Владислав Русанов.

Окаянный груз

(страница 6 из 29)

скачать книгу бесплатно

   Ендрек поднял голову. Природное любопытство взяло-таки верх над осторожностью. Появление надзирателя с факелом в руке сразу оживило скучающие ряды узников. Света стало больше – много ли его проникнет через зарешеченное окошко в тупиковом конце коридора? Оно ведь даже на окошко не похоже. Скорее бойница.
   Следом за охранником вошел высокий широкоплечий мужчина, с виду военный. Об этом неоспоримо свидетельствовали не только сабля на боку, волчья шапка с малиновым верхом и тремя петушиными перьями, добротный жупан темно-синего цвета с барашковой оторочкой, но и манера двигаться, держать голову, расправлять плечи. На ходу незнакомец теребил длинный, ниже подбородка, черный ус. Его щеку уродовал неровно заживший шрам – до самого левого виска. За ним шли еще двое военных. Скорее всего, порубежники. От городской стражи и тюремных надзирателей они отличались как кречеты от гусей. Один – помоложе. Невысокий, светлоусый, кривоногий. Про таких говорят – бочку оседлал. Ну, насчет бочки вилами по воде писано, а на коне, должно быть, действительно сподручнее. Второй – повыше ростом, немного сутулый, густобровый и скуластый.
   И чего это порубежникам в тюрьме могло бы понадобиться?
   Вояки остановились у двери. Так себе дверь. Калитка в заборе, если бы не тяжелый замок, ключом которому служил особым образом заточенный граненый стальной штырь в большой палец толщиной. Пружину замка нарочно сделали такой, чтобы усилие прикладывать на пределе возможного. Иначе умельцы среди заключенных живо подберут отмычку. А так – любая отмычка погнется или сломается.
   Замыкавший процессию надзиратель, кряхтя, засунул ключ в замочную скважину, поднатужился, так что вздулись жилы на висках, и отворил дверь. Нырнул внутрь:
   – Живо! Вставайте, лежебоки! Подъем! Живо!
   Криком и пинками ему удалось поднять всех узников и выстроить их в какое-то подобие ровной линии у стены. Мародеры, которым довелось стоять рядом с Губошлепом, брезгливо на него косились и норовили отодвинуться.
   Старший из порубежников кивнул и тоже вошел. Откашлялся:
   – Н-н-ну что, разбойники, мародеры и дезертиры, за виселицей скучаем?
   «Заика, что ли? – подумал Ендрек. – А как же он с командами управляется?»
   – Мо-мо-молчите? Правильно…
   Он засунул большие пальцы за вышитый кушак и, склонив голову, оценивающе окинул взглядом разномастную толпу узников. Коротко бросил в лицо надзирателю:
   – Сброд!
   Тот пожал плечами:
   – Что есть. Чай, не рекруты, а преступники.
   – Добро, – кивнул порубежник. – Ра-азберемся.
   Он пошел вдоль строя, рассматривая каждого, словно заморские диковины. На ходу он говорил и даже заикаться стал гораздо меньше.
   – Добро, уголовнички.
Я – Войцек Шпара, сотник п-порубежного реестрового войска Малых Прилужан. Мне нужны люди, готовые на все. Те, кто не страшится рук замарать…
   – Меченый, – шепнул соседу урядник Хмыз.
   – Да, я – Меченый. – Войцек Шпара дошел до конца строя, развернулся, двинулся обратно. – Мне понадобится беспрекословное послушание и беззаветная преданность великому гетману Малых Прилужан. Взамен каждый вступивший в мой отряд получит полное помилование, а после и щедрую награду. Что скажете?
   – А делать-то чего? – с недоверием произнес один из мародеров.
   – Не бойся. Более беззаконного, чем вы уже натворили, делать не заставлю.
   – А все-таки?
   Шпара сделал два быстрых шага и замер напротив говорившего:
   – На первый раз прощаю. Я смелых люблю, но наглых наказываю. Понял? – Ярко-синие глаза сотника хлестнули мародера, словно плетью, поперек лица.
   – Так точно! – вытянулся он в струнку, словно на плацу стоял.
   – Добро! За что здесь?
   – Дык… – Мародер замялся. – Свинью украли…
   – Ага! А хозяйку по голове, – вмешался надзиратель. Тот, что был с факелом.
   – Так не насмерть же, – виновато промямлил бывший солдат. – Легонько, чтоб не орала…
   – Кто ж знал, что она шляхтянка? – добавил второй из мародеров – курносый. Вздернутая верхняя губа открывала два крупных резца. За это он был удостоен прозвища – Заяц.
   – Ясно, – кивнул Шпара. – Все с вами ясно. Втроем мародерствовали?
   – А то?
   – Молодцы… Просто соколы. Встать вправо. – Он резко дернул головой, показывая, в какую именно сторону должны отойти заключенные.
   – Так. Ты… – Сотник замер напротив лесника. – За что?
   – А не хрен… – буркнул бородач.
   – Что «не хрен»? – не понял Войцек.
   – Бабе рот открывать не хрен.
   – Жену он прибил, – вновь пришел на помощь надзиратель. – Насмерть.
   – За что?
   – А вот говорит: «Не хрен рот открывать».
   – За что жену-то убил? – Сотник глянул в едва заметные из-под лохматых бровей заплывшие глазки лесника.
   – А не хрен.
   – Говорливый, а, Хватан? – обернулся Войцек к своему кривоногому спутнику.
   – Страсть, – согласился тот.
   – Орясина орясиной, – прибавил второй, скуластый.
   – Верно, Грай. Нам такой без надобности. Влево!
   – Так. Ты, молодой, за что?
   Ендрек не сразу сообразил, что сотник обратился к нему. Попытался ответить громко и задорно, но пересохшее от волнения горло не послушалось. Пришлось сперва откашляться.
   – За правду!
   – То есть?
   – Стишок крамольный пел на площади. – Охраннику, похоже, доставляло удовольствие показывать свою осведомленность. – Сам же нас благодарить должен. Не подоспей стражники, толпа его потоптала бы. А он нос воротит.
   – Да? – удивился Войцек. – А что за стишок? Расскажи.
   Ендрек замялся. На правой руке порубежника на темляке висела грозная с виду нагайка. А ну как не понравится стих?
   – Не бойся, – перехватил его взгляд сотник. – Я бью только за дело.
   Студиозус вновь откашлялся и, решив: «А, будь что будет», с чувством, с расстановкой прочитал:

     Свиту князя вельможного Януша
     От казны не оттащишь и за уши.
     Как деньжат ни копи,
     Шкур с кметей ни лупи,
     Все по ветру развеют пожалуй что!

   Закончив, дерзко, с вызовом глянул на сотника и, заметив краем глаза перехватывающую плеть ладонь, привычно отшатнулся, съеживаясь и прикрывая глаза локтем.
   Боль обожгла. Но не плечи и голову, как ожидал Ендрек, резанула острой вспышкой пониже спины. Хотя, если разобраться, не такой уж и острой. Можно сказать, погладил.
   – Это тебе за плохую рифму в последней строчке, – напевно, видно, для того, чтобы не заикаться, произнес порубежник. Помолчал чуть-чуть и добавил с горечью: – Как вам, молокососам столичным, объяснить, кто вас грудью прикрывает на границе? Чтоб вы, между прочим, спокойно жили и родительские деньжата прожигали.
   – Я не прожигаю! – вскинулся Ендрек. – Я образование получаю!
   – Да? Студиозус?
   – Я окончил три курса медицинского факультета в Руттердахе! По рекомендации самого пана Каспера Штюца, между прочим!
   – Вот так даже, да? – ощерился сотник. – Вот и сидел бы в Руттердахе! Оттуда ж видней, что тут в Прилужанах творится!
   – Не усидел я! – Ендрека, что называется, понесло. Он понимал, что сейчас обещанные стражниками десять плетей могут показаться за счастье, если осерчает суровый порубежник, но сдержаться уже не мог. – Когда на родине такое творится!
   – Какое «такое» творится? – свел брови к переносице Войцек. Хотел еще что-то сказать, но махнул рукой. – А, лешак с тобой, парень! Налево!
   Будущий лекарь вышел из строя и пристроился рядом с лесником. От бородача воняло почему-то псиной. Как ни странно, Ендреку этот запах показался приятным. Еще бы, после ночевок у бадьи с испражнениями…
   А Войцек Шпара уже допрашивал Хмыза:
   – За что здесь?
   Бывший урядник собрался с мыслями и основательно, как привык делать любое дело старый солдат, ответил:
   – Ротмистру в ухо дал.
   – Ротмистру? Из гусар, что ли, будешь?
   – Так точно. Крыковская хоругвь. Этой весной нас ближе к Ракитному перебросили.
   Войцек внимательно оглядел его. Да, настоящий гусар. Подстриженные в кружок наполовину поседелые волосы, золотое кольцо в левом ухе, усы не закручены, а вытянуты книзу и почти касаются ключиц.
   – Что ж ты, гусар, старших по чину бьешь? – почти сочувственно проговорил Шпара.
   – Псу под хвост таких старших по чину, – просто ответил Хмыз. – Без году неделя ротмистр, мамкино молоко на усах еще каплями, а туда же – учить.
   – На то он и ротмистр.
   – Да пусть он хоть трижды хорунжий будет. Я тридцать лет в седле. Он меня учить будет за конями ходить!
   – Может, и так, – покачал головой Меченый. – Все равно нельзя.
   – Так я от наказания и не бегу.
   – Это виселица, – несмело пробормотал надзиратель.
   – Знаю! – рыкнул на него Войцек. – Вправо!
   Прошло совсем немного времени, и возле Ендрека с лесником переминались с ноги на ногу все нищие во главе с Губошлепом, старательно стонущим и задирающим больную ногу. Остальные обитатели тюрьмы застыли в подобии строя у правой стены.
   Войцек Шпара медленно пересчитал их.
   – Шестнадцать. Да вас двое.
   – Разом – восемнадцать, – кивнул Хватан.
   – Двоих недостает до п-полных десятков, – заметил Войцек. Махнул рукой. – Эй, вы, двое! Сюда!
   Плеть указала на лесника и, Ендрек изумился, не поверив вначале собственным глазам, на него.
   – Что, д-два раза повторять надо? – нахмурился сотник.
   – Быстрее, остолопы! – подогнал их Хватан. – Раз в жизни, может, такой фарт…
   Они приблизились к Войцеку.
   – Ты хоть на коне усидишь? – поинтересовался порубежник, глядя снизу вверх на лохматого лесника.
   – Дык… Это…
   – Яснее можешь сказать?
   – Да.
   – Что «да»?
   – Дык… усижу.
   – А ты? – этот вопрос предназначался студиозусу.
   – Не знаю, – растерялся парень. – Приходилось, но недалеко…
   – Значит, н-научишься, коль приходилось. А нам лекарь не помешает. Дорога долгая, мало ли что.
   Ендрек кивнул, а сам уже подумывал дать деру, оказавшись на свободе. Как они втроем будут с полутора десятками управляться, стеречь? Может, и все так решили? Из тюрьмы выбраться – и врассыпную. Пускай порубежники погоняются.
   Но если у кого и были такие мысли, они мигом испарились при виде десятка реестровых с арбалетами на изготовку, поджидавших недавних арестантов на тюремном дворе. Коней им, понятное дело, тоже никто не дал. Просто сгрузили в телеги – хватило всего двух – и погнали коней неспешной рысцой куда-то на закат.
   Высоко поднявшееся солнце пригревало левую щеку.
   Пригород Берестянки стоял умытый белопенными садами.
   Цвела вишня.


   – Тьфу! Вот ученый малый, дрын мне в коленку! – возмущенно выкрикнул Хватан. – Все! Бросай саблю и иди отдыхать!
   Ендрек стоял перед укрепленным на дереве маленьким – локоть в поперечнике – круглым щитом, на котором жирной, смоляной черноты краской были намалеваны три полосы: две наискосок справа налево и слева направо, а третья – поперек горизонтально. Эти линии показывали направление шести основных ударов, отрабатываемых новичками. Хватан называл разрисованную мишень попросту – вертушкой, а сотник Войцек употребил мудреное слово – мулине. Вооруженный саблей боец рубил поочередно – справа налево вниз, слева направо вниз, справа налево вверх, а после с другого боку, тоже вверх, и последние два удара плоско по-над землей справа и слева. Как сказал командир, упражнение должно развивать подвижность кисти, чувство баланса и вообще дать бойцу обвыкнуться с оружием.
   Все бы хорошо, да вот получалось у Ендрека абы как, через пень-колоду. Вот и сейчас едва себя по ноге клинком не зацепил. То-то было бы смеху у опытных фехтовальщиков…
   Таких в отряде Войцека набралось немного. Сами порубежники, понятное дело. Трое мародеров из реестровых солдат. Те самые, что сперли свинью и едва не лишили жизни хозяйку, выбежавшую воспрепятствовать грабежу. Урядник Хмыз из гусарского полка. Конечно, в отряде Войцека его никто урядником не назначал, но пожилой обстоятельный вояка пользовался общим уважением, и к его мнению прислушивались. Трое шляхтичей из обнищавших родов, попавших в Берестянскую тюрьму из-за любви к горелке.
   Один из них – Юржик – пил не просыхая еще с Великодня. Вначале за свой счет, потом за счет друзей, потом начал продавать все, что нашлось под рукой. Пропил коня, седло с уздечкой, саблю, сапоги… В общем, все, вплоть до исподней рубахи. И ту пытался заложить измученному таким напором и целеустремленностью шинкарю, который от греха подальше и сдал его стражникам, заглянувшим на огонек, да и просто по-человечески промочить горло и согреться прохладной ночью.
   Двое других, тоже из мелкопоместных – про таких говорят: «От шляхетского звания лишь сабля и гонор», – пили-гуляли вместе. Что им с пьяных глаз померещилось, никто того никогда не узнает, но они начали крушить все вокруг. Неудачливый шинкарь, в чьем заведении приключилась свалка, потерпел немало убытку от молодецкой забавы. А стражникам пришлось оглушить буянов и доставить их в буцегарню. За решеткой паны Стадзик и Гредзик окончательно рассорились, ибо каждый винил в случившемся не себя, а напарника, и с той поры не разговаривали.
   Так и набралось знакомых с саблей половина на отряд. Немного, чего уж говорить.
   Вот и решил пан Войцек погонять новичков, натаскать с оружием, насколько можно. Чтоб хотя бы защититься могли и сами себя не покалечили, случись драка.
   Обычно в роли учителей выступали Хватан или Грай. А то и оба вместе. Шляхтичи до наставничества не унижались – не та закваска. Хвощу с тройкой мародеров дел хватало – им приходилось ухаживать за лошадьми и опять-таки учить тех, кому общение с конем оказалось в диковинку.
   Ендрек посещал и те и другие уроки. Поначалу казалось тяжело, а потом втянулся. Даже стало интересно. И азарт разобрал: да как это так, у других получается, а у меня нет? Должно получиться. Кровь из носу, а должно!
   – Давай, давай, не стой, парень. Других держишь! – Молодой порубежник звал медикуса «парнем», хотя сам был на пару лет младше. – Еще полгода, и можно кочергу доверить.
   Ендрек вздохнул и передал саблю Мироладу, невысокому круглощекому мужичку годов сорока, угодившему в кутузку по личному распоряжению берестянского полковника, пана Симона, за то, что поставил в полковые конюшни прелое сено. Счастье еще, коней не успели накормить, иначе могли заворот кишок получить, а то и вовсе пасть. Тогда, пожалуй, улыбчивому, говорливому торговцу не сносить головы. Пан полковник за коня мог запросто голыми руками задушить, а то и саблей по темечку приласкать. А так Миролад отделался испугом и теперь искупал вину в отряде Войцека. Неизвестно, был ли он и взаправду таким неприспособленным к жизни: кашу поручи варить – пригорит, дров рубить – трухлявое дерево, как нарочно, сыщет, за лошадьми ходить – охромеют в лучшем случае; или искусно притворялся, дабы избежать большинства работ в лагере, – но прозвание за свои нахлебнические наклонности получил однозначное: Мироед. На десятый день жизни в лесной глуши, где войско пана Шпары готовилось к выполнению поручения пана Симона, имени Миролад уже никто и не вспоминал. Мироед и Мироед. А он и не обижался. Откликался с удовольствием.
   Торговец принял из рук Ендрека саблю, сомкнул пальцы на рукояти.
   – Первая позиция! – скомандовал Хватан.
   Миролад встал к мишени в три четверти – левую ногу опер на всю стопу, а правую поставил на носок чуть впереди.
   Порубежник кивнул:
   – Ничего. Выучился. Еще б! За десять ден и кошку можно выучить рубиться, – и вдруг нахмурился. – Как пальцы держишь, чудо в перьях! Не лопата, чай! Большой палец не загибай, а вдоль спинки тяни! Да легче, легче, нежнее с сабелькой-то! Ты с ней нежно, а она тебе жизнь сохранит.
   Поставщик сена поправился, взял саблю свободнее, крутанул пару раз кистью, разминаясь.
   – О! Молодцом, дрын мне в коленку! – одобрил Хватан. – Может, толк и выйдет.
   Ободренный похвалой Миролад принялся за мулине, промазал мимо мишени и едва не упал, зацепившись ногой об ногу.
   – Тьфу ты ну ты! – махнул рукой порубежник. – Верно сказал – толк выйдет, а бестолочь на всю жизнь останется! Брось саблю, гад! Тебе с хворостиной еще упражняться…
   Миролад обиженно вздохнул и передал саблю следующему ученику, одноглазому, чубатому малому по кличке Глазик. Прозвище приклеилось потому, что сухой, узкоплечий мужичок, выглядевший гораздо старше своих двадцати семи лет, был одноглазым. О прошлом он вспоминать не любил, но дотошные болтуны все-таки вытянули еще в буцегарне, что Глазик промышлял кражей коней и крупной скотины, такой как коровы и волы. Как-то в молодости, на заре воровской школы, его вместе с наставником поймали кмети. Били страшно, всем селом. Наставника ухайдакали насмерть. Даром что тот отличался силищей не хуже деревенского бугая. Затоптали. Изломали все ребра, а те остряками попротыкивали легкие. С такими ранами не живут. А вот Глазик, легкий и жилистый, выжил. Окривел, долго отлеживался, но ведь выжил! А уцелевший глаз с той поры холил и лелеял. Иначе как ласковым «глазик мой» не называл. За это и кличку получил.
   У конокрада фехтовать получалось не в пример лучше, чем у медикуса и торговца. Хотя он бурчал, кривился, пытался доказать строгим учителям и всему миру, что ему это умение никогда в жизни не пригодится. «И вообще – жил столько лет без сабли, глядишь, еще столько же проживу».
   – Давай, Глазик! – подзадорил его Хватан. – Покажи недотепам!
   Конокрад легко провел несколько ударов точно по разметке мишени. Хмыкнул недовольно. Повторил.
   – Видите, дурни, как надо? – сверкнул зубами из-под пышных усов порубежник. – Учитесь. Хоть бы с палками упражнялись, что ли…
   Ендрек с Мироладом, не сговариваясь, вздохнули. Каждый молча взял в правую руку обструганную палку. Учиться так учиться. Тем паче что вопреки изначальному недовольству студиозусу-медику начинало нравиться управляться с холодной отточенной сталью. Нет, не убивать! Упаси Господи от отнятия человеческой жизни. Но чувство единения с оружием, виденным прежде разве что в чужих руках да на картинках, доставляло удовольствие.
   Слегка косой мужичонка по прозвищу Пиндюр из вольных кметей-землепашцев, задержанный за потасовку со стражниками на мосту из-за отказа платить подать за переезд, сплюнул на утоптанную землю, пожал плечами. Буркнул себе под нос:
   – Иль мине заняться нечем боле? Сдалась мине та штрыкалка…
   – Чего?
   Кметь вздрогнул, до сих пор не привыкнув, что Хватан, сказывалась привычка разведчика, слышит все. Ну или почти все.
   – Да я… Это… Ничо…
   – Я тебе дам «ничо». В сей момент пойдешь коней чистить!
   Пиндюр еще больше скосил глаза и забухтел под нос почти неразличимо. Лоснящийся, обгоревший на раннем летнем солнце нос недовольно морщился. Видно, ругался почем зря. Чистить лошадей он не любил еще больше, чем упражняться с саблей. Среди поселян вообще не в чести была привычка счищать пот и грязь с рабочих коней. На то и пословицы имелись во множестве: «Грязь – не сало, повисела и отстала», «То ж не грязь, а навоз. Высохнет – сам отвалится», «Больше вершка все едино не нарастет», «Грязь в холода согревает». Потому и воняли селянские лошадки немилосердно. Застарелым потом, прелым навозом и засохшей мочой. А здесь – ишь ты, поди ж ты – заставляли коней не только жесткой щеткой из свиной щетины натирать до блеску, чтоб шерстинка к шерстинке, но даже купать в недалекой речушке. Вот уж неслыханная трата драгоценного времени, пустой перевод сил. Он так и пытался раз заявить… Нет, не Войцеку Меченому – его побаивались, а Граю. Получил сперва по шее, а после приказ – семь вечеров подряд чистить и купать коней всего своего десятка. «Семь, – сказал Грай, – число, угодное Господу». И попробуй возрази. Раньше – так батоги грозили, а может быть, и каменоломни. Войцек же вытащил из тюрьмы, кормит, иногда даже пивом угощает. Опять же – не в духоте и смраде, а на свежем воздухе целый день.
   Пиндюр горестно покивал головой и умолк.
   Надо значит надо. Будем саблей махать, из арбалета стрелять, коней чистить… да мало ли что еще!
   Сегодня, к слову сказать, десяток Хватана упражнялся с оружием, а десяток Грая работал по хозяйству. Обычно так они и сменялись. Работали все. Даже шляхтичи. Да и то, не сильно-то они вельможными оказались, если задержать себя стражникам дали да не выкупились из тюрьмы за дюжину с небольшим дней.
   Отлынивал только лесник. Тот самый бородач, которого вместе с Ендреком взяли в отряд для ровного числа. Правда, он и отлынивал с умом. При пане сотнике особо не наглел. Выполнял порученную работу. Хотя ни шатко ни валко. Лишь бы день до вечера отбыть. С прочими командирами – а пан Войцек частенько уезжал по делам, оставляя вместо себя одного из помощников, – он церемонился меньше. Мог просто взять и напортачить так, что вдругорядь не поручат. Слава Господу, что лошадей ни разу не портил, с него бы сталось.
   Так вышло, что Войцек Шпара уехал вместе с Граем и паном Юржиком еще вчера утром. То ли за фуражом, то ли за провиантом. А может, и за распоряжениями от пана полковника из Берестянки, а может, и самого великого гетмана, пана Автуха Хмары. Теперь Хватан, сцепив зубы от злости, командовал фехтовальщиками, искоса поглядывая на валяющегося в холодке лесника. Верзила жевал травинку и блаженно щурился на проглядывающее сквозь резную дубовую листву солнышко. Хмыза, подошедшего с укорами – дескать, все трудятся, а ты прохлаждаешься, лежебока, так тебя и так, – он послал. Не далеко, но обидно. Пожилой гусар побелел, покраснел, снова побелел, но сдержался. Саблей, знамо дело, он распластал бы наглеца, как дворовый пес старую тряпку, – на мелкие кусочки. Но хвататься за саблю показалось Хмызу ниже собственного достоинства, а с кулаками на лесника кидаться – себе дороже. Убьет. Или, хуже того, покалечит. Он и жену-то убил, слегка зацепив по лбу кулаком. Поучить хотел по-простому, по-селянски.
   Вот и валялся силач в свое удовольствие. Щурился, как кот на сметану, лениво озирался на упражняющихся с оружием, на копошащихся по хозяйству.
   Хватан, замечая бездельника (а как его не заметить? – невелик лагерь, все как на ладошке), кривился, словно горсть неспелого крыжовника в рот закинул, но до поры до времени молчал…
   Глазик лихо крутил мулине.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Поделиться ссылкой на выделенное