша Голубев пригласил меня сходить на реальный сейшн в ДК «Маяк», где играла группа Шестое чувство. Концерт разительно отличался от танцевальных студенческих вечеров в Политехе, где в основном была своя студенческая аудитория, – это был настоящий сейшн, где были совсем другие люди, посвященные. И видно было, что играет настоящая группа – эти люди не учатся на инженеров, они рок-музыканты.

Доступ к внешней информации тоже расширился. В каждом институте была категория людей, которые увлекались поп-музыкой, и в этой среде циркулировали пластинки. У Андрея Колесова был Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band и пара пластинок Rolling Stones. У Ульева был White Albume и Bridge Over Troubled Water Саймона и Гарфанкеля, которые ему привез брат по дороге из Антарктиды. Также он привез ему настоящий джинсовый костюм. У Андрея Михайлова по прозвищу Мясо из параллельного класса были Doors и Cream. Я не мог позволить себе роскоши покупать пластинки, но, хотя мой проигрыватель уже устарел, все же я иногда мог брать эти пластинки и слушать их. Откуда они возникали, понять было невозможно, но, услышав один раз, я уже тогда навеки влюбился в Since I’ve Been Lovin’ You. У Никиты Воейкова был тройной Woodstock, и мне больше всего нравилась сторона с Who и песня Wooden Ships Кросби, Стиллза и Нэша. Джими Хендрикс пока был выше моего понимания, и прошли годы, прежде чем я его принял окончательно. Самым же главным было ощущение времени и того, что сейчас происходит нечто очень-очень важное. И самым непостижимым был Сержант, который менял представление о Beatles, казалось бы, уже сложившееся раз и навсегда. Его невозможно было понять сразу. Его надо было слушать сто раз, и при этом хотелось еще. Мы штудировали каждое написанное на обложке слово и, хотя еще не представляли себе, что эта пластинка произвела революцию во всем мире, уже подсознательно это чувствовали. Слушание этого альбома превратилось в таинство. Невозможно было поставить пластинку и продолжать разговаривать. Мы с братом Андреем выключали свет и погружались в мир, который нам предлагали посетить наши проводники и который для меня становился реальнее того, в котором мне приходилось жить. В кинотехникуме разделить все это мне было не с кем.

В феврале мне должно было исполниться восемнадцать, меня должны были лишить пособия, и после Нового года меня потянуло на волю. Я знал, что меня все равно заберут в армию, поэтому плюнул на все и ушел. С тех пор я никогда, нигде и ни на кого больше не учился.

Как-то я забрел в ДК им. Ленсовета, где была какая-то чешская выставка. В фойе стоял настоящий «Juke-Box», начиненный сорокапятками. Конечно же, я изучил весь каталог. Почти вся музыка было чешской, но каким-то образом здесь оказалась одна сорокапятка Beatles – Hey Jude и одна Guess Who – American Woman. Можно было прийти, опустить двадцать копеек и слушать сколько угодно, потому что сразу же собирались люди, и все по очереди ставили одну и ту же песню. Это было великолепно – в публичном месте играет такая музыка, и можно наблюдать, как все люди мгновенно реагируют и сразу преображаются.

Алексей женился и уехал жить к жене, и к нам на полгода переехал двоюродный брат Павел, который всю жизнь жил за шкафами в одной комнате с родителями. Он с детства был очень дружен с Андреем, и мы стали жить одной семьей. У меня оставалось какое-то время до неотвратимой и уже нависшей армии. Хотя Павел был ровесником Андрея и на четыре года старше меня, его должны были забрать в это же время. Никита Воейков поговорил со своим отцом, и меня на месяц зачислили грузчиком на завод «Измеритель», что было большой удачей, так как перед армией меня на месяц просто не взяли бы. Я был оформлен как постоянный работник, что давало мне право на получение выходного пособия. Я грузил какое-то железо и мусор, ездил на городскую свалку и неизвестно почему получал от этого огромное удовольствие. Что-то произошло, мне было абсолютно все равно, что делать, и почему-то я был счастлив. Я получил свою первую и единственную зарплату, которая благодаря пособию оказалась удвоенной, закатил отвальную и отправился в армию.

Глава вторая

Меня привезли в Пушкин на пересыльный пункт. Часа через три мне неожиданно объявили, что произошла какая-то ошибка и мне придется вернуться домой до особого распоряжения – может быть, даже до следующего призыва. Это была не совсем радостная весть, поскольку я уже настроил себя на длительное путешествие во времени. Я понимал, что армия – это не просто, но надо от нее отделаться как можно быстрее. В то время я не знал, что существуют какие-то способы отмазки. Да если бы даже и знал, то все равно предпочел бы отслужить, нежели косить несколько лет. Пока я ожидал окончательного решения своей участи, неожиданно материализовался мой брат Алексей. Он разведал в военкомате, куда меня повезли, и, на своем опыте зная, что я могу застрять на пересыльном пункте на несколько дней, поехал в Пушкин. Он быстро договорился с какими-то «покупателями» – офицерами, которые съезжаются за «товаром» на пересыльные пункты, как работорговцы. И в этот же день меня уже грузили в поезд, который формировался в Закавказский округ. И еще через несколько дней путешествия я оказался в городе Марнеули, в сорока километрах от Тбилиси.

Рассказывать, что такое армия, бессмысленно. Совершенно очевидно, что это потеря времени и, может быть, самых лучших лет юности. И я очень рад тому, что для меня они прошли более-менее безболезненно. Мой несчастный брат Алексей вернулся со службы нравственным калекой, и для него армия осталась самым главным из того, что произошло с ним. Он и по сей день празднует все милитаристские праздники. На почве алкоголизма его военный опыт принял и вовсе гипертрофированную форму. У него слились воедино остров Даманский, Вьетнам, Афганистан, и из радиста ракетных войск он постепенно превратился в десантника и разведчика, а шрамы, полученные в пьяных драках, стали боевыми ранениями. Ну да ладно, мне еще не один раз придется вспоминать своего брата в ходе этого повествования. У меня же выработался стойкий иммунитет к этой теме, и армию я просто никогда не вспоминаю, как будто я там не был. Возвращаясь лишь теперь к моему армейскому опыту, я отмечу только то, что и там я встретил много прекрасных людей. Гена Степаненко и Володя «Пачка» Свиридов из Самары и Жора Шестакович из Ново-Волынска помогли мне поверить в то, что остров, на котором я очутился, обитаем. Мы стали близкими друзьями. С Геной мы дружим по сей день; к сожалению, недавно я узнал, что Жора Шестакович погиб в автокатастрофе. Скрасить изоляцию от внешнего мира мне помогли школьные друзья, которые писали мне обо всех новостях в области музыки. Андрей Колесов к тому же присылал мне слова песен Beatles и Stones. Коля Марков, как и я, не стал поступать в училище и забросил занятия скрипкой. Он выбрал спорт, но в то же время пытался играть в группе Второе дыхание. Я тоже приумножил свой опыт игры на бас-гитаре, выступая на танцах в офицерском клубе в составе гарнизонной группы, организованной лейтенантом Славой Пинчуком, случайно и навеки связавшим себя с армией. У нас в группе был замечательный гитарист Олег Острижнов из Ростова, который блестяще, один в один, играл It’s All Over Now, но позже я потерял его след.

Глава третья

Как бы то ни было, я благополучно вернулся домой и был абсолютно свободен. Шел семьдесят третий год, мне было двадцать лет и было абсолютно все равно, чем заниматься. Первым делом я обнаружил, что Алексей пропил мои швейцарские часы, которые я оставил ему на хранение. К этому времени он уже успел развестись с женой и вернулся жить в родительский дом. Незадолго до моего возвращения он пьянствовал на даче и спалил времянку. Сгорело наше единственное жилье и соседские постройки. Сруб дома, который не успел достроить отец, по счастью, не пострадал. Уже десять лет он стоял без окон, дверей и полов. Андрей женился, но не имел постоянной работы и перебивался случайными заработками. Все свободное время я проводил с ним и его женой Татьяной. Мы ездили на дачу, убирали пепелище и смотрели на дом, не зная, с какой стороны к нему подступиться, поскольку денег не было ни копейки. Я старался переслушать всю ту музыку, которую упустил за годы изгнания, но наш проигрыватель абсолютно устарел, и мне уже не давали пластинки, боясь, что я их запилю.

Время было такое, что надо было устраиваться на работу. Как-то позвонил приятель Андрея и сказал, что на некоем Доме грампластинок, рядом с которым он живет, висит объявление, что требуется экспедитор. Мне было без разницы, чем заниматься, а название учреждения как-то интриговало. Дом грампластинок оказался просто оптовой базой и складами фирмы «Мелодия», и меня сразу же туда взяли. Работа заключалась в том, чтобы загрузить полную машину грампластинками и развезти их по магазинам. Пластинки оказались очень тяжелыми, и в день приходилось перетаскивать по две-три тонны – погрузить и разгрузить, но при этом можно было достаточно быстро обернуться и часам к трем, а иногда и к двум, уже быть свободным. Это было не обременительно и меня абсолютно устраивало, оставалась масса свободного времени. Единственным неудобством было то, что иногда надо было ехать в командировку по Ленинградской, Псковской и Новгородской областям. Иногда оно и не так плохо, но я на трое-четверо суток оказывался в замкнутом пространстве с водителем, и в пути не было никакой гарантии ночлега. Приходилось искать приют в каком-нибудь доме колхозника либо ночевать прямо в автомобиле. Летом это еще терпимо, можно соорудить себе лежбище в кузове. Но ближе к осени это стало невозможно. Пару раз мне приходилось стучаться в деревенские дома, а иногда и просто сидеть в кабине с водителем, который тоже не был особенно счастлив, поскольку, если бы я убрался, он мог бы лечь на сиденье и как-то устроиться. К тому же ему непременно надо было пить и говорить за жизнь, а меня это не очень интересовало. Один раз, пока мы разгружались в каком-то городке и решали, ехать ли нам дальше или заночевать на месте, водитель успел выпить бутылочку портвейна. Я этого не заметил, и мы поехали дальше. Машина была марки «ЗИЛ-130», весом 5 тонн, и вел ее человек, которого я до этой поездки ни разу не видел. Он разогнался, и вдруг я почувствовал, что машину носит из стороны в сторону. Когда я взглянул на водителя, то ужаснулся: он был совершенно пьян и ничего не соображал. Я пытался его уговорить остановиться, но он мне отвечал что-то вроде: «Моряк ребенка не обидит!» Так мы проехали километров двадцать. Нам повезло, что было еще достаточно светло и что это была второстепенная дорога, так что встречные машины почти не попадались. Мы заночевали в каком-то доме, куда обычно за рубль пускали спать на лавке. Водитель полночи продолжал пить с «гостеприимным» хозяином, но, слава богу, под утро оба затихли. Утром у водилы проснулся комплекс вины, и оставшиеся два дня пути он молчал. Я стал подумывать о том, что, может быть, эта работа меня не совсем устраивает. Осенью мне предложили перейти просто рабочим на склад, и я согласился. Работа заключалась в том, чтобы утром погрузить, а после обеда разгрузить несколько машин и контейнеров с товаром с заводов грампластинок. В паузах мы заколачивали ящики, которые отправлялись поездом. Все это происходило в подвале. Коллектив состоял из нескольких теток, которые постоянно матерились. Время от времени приходили контейнеры с импортом из Восточной Европы. Это всегда было интересно, ибо там могли оказаться лицензионные пластинки. Иногда и сами польские или чешские пластинки были достаточно интересными. Так моим любимым польским артистом стал Чеслав Немен. Как работник фирмы я имел право на приобретение нескольких экземпляров и мог снабжать пластинками всех своих дружков. Пластинки оказались единственным положительным фактором, в остальном это была тяжелая, изнурительная работа.

Я проводил много времени со своими старыми друзьями. Мы часто виделись с Никитой Воейковым и его женой Ольгой, с которой мы мгновенно подружились. Через некоторое время наше общение постепенно свелось к тому, что у них в гостях я больше говорил с Ольгой, а у Никиты всегда находились другие дела. Иногда мы с Ольгой шли гулять. Мы ходили в Эрмитаж или Академическую столовую, где в плохую погоду можно было сидеть и пить кофе. Там собирались интересные люди – Кол Черниговский и Владимир Карлович, которого звали Желтым. Может быть, Никита и ревновал, но при этом делал вид, что ничего не имеет против. У них с Ольгой явно что-то не ладилось, и я каким-то образом оказался в трещине между ними. Как-то осенью Никиту отправили на картошку, и на выходные я поехал навестить его в деревню Чёлово. Это был классический вариант трудовой повинности, когда вечером все напиваются, поют песни под гитару и спят вповалку в колхозном бараке. Я не понял, зачем приехал, поскольку делать там было абсолютно нечего, и к вечеру следующего дня я решил уехать. Назад мы ехали вместе с Джоном и Сэнди, с которыми только что познакомились и оказались попутчиками. Они мне очень понравились и чем-то напоминали Джона с Йоко. Путь был не близок, и мы всю дорогу болтали о Beatles. Джон, родом из Сибири, был настоящим битломаном. Как мне казалось, он знал о Beatles абсолютно все, его было интересно слушать, но для этого надо было уметь его разговорить, что поначалу оказалось не так просто. Он играл на электрооргане, и мы предполагали продолжить знакомство.

Уже глубокой осенью я решил зайти в музыкальную школу и навестить Анатолия Кондратьевича. Я пришел в класс; мой педагог был очень рад встрече и предложил мне посидеть и послушать. Я просидел часа три, дождался, когда он закончит, чтобы его проводить и поговорить за жизнь. На меня нахлынула масса эмоций и воспоминаний. Я снова оказался в мире, с которым давно порвал, но при этом где-то оставалось ощущение, что я каким-то образом к нему принадлежу. Мы разговорились, и разговор кончился тем, что Анатолий Кондратьевич предложил мне продолжить наши занятия. Он договорился, что мне, как старому ученику, которого еще помнили все педагоги, позволят свободно посещать предметы, какие я захочу, и я попробую подготовиться к экзаменам в музыкальное училище. Коль скоро это была одновременно и детская школа, и школа для взрослых, мой возраст не был критическим. Анатолий Кондратьевич достал мне виолончель и смычок (у меня не было своих), и мы стали заниматься. Я продолжал работать с девяти до пяти, потом приходил домой и занимался на виолончели. После трехгодичного перерыва пришлось начинать с самого начала, руки совсем не слушались. К тому же я продолжал надрывать их, таская коробки и ящики с пластинками. Но через два месяца я уже играл вполне сносно и мог снова участвовать в школьном оркестре. У меня уже были длинные волосы, и как-то после репетиции мы разговорились со скрипачом Никитой Зайцевым, который тоже выглядел достойно. У нас быстро нашлась общая тема – нет ли у меня последнего Цеппелина или чего-то в этом духе. Никита не сразу раскрылся, а как-то туманно намекнул, что иногда играет другую музыку. Меня это заинтриговало, и мы быстро подружились. Как-то Никита предложил мне сходить на концерт Аргонавтов, и, когда мы пришли, я был восхищен тем, что нас запросто пропустили, а он знает музыкантов этой группы. Чуть позже мы ходили на Мифов, и через какое-то время хождение на сейшн для меня стало привычным занятием. Но мне так и не посчастливилось послушать Санкт-Петербург, в котором, как выяснилось, играл сам Никита. Они в это время уже не играли вместе, а трансформировались в Большой железный колокол. Мне было чрезвычайно лестно, что я могу бывать среди этих людей. Также я уже самостоятельно ходил в Тряпку (Текстильный институт) на Землян.

Как-то я случайно встретил Олю Голубеву. Оказывается, она с семьей переехала на улицу Рылеева совсем рядом со мной, и я теперь мог ходить к ним с Лешей слушать музыку. К ним часто приходили гости, и совершались церемонии слушания Dark Side Of The Moon и Jesus Christ Superstar. Каждый раз это было таинство. В то время это действительно воспринималось именно так, разговаривать было невозможно, музыку можно было только впитывать.

Еще когда я приезжал в отпуск из армии, мы познакомились с Андреем Усовым, которого все просто звали Вилли. У него был теплый гостеприимный дом, и на все праздники собиралась прекрасная компания. Он очень любил показывать слайды, а потом все непременно пели любимые песни Beatles, Stones и Саймона и Гарфанкеля. У него было много пластинок, и я очень полюбил Кэта Стивенса – Teaser And The Firecat. К тому времени мой брат Андрей купил стереофонический проигрыватель «Вега-101», и друзья уже безбоязненно давали мне любые пластинки. А Сэнди подарила мне двойной сборник Beatles 1967–1970. Это была моя первая настоящая пластинка.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Поделиться ссылкой на выделенное