Владислав Русанов.

Полуденная буря

(страница 5 из 27)

скачать книгу бесплатно



   Никогда бы не подумал, что поражусь самому обычному пению петуха на рассвете. Казалось бы, ну что тут такого? Горластая, вредная птица. Хвост распустит и орет, сидя на плетне. А ведь как за душу взяло! Сколько лет я не слышал петушиного крика? Больше десяти лет. С той самой поры, как попал на Красную Лошадь. У нас домашнюю птицу не держали даже в «Развеселом рудокопе». Корову Гелкина мать доила, помню, а птицы не было. И я почти забыл, как оно бывает – вставать с петухами.
   Зато здесь!
   Петух с фактории Меткого превосходил голосиной всех слышанных мною ранее крикунов. Горлопан. Весь в хозяина. А может, и в хозяйку?
   Я открыл глаза и потянулся с наслаждением. Ну и плевать, что полночи не спал – сторожил. Зато под крышей. Пещеры не в счет. А который день прошел с той поры, как мы с Гелкой оставили обжитой домишко? Подсчитаешь – закачаешься. Двадцать пять суток, если я не ошибся с определением времени под землей.
   Сотник уже был на ногах. Свой черед сторожить он определил ближе к рассвету. Самое тяжелое время, когда сон одолевает.
   – Утро хорошее, – кивнул он в сторону приоткрытых чуток дверей сенника. – Дождь перестал.
   – Повезло.
   Это правда, повезло нам. Вторая половина яблочника – время дождей. Если уж затянуло небо тучами, посыпали мелкие холодные капли, то надолго. Когда и до первых снегов с морозами. Впрочем, если учесть засушливое нынешнее лето, осень тоже стоит ждать не слишком дождливую. Что с урожаем будет?
   Гелка и Мак Кехта просыпались, выбирались из завалов сена. Феанни недовольно кривилась, пальцами вычесывая из волос желтые травинки.
   – Пошли к коням, – коротко бросил Сотник.
   Пошли так пошли.
   Я подхватил на плечо изрядно потяжелевший мешок. Прижимистый мужик, конечно, Меткий, но запасец еды в дорогу немалый приволок. Половина оленьего окорока, рыбки сушеной вязку – хорошая рыба, мелкая, но жирная, янтарем отливает на солнце, четверть гарнца муки… Вот с мукой пожадничал. Точно. Но, с другой стороны посмотреть, у них тоже откуда ей взяться? У торговцев берут. Втридорога. С чего бы это раздавать направо и налево всяким бродягам? Ничего, протянем до Лесогорья.
   От срубов тянуло легким дымком и свежеиспеченным хлебом. Сами еще говорят, с мукой плохо, а хлеб каждый день пекут. Трапперы, как и селяне: что ни спросишь – мало осталось, только для себя. А глубже копнешь – и там запасено, и тут припрятано. Что поделаешь, вековая привычка. Не перворожденные отберут, так бароны; не бароны, так лесные молодцы; не лесные молодцы, так от короля гвардия нагрянет. Вот народ и таится.
   К огороже, за которой арданы держали выторгованных нами лошадей, первым подошел Глан.
Следом Гелка со своим мешочком и вновь спрятавшая лицо Мак Кехта.
   – Ой, боязно, – прикрыла ладошкой рот девка. – С какой стороны подходить-то?
   Мне, признаться, те же мысли в голову полезли. Ну не обучен я с лошадьми обращаться! Что тут поделаешь?
   – Вона ваша сбруя. – Меткий высунулся из-за угла, разогнулся, переложил топор из руки в руку – видать, что-то обтесывал, почесал поясницу. – На жердину повешенная…
   – Спасибо, хозяин. – Лишний раз вежливое обращение не помешает.
   – А «спасибу» твою за пазуху не положишь, – не замедлил откликнуться он, – и в голодный год не сожрешь.
   Чисто еж колючий. Не может без подначки, по-человечески.
   – Ну, извини, Меткий. Ты уж достаточно, по-моему, в кошель нагреб. Тебе бы с фактории сматываться да в Фан-Белл. Всех купцов за пояс заткнешь.
   – Кто на ком еще наварил…
   Сотник, не обращая внимания на подковырки ардана, принялся рассматривать седла и уздечки. Мял в пальцах кожу, дергал, пробуя на разрыв, только что на зуб не брал.
   – Годится. Не сильно порченное.
   – Не! Ну надо же! – хлопнул ладонью по ляжке Меткий. – Он еще и перебирает! Вот народ! Все на дармовщинку!
   Явно хотел добавить еще пару-тройку крепких словечек, но вспомнил, что с пригорянским воином имеет дело, и захлопнул рот на полуслове.
   – Покажешь хоть, как седлать? – тихонько обратился я к Сотнику.
   – Покажу. – Он взял уздечку в руки и нырнул под жерди. – Давай за мной.
   Следом увязалась и Гелка. Пускай учится. Пригодится в жизни.
   – Смотри, – Сотник расправил в руках хитроумное переплетение кожаных ремешков, – запоминай.
   А потом сыпанул вереницей названий, дотрагиваясь пальцем к каждому ремню по очереди:
   – Подбородочный, налобный, суголовный, нащечный, капсюль…
   Ага, пока понятно. Из одних названий ясно. Налобный – значит, на лбу, нащечный – тоже не на шее… Подбородочный – с махоньким замочком. Хорошая работа, тонкая. А капсюль похож на собачий застегнутый ошейник. Но вспомнил я, что видел его на лошадях, вокруг морды обкрученным. Для чего? Чтоб не ржали или чтоб не кусались?
   – Вот эта железка – трензель. Удила по-простому.
   Вижу. Из двух половинок, словно цеп крестьянский, которым хлеб молотят.
   – Повод на шею накидываешь. – Слова Сотника сопровождались наглядным показом движений. – Заходишь слева, правым плечом к морде. Нащечные ремни – в правый кулак, трензель – на левой ладошке.
   – Не укусит?
   – Не собака. Правой рукой за храп придерживаешь, а трензель к зубам прижимай.
   Конь ему попался хорошо выученный. Рот открыл моментально. А ну как сожмет челюсти? Чем разжимать? Ножом? Кайлом и то не разожмешь.
   – Теперь правую руку вверх, чтоб его уши между налобным и суголовным вошли.
   Любопытно, с чего его суголовным прозвали, а не затылочным? Было бы просто и понятно.
   – Ремни расправь и подбородочный застегни. Смотри, чтоб пальца три до ганаша проходили, а то задушишь коня.
   До ганаша? А! Это, наверное, кости широкие, как тарелки, на нижней челюсти. Не приведи Сущий! Что ж мне теперь, и названия учить, будто заправскому лошаднику?
   Ну, это я пошутил. Выучу. С удовольствием. Все едино заняться в дороге будет особо нечем.
   – Да посмотри, чтоб трензель на беззубой части лежал. – Сотник оттянул коню нижнюю губу, демонстрируя правильное положение.
   Я и не знал, что у лошадей во рту есть просвет между зубами. Точно для трензеля сделанный. Неужели Сущий, когда создавал тварей земных, заранее предполагал в безграничной мудрости, что на коней уздечку надевать будут?
   – Пробуй сам.
   Легко сказать – пробуй.
   Я вознес краткую молитву Сущему Вовне и приступил.
   Получилось!
   Аж захотелось подпрыгнуть и закричать от радости.
   С первого раза получилось! Может, не такой уж я бездарный ученик?
   И рот моя коняшка сразу открыла, и ремни не перекрутились. Единственное, что поправил Сотник, так это длину нащечных ремней. Коротковаты оказались – начали губы коню растягивать.
   – Теперь ты, – скомандовал пригорянин Гелке.
   Девка отважно схватила узду, накинула повод на темно-рыжую шею.
   Раз! И удила во рту.
   Два! И налобный с суголовным там, где полагается.
   Три! Замочек подбородочного застегнут.
   – Ну как?
   – Молодец, белочка! – не удержался я. – Куда мне, старому…
   – Хорошо, – одобрил Сотник. – Подбородочный проверить не забыла?
   Девка ойкнула и сунула не три, а четыре пальца под лошадиную челюсть. Правильно. Где наших три, там ее четыре. А то и все пять.
   – Проходит!
   – Хорошо. Но проверять не забывай.
   – Ага, дядька Сотник! А седло как класть?
   – Погоди. Сейчас покажу.
   Он поднял стоящее «вверх ногами» седло. Хлопнул по одному краю ладонью:
   – Передняя лука.
   По другому:
   – Задняя.
   Задняя лука чуток повыше передней мне показалась. Или почудилось?
   – Вот это подпруга. Одна и вторая. Подпруга замком за пристругу цепляется. Ясно?
   Да пока ясно. Чего уж тут сложного? У меня всегда так. Когда объясняют, кажется – легче легкого. А как самому повторить за учителем – пшик. Слабо Молчуну.
   – Вот это стремя. А вот этот ремень – путлище. По своей ноге отладишь длину.
   – А как его отлаживать?
   – Да как удобнее, – неопределенно отозвался Сотник. – Пока не влез на коня, сделай на длину руки с кулаком сжатым. А как влезешь, сам почувствуешь – добавить или убавить.
   Ладно. Годится. Запомнил.
   – Глядите мне, чтоб седла только на чистую сухую спину громоздили. Побьете холки – пешедралом дальше выбираться будете. Конь со сбитой холкой – не конь.
   Вот еще беда! Я-то думал: как коней купили, нам теперь ничего не страшно, ничто не помешает. Знай себе езжай помаленьку. А выходит – и забот, и хлопот… А их еще и кормить надо. Хватит ли скудной травы?
   Пока я терзался сомнениями, Глан ловко скрутил из клока прихваченного с собой сена жгут. Прошелся по конской спине. Вначале против шерсти, снимая налипшие былинки, потом по шерсти, разглаживая.
   – Видал? Пока ни щеток, ни скребниц нет, так будем чистить.
   Им еще щетки нужны? И скребницы какие-то! Знал бы, век не согласился. Своими ногами хоть медленнее, зато надежнее и спокойнее.
   – Седло опускай плавно. Передняя лука над холкой. Да чуток по шерсти протолкни, чтоб не заломились волоски. Видал? После потник расправь. Гриву из-под него выправь. Теперь передняя подпруга. С седла скидываешь на ту, дальнюю, сторону. Под брюхом забираешь. Расправил, подтянул, замок застегнул – всего делов. Теперь то же с задней. Коли конь дуться начнет – ладонью по пузу ляпни или коленом поддай. Все. Готово!
   Действительно, первый конь стоял под седлом, в узде, готовый к походу. Любо-дорого поглядеть.
   – Давай ты теперь.
   Признаться, со страхом принялся я укладывать седло. Все сделал как Сотник учил. И спину смахнул, и потник разровнял, и подпругу затянул… Отступил на шаг, победно огляделся и охнул: у загородки столпилось почти все население фактории – и взрослые, и дети. А почему бы и нет? Бесплатный балаган. Куда уж там жонглерам и канатоходцам…
   Сразу захотелось зарыться под землю, в привычный и в какой-то мере ставший родным шурф. Или улететь далеко-далеко, за тридевять земель, в Великую Топь или Пригорье. Только чтобы не ощущать спиной жадно-любопытные взгляды, не ловить кривые снисходительные улыбочки – дескать, давай-давай, а мы поглядим, как оно получится, не сядет ли захожий старатель в лужу, не выйдет ли посмешище.
   – Э, что такое? – заметил мое смущение Сотник. – А, эти… Не бери в голову. Какое нам дело до них, а им до нас?
   Легко ему говорить. Небось привык перед строем красоваться да на виду у всех подвиги вершить. А тут… Но не скажешь же, что на людях всегда тушуюсь. Не для толпы я создан, а для спокойной, уединенной жизни где-нибудь в лесу или в маленьком уютном домике на окраине тихого городка. Сразу руки начинают трястись, голова не варит – того и гляди, какую-нибудь глупость упорю.
   А как же Гелка будет седло на коня надевать при такой куче зрителей?
   Вопреки ожиданиям, девчонка смело схватила пучок сена, скрутила жгут. Молодец! Не то что я.
   С седловкой она справилась не хуже, чем со взнуздыванием. Единственно, подпругу затянуть не смогла – силенок не хватило. Или лошадь очень упрямая попалась – не желала воздух из живота выпускать.
   – Ничего. На первый раз сойдет, – одобрил Сотник. – Потом покажу, как с седла подтянуть подпругу. Сверху легче.
   Так. Три коня готовы к походу. А как же Мак Кехта? Я совсем упустил ее из виду. Сумеет ли? Я ж не знаю, седлала она сама или этим занимался Этлен. Как у сидов принято?
   Перехватив мой взгляд, феанни дернула плечом. Мне даже послышалось фырканье разъяренной кошки. Быстрым шагом подошла к оставшемуся коню – черному со светло-коричневыми подпалинами на морде. Наклонилась, положив на вытоптанную землю загона сверток. Это ж мечи телохранителя! Вот почему она медлила до сих пор – просто не знала, куда их девать, как освободить руки. А теперь, видно, решила во что бы то ни стало показать тупоголовым салэх, что и она все знает и все умеет. Вот уж воистину говорят: гордость хуже глупости.
   Седлала Мак Кехта ловко и со знанием дела. Даже Сотник одобрительно покивал. А вот мечи явила на всеобщее обозрение зря. Хоть и в ножнах, и связаны перевязью, а крестовины эфесов ни с чем не спутаешь. За моей спиной пополз шепоток.
   – Ну и баба…
   – Ты глянь, как управляется!
   – А что у ней там? Уж не мечи?
   – Окстись, откудова?
   – Не, точно мечи…
   – Что ж то за баба такая?
   – Ишь, рожу прячет. Уродина, что ль?
   – А можеть, мужик?
   – Да не, мелкий какой-то… Не мужик. Точно не мужик.
   Плохо. Ой как плохо. Ни к чему нам излишнее внимание. Нужно серенькими быть. Как мышки.
   Сотник, видно, о том же подумал. Резко махнул рукой:
   – Выводи коней!
   Я взял своего за ременный повод и повел к выходу, с которого уже сняли перегораживающую жердину. Мешок оттягивал плечо. Надо потом придумать, как его к седлу приторочить.
   Толпа раздалась, пропуская меня. За мной шла Гелка. Потом Мак Кехта. Замыкал шествие Сотник, то есть Глан, конечно.
   – Ну, прощай, Меткий, – поклонился я напоследок лысоватому ардану из вежливости..
   Но траппер не удостоил меня ответом. Стоял, о чем-то задумавшись. Да и Сущий с ним. Виделись всего ничего, приязни друг к другу не испытали особой, а дальше пути-дорожки разойдутся, и не увидимся больше никогда. Ладно. Горя иного у меня не было бы.
   Я шагал, стараясь незаметно, по возможности, оглядываться на спутников, и потому не прозевал. Видел все случившееся в подробностях.
   Не зря Меткий стоял задумавшись, словно сам с собой беседу в душе вел. Когда Мак Кехта поравнялась с арданом, рука его протянулась вперед, пальцы дернули за полу плаща, скрывающего фигуру сиды. Свалился с головы капюшон, открывая на всеобщее обозрение неровно обрезанные волосы цвета светлого золота – ни койфа, ни подшлемника она не носила еще с пещерного похода. Заостренные уши, раскосые смарагдовые глаза, высокая переносица…
   И в тот же миг плащ, удерживаемый от падения крепкими завязками, взлетел крылом ночной птицы. Блеснула в лучах утреннего солнца сталь меча.
   Хрипло каркнув, Меткий схватился за горло. Меж его толстых пальцев, черных от работы, возникли тоненькие алые струйки. Ардан тяжело рухнул на колени, а потом и на бок, неестественно подвернув левую ногу.
   Толпа ахнула и подалась назад.
   В сгустившемся воздухе скопилось молчаливое напряжение. Люди замерли, не осознав пока в должной мере, что же случилось.
   Мак Кехта стояла напряженная, словно натянутая струна. Меч в вытянутой руке острием в сторону трапперов. Скорчившийся труп у ее ног лучше всякого глашатая объявил, кто есть кто.
   Мгновения тянулись…
   А потом истошный бабий визг прорезал тишину:
   – Уби-и-или-и-и-и!..
   Срывая с головы белый плат, рванулась к Меткому его жена. Я узнал ее. Видел вчера мельком. Добежала, упала лицом в расплывающееся кровяное пятно и завыла:
   – Убили! Сокол ты мой ясный! На кого ж ты меня с детками покинул! Юрас, открой глазоньки ясные! Поднимись на ножки белые!
   Оно понятно. Хороший был человек, плохой, а все ж свой, родной. Вот, значит, как его звали – Юрас. Редкое имя у арданов. Первый раз встречаю.
   И тут толпа забурлила. Бабы кинулись ловить и утаскивать ребятишек. Мужики с мрачной решимостью посунулись к кольям и жердинам.
   – Назад! – Голос Сотника ударил бичом. Так, должно быть, командовал он армиями в бою. Не орал, нет, просто громко сказал, но перекрыл и крик вдовы, и гомон трапперов.
   Если кто и помышлял всерьез кинуться в драку, несмотря на меч в руке Мак Кехты, то после окрика храбрецов не осталось. Легко, очень легко люди допускают властвовать над собой и охотно подчиняются сильному. Трусость не трусость. Слабость не слабость. Наверное, самосохранение. Я не трону, авось и меня пощадят. А то, что оброком обложат непомерным, последние штаны снимут, а то и вовсе на барщину или в рабство уведут, так то чепуха. Главное – уцелеть.
   А что это я рассуждаю? Сам такой. Соглашаюсь, кланяюсь, иду за большинством. Лишь бы уцелеть. Не герой.
   И снова в памяти всплыли отблески костров на искрящемся снегу и негромкий голос Сотника:
   – Тогда я остановлю их.
   Я так не смогу никогда в жизни. Пойти один против многих, выступить против родной крови, но сохранить справедливость.
   От размышлений отвлек меня Сотник:
   – В седла, живо!
   Слова его сопровождало неуловимое движение ногой. Взмах! Толчок другой. И он уже верхом. По-прежнему внимательно следит за арданами.
   Мак Кехта опустила меч. Процедила сквозь зубы:
   – Салэх. Болэхт. Бр’алэ.
   В переводе со старшей речи:
   – Мразь. Быдло. Трусы.
   Да, высоко она ценит людей, оказавших ей гостеприимство. Пусть и не безвозмездно, а все-таки какое ни есть. Я-то, пустая башка, надеялся, что она смягчилась сердцем, поняла хоть что-то в жизни, отличает добро и зло. А! Все впустую. Или просто понятия добра и зла, чести и бесчестия у нас и перворожденных слишком разнятся?
   Сида взмахнула мечом, стряхивая алые бусинки, спрятала клинок в ножны и легко вскочила в седло.
   Вскарабкались и мы с Гелкой. Она – легче. Я – как мешок с навозом. Пока поймал стремя носком, пока забрался, судорожно цепляясь пальцами за обе луки. От неумения едва седло набок не стянул, но худо-бедно утвердился, выровнялся. Что дальше?
   – Шагом, – скомандовал Сотник.
   В этот миг жена Меткого подняла измаранное кровью лицо. Вперилась в сиду:
   – Ты, кровопийца лютая! Что ж ты наделала!
   – Я наказала дерзкую тварь. Червь, посмевший протянуть руку к дочери и супруге ярла, жизни не достоин.
   – Ты?.. – Баба не назвала ее по имени, хоть и догадалась. Да и все догадались, чего уж там греха таить. Слухами земля полнится. Кто еще из жен ярлов кровавый урожай собирал по обоим берегам Ауд Мора, за Аен Махой и в Лесогорье? Мало кто, понятное дело, мог ее описать, да во внешности ли дело? Видно птицу по полету, а человека – да и сида тоже – по делам.
   – Да. Я – Мак Кехта, – подтвердила феанни. – Я мщу, и нет ни в сердце, ни в разуме моем мира с салэх. Сдохните все, грязные твари.
   Вот сказала так сказала. Ни прибавить, ни убавить.
   – Ты мстишь? – медленно произнесла баба. – Ты не мстишь, ты лють свою тешишь. Крови никак не напьешься, навроде стрыгая злобного. Будь ты проклята на веки веков. Чтоб тебе дитя никогда не качать, чтоб ты захлебнулась кровушкой нашей, чтоб тебя гром с неба поразил. Не любить тебе и любимой не быть, гадюка ядовитая. Чтоб ты своим ядом траванулась, своей сталью закололась, своим языком подавилась… Хуже ты зверя лесного, хуже волка с медведем – они без нужды овцы не задерут. Хуже стрыгая с клыканом – они на прокорм себе убивают. Ты ж, ведьма беспощадная, радуешься, коли жизни лишаешь. Пускай кровь, тобой пролитая, на тебя ж и падет… Будь ты проклята!
   Я видел, как напряглась спина перворожденной. Того и гляди, за клинки схватится. Не успеем тогда осмелевшую от горя бабу защитить. Порешит. Как есть порешит…
   Видно, и Сотник подумал о том же.
   – Уходим. Рысью!
   Мак Кехта зашипела, плюнула в грязь и выслала своего черно-подпалого в рысь.
   – На восход. К Аен Махе, – продолжал направлять Сотник.
   К Аен Махе? Это правильно. Мне одно непонятно: как мы теперь на левый берег переправимся? С лошадьми. Даже если лодку найдем, их-то в нее не затащишь. А надо удирать. Как можно быстрее и как можно дальше. Разумеется, я ни единого мига не предполагал, что в арданах проснется тщательно забитая храбрость и они снарядят отряд в погоню. Это вряд ли. Вот расстрелять нас из луков они могли бы запросто, если бы захотели. Стрела из охотничьего лука, попав коню в бок, прошивает насквозь. Он ведь на лося да на оленя снаряжен. И две-три сотни шагов для прицельного выстрела не помеха. Но коли сразу не кинулись, догонять для мести уже не станут.
   Я повторюсь: у мирного человека – ремесленника, охотника, крестьянина – в душе сидит запрет на убийство. Дело даже не в боязни согрешить и не пройти Поле Истины. Просто претит отнятие жизни. Это воины, разбойники, пираты давно через природу переступили, зачерствели сердцем. Кто всю жизнь мечтал о разудалой жизни, тот – раньше. Кто поневоле в войско попал – со временем. Сердце такой же орган, как и ладонь или пятка. Мозоль нарабатывается. Или всего-навсего устает сопереживать. Не у всех людей. Некоторые до смерти каждую пташку, каждую букашку, травинку-былинку жалеют. Так исключения из правил правила подтверждают. Кто ж из учителей это говорил? Кажется, Арисфон. Он нам основы землеустройства и измерения преподавал. Как сейчас помню: коли две стороны в треугольнике равны, так и линия, из угла к середине третьей стороны проведенная… Что она там делает? Вот те на! Забыл. То ли угол напополам делит, то ли еще чего-то… Ну, это не важно. Важно, что ошибался я в сиде. Никаких сдвигов в ее душе не произошло. Как была кровавой убийцей, так и осталась. Жизнь людская для нее дешевле разменного медяка. А жаль. Не в том смысле жаль, что дешево ценит, а в том, что ошибался. Не удалось добром смягчить заскорузлую душу. Уж не знаю, возможно ли это вообще и какие усилия для того нужны.
   Тут меня тряхнуло так, что едва зубы не повыскакивали.
   Что такое?
   Оказалось, ничего. За ограду выбрались, пока я размышлял да воспоминаниям предавался. Сотник и Мак Кехта коней ускорили. И наши с Гелкой за ними поспешили.
   С одной стороны, все верно. Чем быстрее мы подальше от фактории окажемся, тем лучше. Но с другой – как же трясло меня с непривычки! Неужто за эти муки я кровью и по2том заработанные самоцветы отдал?
   Каждый шаг коня отдавался ударом мне, как бы это помягче выразиться, под седалище. Не успевал мой многострадальный зад вернуться, как его встречал следующий удар, кажется, вдвое сильнее предыдущего. И так раз за разом, шаг за шагом. От тряски все внутренности спутались в один клубок – не разберешь, где кишки, а где печенка. Зубы приходилось держать стиснутыми. чтоб не клацать, как с мороза. А земля рябила и смазывалась цветными пятнами перед трясущимися глазами.
   Да я лучше пешком! Хоть на край света! С любыми мешками на горбу! С любыми попутчиками! Желвак так Желвак. За счастье покажется. Лишь бы не на проклятой скотине. За что их люди любят? В песнях поют о конях – спутниках и соратниках воинов – едва ли не чаще, чем о любви к женщине.
   Я глянул на моих спутников.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Поделиться ссылкой на выделенное