Владислав Русанов.

Окаянный груз

(страница 4 из 29)

скачать книгу бесплатно

   – Я т-т-т-только в той стычке пятерых бойцов п-по-отерял, надежных, проверенных товарищей. Думал, не зря. Д-думал, службу королевству сослужу, измену преступную открою. Ан нет… Не ну-ну-нужна, выходит, наша служба. Зазря порубежники скачут, задницы об седла м-м-мозолят, руки-ноги м-морозят…
   – Войцек, перестань!
   – К-королевству нашему ва-ажнее, чтоб выговские шляхтичи слова худого про князя Януша и князя Чеслава не сказали. Чтоб была в королевстве тишь, гладь да Господня благодать. Вро-вроде как благодать. Снаружи. Как орешек лесной. Гладкий, ровный, скорлупка блестит, ну-у чистая яшма, а раскусил – трухи полон рот. Вот я уже вашей трухи, панове, наелся. Бла-агодарствую.
   – Да прекрати же ты, пан сотник! – взревел полковник, аж витражи задрожали, едва не вывалились. – Ноет, будто шляхтянка, которой муж платья нового к Великодню не справил!
   – Ну, прости, пан полковник. Не сдержался. Прости великодушно! – Войцек Шпара шутливо поклонился, дернул себя за ус, крякнул от боли. – Кого ж теперь на мое место?
   – А вот, пан Либоруш Пячкур… – Полковник полуразвернулся к изящному молчаливому шляхтичу.
   Тот склонил голову. В отличие от Войцекова, его поклон вышел сдержанным и церемонным. Любой придворный обзавидуется. Проговорил негромко:
   – Я сожалею, пан Войцек. Не мое решение. Не мне менять.
   Шпара окинул его внимательным оценивающим взглядом. Не годится абы кому, неизвестно в какие руки сотню отдавать. Попадется человек мягкий и бесхарактерный – распустит буйных, охочих до драк и воинской потехи порубежников. Попадется суровый и жесткий – сгнобит бойцов, с которыми ты уже сроднился не хуже, чем с братьями единокровными. Да что там с братьями! Пролитая вместе кровь да хлеб, разделенный на привале, они почище родных уз людей сближают.
   – Что-то ты, пан Либоруш, на истинного воина не похож. Щупловат. Куда тебе кончаром махать.
   На бледном лице Пячкура не отразилось ни возмущения, ни согласия. Да и вообще он никаких чувств не выказывал. Словно и не человек вовсе, а кукла фарфоровая. Только сказал тихонько:
   – Я понимаю твою обиду, пан Войцек. На твоем месте я бы с ума сходил. Пожалуй, уже подоконники грызть начал бы. А воин я или не воин – на южных рубежах поспрошать надо. Можно и наших – они не хотели меня отпускать, едва бунт не затеяли. А можно и кочевников, гаутов и аранков. Только мало кто из них, с моим десятком повстречавшись, обратно за Стрыпу ушел.
   – Говоришь т-ты гла-адко.
   Пан Либоруш блеснул глазами из-под густых бровей, но сдержался. Не ответил. Видно, наслышан был, скольких шляхтичей Войцек на поединки вызвал за насмешки над своей речью. На словах-то он запинался и давился, а вот с саблей не в пример вольнее обращался. Скажем прямо, пела сабелька в руках порубежника соловьем и мелькала легким мотыльком.
   – Тихо, Войцек, не лезь на рожон, – с нажимом проговорил полковник. – Назначение нового сотника не моих рук дело.
Гетманский приказ. Ты ж меня знаешь, я тебя словно сына родного…
   – То-то я и вижу, – угрюмо, но уже без прежнего азарта бросил Меченый. Вздохнул, перекатился с пятки на носок. – В-выходит, это теперь твой дом, пан Либоруш. Владей.
   – Можешь жить тут, сколько душа пожелает, – твердо проговорил новый сотник. – Я – человек холостой, бездетный. Сюда даже без денщика прибыл, авось среди местных найду.
   – Так и у меня семья не велика… – Войцек начал успокаиваться. Он слыл горячим, но отходчивым. – Побудьте тут, панове, я распоряжусь моим собираться. У Радовита переживу – дом через площадь. Да ты видал его, пан Либоруш. Красная черепица и ставни петухами расписаны.
   Пячкур открыл рот, чтобы возразить, но полковник незаметно дернул его за рукав – не лезь, мол, со своей добротой, только пуще обидишь.
   – Я быстро, – тряхнул чубом Войцек. – А после пойдем, сотню покажу. Представлю.
   Широко шагая, он вышел из горницы и плотно притворил за собой дверь.
   Пан Симон сокрушенно покачал головой:
   – Видишь, какой он, пан Либоруш.
   – Вижу, – отозвался шляхтич. – Чтоб его в друзьях иметь, я пять лет жизни не пожалею. Жаль, что он ко мне не очень…
   – Ладно, ничего, даст Господь, возведем пана Януша на престол, к себе заберу, в Берестянку. Хорунжим или наместником, на выбор. Добрый воин. Да ты садись, пан Либоруш, в ногах правды нет.
   Полковник, подавая пример, грузно опустился на лавку.
   Новый сотник помедлил. Шагнул к стене с оружием, легонько дотронулся ногтем до ножен старой сабли.
   – Хороша! Чудо как хороша! Сейчас таких не делают.
   – Это ему от отца досталась, – пояснил пан Симон. – А тому – от деда. Лет сто сабельке, не меньше.
   Либоруш развернулся на пятках, сбив вышитый «елочками» половик.
   – А что он про семью говорил? С женой, поди, живет, детишки… Годков-то пану Войцеку немало.
   – Тридцати нет еще. Не от годов, а от горя он поседел, – покачал головой полковник, потянулся, достал платок, снова полез вытирать взмокшую шею. – Нет у него жены. Была, да померла шесть лет назад. От родов померла. Дочка у пана Войцека осталась. Боженка. Ангел Господень, а не дитя. – И, предвосхищая дальнейшие расспросы, прибавил: – А кроме, никого у Войцека больше нет. Про резню у Ракитного слыхал, пан Либоруш?
   – Да так… Краем уха. Давно это было.
   – Верно. Давно. Тогда я сотником в Богорадовке был. Это сколько же весен минуло? Дай сосчитаю. Двадцать пять. Ровно двадцать пять. А его батька, пан Игнац, как раз в Ракитном. Тогда большой отряд рыцарей-волков Лугу перешел. С колдунами, должно быть. Но за это не ручаюсь. Сам не видел. Как так случилось, что город врасплох застали, ума не приложу. Зевнул, верно, пан Игнац. А может, и мороком каким вражьи чародеи разъезды заморочили. Битва была славная, о такой песни слагать можно. Остатки сотни, посеченные да окровавленные, в его доме защищались до последнего. Ну, понятно дело, и те из горожан, кто помочь реестровым не побоялся. Да только сила солому ломит: на каждого нашего по два рыцаря пришлось, не считая пешцов-кнехтов. Убили всех. Мы-то поспели с подмогой, да аж на другой день. И пан Игнац, и жена его, пани Людослава, там погибли. В куски их зейцльбержцы изрубили. Опознавали по одеже. Войцека малого – четырех лет тогда еще не сравнялось мальчонке – нянька спасла, Граджина. В погребе, за бочками с вином, схоронилась. Счастье, что из Зейцльберга находники были – пьянство у них не в чести. Налетели бы грозинчане, сыскали бы…
   – Невеселую историю ты мне рассказал, пан Симон. – Либоруш расправил сапогом половик, прошел через комнату. Присел на лавку.
   – Да уж, чего веселого? Эта Граджина и сейчас при нем. Дочку растит. А кроме них, и нет у Войцека никого. Ладно, чего там…
   Скрипнула дверь. На пороге возникла широкоплечая фигура Меченого. Он успел надеть темно-синий жупан и поверх перепоясаться перевязью.
   – Что, панове, пошли сотню смотреть? – почти весело произнес он, снимая со стены дедовскую саблю и цепляя ножны к перевязи.
   Молодые порубежники вежливо пропустили вперед пана Симона, а после Войцек с полупоклоном указал на дверь пану Либорушу. И едва слышно, чтоб полковник не разобрал, заметил:
   – Жалеть меня не вздумай, пан сотник. Не потерплю.
   Пячкур вспыхнул алым маком и, ничего не ответив, стремительно выскочил на лестницу.
 //-- * * * --// 
   В четырнадцатый день второго весеннего месяца пашня во всех храмах города Выгова звенели колокола. И в Святого Анджига Страстоприимца девятиглавом соборе, и на Щучьей горке в храме Жегожа Змиеборца, славном чудотворной иконой Господа, мироточащей и предсказывающей засухи и половодья, и в деревянной церквушке на взвозе, старейшей церкви в Великих Прилужанах. Служили литургии в монастыре Святой Лукаси Непорочной, что в двух верстах от Южных ворот столицы расположен, где собрались скромные черницы, известные по всей округе тончайшими рукоделиями, и в монастыре Святого Петрониуша Исцелителя, где монахами дан обет безмолвия и служения всем больным и страждущим, невзирая на происхождение и народность.
   Церковь и народ скорбели вместе, ибо в тот день объявлено было о кончине его величества Витенежа, короля Великих и Малых Прилужан, заступника Морян и владыки Грозинецкого княжества.
   Сам Богумил Годзелка, митрополит Выговский, патриарх Великих и Малых Прилужан, вышел к столпившемуся перед храмом Анджига Страстоприимца люду. На глазах прелата стояли слезы, когда он благословлял выговчан трехзубой веточкой, старой, корявой и засохшей, помнившей, согласно преданиям и записям в церковных книгах, прикосновение пальцев Господа, снизошедшего в последний раз на грешную землю. Кто знает, от чего плакал суровый старец, способный одним усилием воли подчинить хоругвь взбунтовавшихся драгун? От жалости к старому соратнику и, чего там греха таить, другу или от страха за грядущее своей земли, служению которой он посвятил всю жизнь?
   Посланники князей Руттердаха и Зейцльберга выразили искренние соболезнования от лица своих правителей, в знак траура они украсили круглые шляпы с узенькими полями не белыми, как обычно, а черными перьями цапли. Зареченский посланник плакал, не скрывая слез, и вымочил три платка. Одноглазый, покрытый шрамами, как старый бойцовый кобель, боярин Рыгораш из Угорья хранил суровое молчание, только стрелял из-под мохнатой брови в сторону прилужанского подскарбия пана Зджислава Куфара, будто ожидая подвоха. Грозинецкий князь Зьмитрок почтил выговский двор личным присутствием.
   После похорон и торжественной панихиды по его величеству гонцы помчались по всем концам королевства. В Уховецк и Хоров, в Тернов и Таращу. По городам и застянкам местным предводителям шляхты вменялось в обязанности провести малый Сеймик и выбрать по одному представителю-электору на каждую сотню благородных шляхтичей, с тем чтобы прибыл тот в Выгов не позднее начала серпня для участия в Посольской Избе великого Сейма.
   В народе, среди кметей и мещан, ремесленников и купцов, пошли разговоры о дурных знамениях, сопровождавших нынешнюю весну. В Хорове видели волка с человеческой головой, который не выл, как порядочному зверю положено, а пророчествовал неисчислимые беды, мор и глад. В Жулнах, стольном граде далекого Угорья, вился над крышами домов гигантский нетопырь – размах крыльев едва ли не две сажени, у всякого, кто его видел, кровь в жилах стыла. В Заречье водяницы и хукалки истоптали, бегаючи в хороводах, озимые посевы в трех десятках деревень, а косматые лесовики среди бела дня стали выходить на дорогу и вроде как желали что-то сказать проезжим людям, поделиться некой тайной, да только люди не расположены к беседам с дикой нечистью.
   А в самом Выгове и окрестностях видели, говорят, Смерть-Мару. Бродила по улицам, слепо закатив глаза, высокая – не всякий мужик в глаза ровно взглянет, – худая, словно месяц голодом морили, баба в поневе, расшитой на старинный манер узором из крестов с загнутыми кончиками, с белыми, не седыми почему-то, а именно белыми, бесцветными волосами, сбитыми в колтун, и с красным платком в сухой мосластой руке.
   Видели ее и в Уховецке, и в Заливанщине, и в далеких восточных Бехах.
   Страна замерла в предчувствии страшных, неведомых прежде бед.


   Пан Либоруш вдохнул полной грудью прохладный, свежий и резкий, как отменно выигравшийся квас, весенний воздух. Первая гроза, ознаменовавшая начало кветня, пронеслась над Богорадовкой, словно табун диких коней.
   Здесь, на севере Малых Прилужан, сотник почти не встречал этих мохногривых, свободолюбивых зверей, но когда он служил в порубежной крепостице в долине Стрыпы, на далеком юге, любил наблюдать за их стремительным, неудержимым бегом. Нет, что б ни говорили, а нет в скачке одомашненных, пускай красивых и благородных, умных и отлично выезженных коней той красоты и грации. Невзрачный, мышастый тарпан, летящий над выбеленным дождем, ветром и солнечным жаром степным ковылем, подобен птице. Темнокрылому, пестрогрудому соколу. Жаль, что тамошние кмети красоты животных не понимали или изо всех сил старались не замечать. Землепашцу от диких коней один убыток – то посев потравят, то копну сена, заготовленную на зиму, растеребят, то косяк кобыл уведут, покалечив едва не до смерти холеного домашнего жеребца. Случалось, и на телеги нападали. Прогоняли ошалевших с перепугу кметей, зубами рвали постромки, сбрасывали завертки с оглобель и угоняли кобылу в степь. За это сельчане платили им лютой ненавистью, изводили как только могли. Рыли ямы-ловушки, нанимали за большие деньги стрелков-охотников из кочевых племен, поджигали кое-где степь. Одного не могли не признать – если возвращалась в родную конюшню жеребая кобыла, угнанная некогда «дикарем», то жеребенок родится быстроногим, выносливым, хотя и злым. Землепашцу или чабану такой конь, понятное дело, без надобности, а вот порубежники охотно выкупали «помесков», как их называли на юге. И не жалели никогда.
   Вспомнив своего последнего «помеска» – темно-солового, горбоносого, с маленькими черными копытами, – пан Либоруш невольно улыбнулся. Славный конь, несмотря на непокорный нрав и болезненную гордость. В бою Соколик сражался наравне с хозяином. Мог вражьему скакуну в горло либо в холку вцепиться, а мог и седока за ногу наземь скинуть. Плохо, что пришлось оставить его в гарнизоне. Из пристыпских степей Пячкура забрал пан Януш, уховецкий князь, познакомившись с лихим наездником и фехтовальщиком полтора года назад, во время поездки в Таращу по делам дипломатическим. Пригласил сперва в Уховецк, в личную хоругвь. Не брать же дикого, злого жеребца в город? Да и не выжил бы Соколик, привычный к солнцу и простору, в душной уховецкой конюшне.
   В Уховецке пан Либоруш Пячкур прожил около года. Что называется – служим, не тужим. Нудные дежурства по княжескому дворцу, изредка пышные смотры, устраиваемые войскам великим гетманом, а в свободное время попойки с прочими гвардейцами да потасовки со шляхтичами из соседних полков. Почувствовав, что через пару лет такой жизни либо сопьется, либо начнет вызывать на поединки всех без разбору, чтобы заглушить щемящую тоску по настоящей службе, пан Либоруш пал князю в ноги, попросился в порубежники. А тут и скандал с богорадовским сотником паном Войцеком Шпарой подвернулся как нельзя более кстати.
   Две проходящие мимо девки – по виду служанки, спешащие по заданию строгой кухарки на городской привоз, – заулыбались молодому сотнику, сверкая жемчужными зубками. Хорошенькие. Наверняка из шляхтянок, только обедневшие. Сейчас таких разорившихся семейств в Малых Прилужанах с избытком. Всего и богатства, что красота панночек и доблесть панов. Пан Либоруш поклонился в ответ и подкрутил ус изящным движением, великолепно отработанным в северной столице. Служанки зарделись густым румянцем, захихикали, потом одна из них – повыше, с ямочкой на пухлой щеке – шепнула что-то на ухо второй, и они, ускорив шаги, смешались с толпой.
   То-то будет завтра разговоров!
   Богорадовка, как и любой меленький провинциальный городок – только и отличия от любого застянка, что полуторасаженная стена и гарнизон из сотни порубежников, – всегда кишел слухами, домыслами и досужими сплетнями. За неимением настоящих, волнующих ум и душу новостей, надо полагать.
   Ну и ладно! Хоть какое-то развлечение у народа.
   Пан Либоруш раскланялся со спешащим по своим делам старшим писарчуком городской управы по кличке Опенок. Надо думать, прозвище он получил за узенькие плечи с длинной немощной шейкой и лобастую голову, которую украшал обычно широким беретом-блином из некогда коричневого, а ныне выцветшего сукна.
   «Не забыть к войту заглянуть. Просто так, посидеть, поболтать ни о чем. Отношения ведь поддерживать надо», – подумал сотник.
   За раздумьями он сам не заметил, как достиг цели своей прогулки. Двухэтажного дома под красной черепицей с расписанными ставнями. Красный и белые петухи выпинались друг перед другом, как шляхтичи-дуэлянты. А может, наоборот, задиры-люди всегда напоминали Либорушу голенастых, бородатых петухов с остро отточенными шпорами?
   Сотник поискал глазами молоточек у двери. Поискал и не нашел. Запоздало вспомнил, что живет в далеком захолустье, где подобные церемонии не приняты и считаются даже где-то постыдными. Не в столицах, мол, обретаемся. По-простому надо, по-старому…
   Что ж, по-старому так по-старому. Пан Либоруш поднял кулак, намереваясь стукнуть как раз в середку двери, рядом с фигурно выпиленным в виде сердечка окошком-глазком.
   Поднять-то поднял, но ударить не успел.
   Дверь внезапно распахнулась, и на пороге возникла высокая – почти вровень с паном сотником, а может, чуточку и повыше – худая старуха с пустым ведром в руке. Возникла и замерла, вперившись в гостя суровым немигающим взглядом по-стариковски блеклых глаз.
   Пячкур поспешно опустил руку, поскольку со стороны его поза выглядела так, словно он намеревался дать старухе в лоб. Отступил на шаг, приветливо поздоровался:
   – Счастья и достатка да пошлет Господь сему дому!
   Старуха неторопливо смерила его придирчиво-подозрительным взглядом. Пожевала губами. За это время пан Либоруш успел разглядеть черную суконную юбку до пола, вязанную из темно-серой шерсти безрукавку и рубаху из небеленого полотна под ней. На голове у женщины плотно – ни единая прядь волос не выбилась – сидел синий очипок, поверху прихваченный черным платком.
   – Благодарю, пан, – наконец соизволила ответить старуха. – И тебе того же.
   «Однако многословная и приветливая», – мелькнуло в голове сотника, а вслух он сказал:
   – Здесь ли живет пан Войцек Шпара, прозванный Меченым?
   – Здесь, где ж еще? – ворчливо откликнулась сердитая бабка. Детей такими пугать, что в лес заманит и съест. – Входи, пан.
   Либоруш шагнул через порог и очутился сразу в просторной кухне. Полыхала чисто выбеленная печь, натопленная так, что с улицы жарко загорелись щеки порубежника. Он поморгал несколько мгновений, привыкая после яркого весеннего дня к полутьме помещения, и прежде услыхал тоненький детский голосок:
   – Ой, какой дядечка! А у моего папки тоже сабля есть! Длинная! Острая!
   А после увидел девочку лет шести от роду с двумя белокурыми косичками и огромными серыми глазищами. «Боженка, дочь Войцека Шпары», – догадался сотник.
   – Здравствуй, панночка! – со всей возможной серьезностью поклонился он. – Счастья тебе и здоровья!
   – Благодарствую, пан! – Боженка присела в реверансе, как заправская придворная дама. Прямо бал у великого гетмана. Вот только щедро присыпанный мукой передник, измаранные в тесте ладошки и даже кончик носа, оттененные учтивостью маленькой паненки, вызывали невольную улыбку.
   – Ступай, Божена, покличь пана Радовита! – повелительно произнесла старуха.
   – Сейчас, бабушка Граджина! – весело пискнула девочка, еще раз поклонилась Либорушу и вприпрыжку направилась ко второй двери.
   – Погоди, вельможная паненка! – воскликнул пан Пячкур. – Если будет такая возможность, то и пана Войцека Шпару пригласи.
   Девочка стрельнула в пана Пячкура глазенками и убежала. Зато Граджина сердито одернула юбку и спросила твердо, будто королевский допросник:
   – А на что это тебе, пан, наш пан Войцек понадобился?
   – Письмо у меня к нему, – Либоруш отвечал без утайки. Да и кто рискнул бы запираться на таком суровом допросе? – От пана полковника, из Берестянки.
   Старая нянька хмыкнула, словно сомневаясь в правдивости собеседника. Потом кивнула.
   – Вспомнил пан Симон. Поздно не было бы! – Она махнула рукой. – Ладно. Жди, пан, а я пойду по воду.
   Граджина подхватила жилистой рукой ведро и вышла на улицу. Глядя на ее уверенную походку и размашистые движения рук, Либорушу невольно захотелось поверить, что она не только вытащила маленького Войцека Шпару из кишащего обозленными зейцльбержцами Ракитного, но и положила половину рыцарей-волков, вздумавших покуситься на жизнь ее воспитанника.
   Дверь захлопнулась.
   Пан сотник остался один на один с третьей женщиной, не проронившей до сих пор ни единого слова. Теперь он с интересом и самомнением, воспитанным в шумном и веселом Уховецке, принялся ее рассматривать. Молодка – лет двадцати пяти, не больше – продолжала заголенными по локоть руками разминать здоровенную лепешку теста. По разнице в цвете кожи между тыльной стороной кисти и предплечьем Либоруш безошибочно распознал кметку. Деревенский загар. Шляхтянке, как ни старайся, такой не подделать. Да и к чему? Порубежник едва не рассмеялся. Ну разве что волей счастливого провидения какая-нибудь поселянка станет королевой и введет в моду загорелые кисти, лицо и шею… Так это еще более сказкой отдает, чем сама возможность для девки из черного сословия выбиться в знать.
   Скорее всего, это и была та самая Надейка, невестка какого-то Гмыри, чей хутор сжег дотла Мржек Сякера во время своего последнего набега на правобережную землю.
   Кстати, с той поры он как в воду канул. Странное дело, не похоже, чтоб опальный чародей забоялся порубежников или успокоил наконец-то жажду мести. Может, приказ Зьмитрока, князя Грозинецкого? Мог ведь сказать – не лезь пока, не обозляй супротив грозинчан край Прилужанский, погоди до элекции.
   Молодка месила тесто не поднимая глаз. Из-под черного, как и у няньки, платка выбилась тонкая прядка светло-русых волос. Тень от густых ресниц падала на щеки. Если бы не мужицкое происхождение, Надейку можно было бы назвать красавицей. По крайней мере, многие паненки дорогого дали бы за столь правильные очертания носа и полных губ. Несколько веснушек на скулах под самыми глазами портили впечатление, равно как и свидетельствующий о постоянном труде под открытым небом загар.
   Сотник хотел вначале что-то сказать, поздороваться, но потом вспомнил, что баба все равно ответить не сможет – онемела от пережитого горя и ужаса, – и смолчал.
   Погнав по кухне ветер, отворилась дверь.
   Вошел Радовит. Высокий, рыжебородый, обросший жирком, несмотря на молодой возраст, чародей.
   – Мое почтение пану сотнику! – учтиво поклонился он.
   – Помогай Господи тебе, Радовит, – отозвался пан Либоруш.
   – Прошу наверх, в мою комнату, – посторонился в дверях чародей. – Пан Войцек сейчас тоже поднимется. Он упражняется на заднем дворе, Боженка побежала позвать.
   Они поднялись на второй этаж. По площади, как и обычно в прилужанских городах, он был заметно больше первого. Если внизу помещались лишь кухня, людская да махонькая – два на два шага – кладовка, то на втором имелась гостиная и целых три спальни, одну из которых Радовит задействовал под кабинет.
   – Проходи, пан сотник, проходи. И то сказать, скоро месяц, как вместе служим, а ни разу ты у меня в гостях не был, – добродушно бормотал чародей. – Присаживайся в кресло.
   Либоруш с любопытством огляделся. Признаться честно, он ни разу еще не был в гостях у чародея. В южном гарнизоне служил урядником – не по чину к волшебникам забегать. Ну разве что в переднюю, с донесением. В Уховецке тоже как-то не сложилось. Вообще-то князь Януш не сильно чародеев жаловал. При дворе и было-то реестровых, что предсказатель погоды да лозоходец из Руттердаха, приезжий. Да и они, скорее всего, особой силой не обладали, больше на науки полагались. Ни первый, ни второй не смогли бы, пожалуй, и камина разжечь при помощи чародейства.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29

Поделиться ссылкой на выделенное