Владимир Руга.

Гибель «Демократии»

(страница 7 из 21)

скачать книгу бесплатно

   Он вышел, а минут через десять в дверь постучали. Петр, выглянувший в коридор, обнаружил там двух матросов. Один из них, по фамилии Евченко – коренастый, со смуглым, словно вырубленным из куска горной породы, лицом, поступил в распоряжение Шувалова. Другой, разбитной парень со щегольски закрученными усиками, достался Жохову. Ожидая посыльных, офицеры успели не только распределить между собой список лиц, с которыми предстояло побеседовать, но и обсудить визит поручика на телеграф. В итоге было решено найти Москвича (так окрестили фигуранта), чтобы лучше к нему присмотреться. Уж больно подозрительным на фоне произошедших событий выглядел текст отправленной им телеграммы. Опыт недавней войны показал, что вражеская агентура успешно передавала собранную информацию, маскируя ее под коммерческую переписку. Особенно активно немецкие шпионы пользовались телеграфом в начальный период войны, когда сообщали о ходе мобилизации. Органы контрразведки и жандармерии оказались не в состоянии выявить шпионские послания в бесчисленном множестве депеш, а тем более раскрыть их истинный смысл.
   Находясь под громадным впечатлением от близкого знакомства с боевым кораблем, Шувалов с некоторой робостью начал допрос первого по списку офицера – командира четвертой башни мичмана Каткова. Но уже скоро уважительное, на грани пиетета отношение к морякам, начало сменяться чувством раздражения, Мичман держался с явной неприязнью, на вопросы отвечал неохотно, сухо и предельно сжато. Лед отчуждения не смогло растопить даже всплывшее в разговоре обстоятельство, что Петр хорошо знал московских родственников Каткова, бывал у них запросто, считаясь другом дома.
   Немного иначе держался следующий собеседник, носивший литературную фамилию Панаев. Он охотно беседовал на любые отвлеченные темы, стараясь всячески выразить свою приязнь поручику. Однако едва разговор касался поездки офицеров «Воли» на «Демократию», он становился немногословен. По его утверждению, целью визита было совместное музицирование, что уставом не возбранялось, а командованием рассматривалось положительно. Да и матросы начинали понемногу проявлять неподдельный интерес к концертам классической музыки, которые вечерами звучали на юте линкора («Знаете ли, поручик, эдакое приобщение народа к культуре»). Что же касается подозрительных обстоятельств, которые могли бы указать на приближение катастрофы, то таковые им не были замечены.
   Терпеливо внимая пространным речам Панаева, Петр не заметил, как пролетело время. Мичман вдруг прервался на полуслове и объявил, что ему необходимо успеть переодеться к обеду, после чего исчез. Спохватившись, Шувалов тоже, начал собираться: привел в порядок бумаги на столе, тщательно запомнил их расположение. Блокнот с рабочими записями положил в карман френча. Выйдя в коридор, дождался, пока писарь запрет дверь, и, поторапливая Евченко, устремился в кают-компанию.


   Убранство кают-компании «Воли» поразило Петра своей роскошью.
Чувствуя некоторое смущение, он подошел к офицерам, которые в ожидании приглашения к обеду сгрудились в центре кают-компании. После взаимного представления Храбро-Василевский как хозяин кают-компании предложил всем занять свои места. По его настоянию гости сели рядом с ним. Судовой священник отец Иринарх – пожилой человек, с добрым взглядом праведника, философски относящегося к окружавшим его грешникам, благословил трапезу. Шувалов заметил, что серьезно к молитве отнеслись всего трое-четверо из присутствовавших, включая старшего офицера, перекрестившегося на католический манер. Остальные стояли равнодушно, а молодые мичманы в конце стола и вовсе кривили губы в усмешке. Наконец все сели, принялись наполнять рюмки, передавая друг другу графинчики, накладывать в тарелки закуски. Вслед за старшим офицером выпили без тоста, но дружно. За столом потек неторопливый разговор на вполне безобидную тему – предстоящие гастроли Шаляпина.
   Минный офицер линкора лейтенант Игнатьев припомнил благотворительный концерт в пользу раненых, устроенный великим артистом в Севастополе в июне 1917 года. Шаляпин несколько дней подряд ездил по кораблям эскадры, отбирая лучших певцов, без устали проводил репетиции сводного хора. Успех выступления был огромным. Федор Иванович появился на сцене в матросской форме, с красным флагом в руке и исполнил «Песню свободы» собственного сочинения. Публика рукоплескала, неистово требовала спеть на бис.
   – А затем эти певцы свободы принялись хватать офицеров и убивать, как собак, – со злостью перебил вдруг рассказчика мичман Катков.
   Повисла неловкая пауза. Храбро-Василевский пристально взглянул на молодого офицера, и тот сразу сник, уткнувшись взглядом в стол. Ситуация разрядилась появлением вестовых, которые внесли супницы с борщом. Пока они разносили тарелки, дразня молодежь в дальнем конце стола чудесным ароматом, разговор понемногу возобновился.
   Теперь предметом обсуждения стала новая программа развития флота, и на ее фоне слух о предстоящей закупке в Германии большого парусного судна. По плану Морского министерства оно должно было заменить отплававший свой век учебный корабль «Дальний», Новый парусник позволил бы готовить к флотской службе в длительных, может, даже кругосветных, плаваниях гардемаринов Морского корпуса и будущих боцманов. Раньше именно так было поставлено дело, но после русско-японской войны из-за финансовых трудностей пришлось отказаться от дальних походов. Немедленно возник спор: нужно ли в век железа и пара тратить деньги на такой анахронизм, как парусная практика. Механики яростно доказывали, что технический прогресс вынес окончательный приговор старому флоту еще в Крымскую войну. Их оппоненты – строевые офицеры – упорно стояли на своем: настоящий морской характер закаляется в борьбе со стихией, а лучшие условия для этого существуют на парусном корабле. Спор не смогла прервать даже подача второго блюда – нежнейшей свиной отбивной.
   – Монтекки и Капулетти, – усмехнулся Храбро-Василевский, заметив, как Петр пытается вникнуть в суть полемики. – Вечные противники: машинное отделение – «низы» и «верхи» – командный мостик. Готовы схлестнуться по любому поводу.
   Однако улыбка застыла у него на губах, когда один из спорщиков в запале произнес: «Наверняка ваши демократы хорошо погреют руки на этом заказе». Грозно сдвинув брови, старший офицер произнес с нажимом:
   – Эдуард Оттович! Сейчас подадут мороженое. Настоятельно рекомендую отведать – очень освежает.
   В ответ на эти слова остроносый блондин повернул голову, недоуменно посмотрел на старшего офицера; подумав, кивнул, давая понять, что принял замечание к сведению. Потом скользнул взглядом по контрразведчикам, на мгновение встретился глазами с Петром. Поручик всегда скептически относился к теории животного магнетизма, но тут ему показалось, что между ним и этим моряком («Вспомнил! Он мне представился как лейтенант Мирбах») установилась связь – нечто вроде месмерической. Непонятно отчего промелькнула мысль: «После обеда лейтенант подойдет и заведет со мной разговор». Прогоняя наваждение, Шувалов слегка мотнул головой, взял стакан с водой, сделал несколько глотков. Когда он снова взглянул на Мирбаха, тот уже был занят своей отбивной, попутно ведя негромкую беседу с сидевшим напротив корабельным доктором.
   После обеда Владимир Иосифович взял под руку Жохова и повел его в дальний угол кают-компании, где стояли два кресла. Неподалеку от них за шахматным столиком устроились старший механик и штурман. Остальные моряки расположились на диванах, курильщики защелкали портсигарами. Мичман Катков сел за рояль, полистав ноты, с чувством заиграл прелюд Шопена. Желая лучше рассмотреть картины, Шувалов остановился перед «Синопским боем».
   – Не правда ли, прекрасная живопись, – услышал он за спиной голос Мирбаха. – Жаль, в наше время нет маринистов, которые смогли бы с таким же мастерством воспеть броненосный флот. К тому же правдиво изобразить бой современных кораблей все равно не получится даже у самого гениального художника.
   – Почему же? – спросил Петр, поворачиваясь к собеседнику.
   – Да потому, что сражающиеся корабли на этой картине занимают всю площадь полотна – это вполне соответствует исторической правде. Общеизвестно, по приказу Нахимова огонь открывался с дистанции пистолетного выстрела, практически вплотную. Наш линкор будет осыпать снарядами противника, находящегося за линией горизонта. Что в таком случае прикажете нарисовать на картине – эскадру, стреляющую в белый свет? Любому зрителю, далекому от морского дела, глядеть на такое будет скучно. Значит, для полноты композиции придется изобразить поблизости вражеские корабли, палящие в ответ, а это уже будет ложь. Настоящий художник либо служит истине, либо скатывается до картинок, годных лишь для украшения папиросных коробок.
   – Да, Эдуард Оттович, вы меня убедили, – задумчиво сказал Петр. – Теперь я вижу, что батальная живопись, в особенности морская – дело весьма сложное. Будь я мистиком, после ваших слов обязательно бы решил, что гибель Верещагина на броненосце «Петропавловск» была не случайной. Само провидение не допустило его к созданию картин на морские темы.
   – Зато в тот день господь уберег великого князя Кирилла Владимировича. Даже адмирал Макаров погиб, а он спасся. Несомненно, это был знак свыше, означавший, что ему отведено иное предназначение, чем просто служба на флоте.
   – Вы имеете в виду шествование с красным бантом на груди? – не удержался поручик от шпильки. – Когда для присяги Временному правительству он привел к Таврическому дворцу матросов гвардейского экипажа?
   – А вы это сами видели? – внезапно озлобившись, спросил Мирбах.
   – Нет, что вы. – Шувалов слегка опешил. – Я тогда лежал в госпитале и только из газет…
   – В том-то и дело, – прервал его лейтенант, – что вы поверили в небылицы, распространенные продажной еврейской прессой. Помните, сколько в те дни было напечатано лжи про царскую семью? Одни только намеки на связь грязного мужика Распутина с императрицей чего стоили!.. Так и великий князь Владимир Кириллович был оболган. А ведь все дело в том, что он носил английский орден на красной розетке, который был принят за красный бант!
   Моряк говорил с таким убеждением, что любой слушатель на месте Петра безоговорочно поверил бы ему. Однако фанатичный монархист не знал, что его собеседник сравнительно недавно держал в руках собственноручное письмо Кирилла Владимировича, адресованное другим членам императорской фамилии. В нем великий князь оправдывал ношение красного банта (sic!) стремлением спасти династию Романовых путем демонстрации лояльности к Государственной Думе. Помня о задаче, поставленной ему Жоховым, контрразведчик постарался всем своим видом показать, что полностью сочувствует взглядам нового знакомого. Чтобы поддержать разговор на нужную тему, он, стараясь выглядеть искренним, сказал:
   – Наверно, и здесь вы правы. Во главе России должен стоять человек, сочетающий в себе демократические взгляды и легитимное право на власть. В последнее время я стал задумываться об этом все чаще и чаще. Ведь если судить по правде, то представители демократии сначала тратят огромные усилия, чтобы добиться власти, а затем на ее удержание. Поэтому получается, что реально управляют страной как бы между делом, походя. Монарху власть принадлежит от рождения, поэтому он все силы отдает заботам о благе подданных. Недаром Руссо считал идеальной формой правления просвещенный абсолютизм.
   Пока Петр говорил. Мирбах смотрел на него не мигая. Затем губы лейтенанта растянулись в полуулыбке. Он бросил быстрый взгляд на старшего офицера, увлеченного беседой со старым товарищем, приблизился к поручику, тихо, но отчетливо проговорил:
   – Я рад, что не ошибся в вас. Если вы действительно хотите послужить благу России, приходите вечером в Морское собрание. Там мы сможем без помех продолжить этот разговор. Итак, до вечера.
   Моряк слегка кивнул и неспешно покинул кают-компанию. Шувалов, размышляя о том, удачно ли ему удалось сыграть роль монархиста, направился к дивану, где после ухода нескольких офицеров появились свободные места. Едва поручик сел, его вниманием попытался завладеть корабельный доктор титулярный советник Шошин – тучный мужчина в летах с наголо бритой мясистой головой. Без всяких предисловий он принялся излагать свои соображения о целебных свойствах крымских грязей при лечении практически всех болезней.
   – Скажите, Максим Фролович, – спросил Шувалов. – Вы оказывали медицинскую помощь пострадавшим при взрыве «Демократии»?
   – Каким пострадавшим? – не сразу понял врач. – Ах, этим! Как же, пришлось повозиться… Четверо с переломами и сильными ушибами, более двух десятков с ожогами. Извел на них весь свой запас грязи. Вот увидите, они поправятся быстрее тех, кому пораженные места обработали обычным способом.
   – Кто-нибудь из них говорил о том, что произошло на линкоре? Отчего случился взрыв?
   – Да что вы, поручик! – всплеснул руками Шошин. – Они просто стонали от боли, а один матерился большим загибом так, что пришлось на него прикрикнуть. Видите ли, сильно переживал: буквально накануне ему выдали новую пару ботинок, но правый соскочил с ноги и потерялся в суматохе. Другой громко бредил, пока на забылся от укола морфия. Даже его фамилию не удалось выяснить; пришлось в журнал приема записать лишь номер, которым была у него помечена форменка. Вот он, пожалуй, не жилец – слишком сильно обожжен. Говорили, что его подобрали недалеко от места взрыва.
   – Все-таки, доктор, постарайтесь вспомнить слова того матроса, – на всякий случай проявил Шувалов настойчивость.
   – Ну, право же, ерунда, – бормотал Максим Фролович, морща лоб. – Он все время твердил примерно следующее: «Передайте Железняку – нас обманули».
   Петр поблагодарил доктора. «Через тридцать минут закончится свято чтимый на флоте «адмиральский час» – время послеобеденного отдыха, – вспомнил поручик наставления Жохова по поводу распорядка дня. – Матросы под надзором кондукторов и офицеров приступят к работам. Только тогда я смогу продолжить расспросы, хотя от господ, ездивших на «Демократию» «музицировать», вряд ли узнаю что-нибудь путное. Вот насчет Железняка надо посоветоваться с Алексеем Николаевичем, но как это сделать? Шептаться на глазах у всех неудобно…»
   Дождавшись, когда они останутся одни, Шувалов попросил капитан-лейтенанта отыскать в боцманской команде тех, кто переносил обожженного матроса, и допросить их самым тщательным образом. Свой интерес к Железняку он пообещал объяснить позже, в штабе.


   – Нет, Петр Андреевич, я не разделяю вашего пессимизма, – благодушно сказал Жохов.
   Они недавно вернулись в штаб, и теперь поручик, подводя итоги посещения «Воли», сожалел о времени, потраченном впустую. Для него вторая половина дня на линкоре прошла под знаком скуки. На протяжении двух с половиной часов Петр терпеливо записывал показания офицеров, которые в один голос твердили: на «Демократии» ничего, предвещавшего трагедию, не заметили и могут только гадать о причинах гибели линкора. Что же касается впечатлений от знакомства с возможными участниками заговора, то практически все, с кем он беседовал, на его взгляд, вели себя подозрительно.
   Жохов, напротив, оказался чрезвычайно доволен поездкой, поскольку считал, что им удалось достичь главной цели – офицеры сами сделали первые шаги для сближения с поручиком. Оставалось немного выждать и отправляться в Морское собрание. Тем более что при расставании на Графской пристани Мирбах подтвердил приглашение – с «Воли» они возвращались одним катером вместе с линкоровскими офицерами, съезжавшими на берег.
   Кроме того, благодаря помощи кондуктора Угрюмова мне удалось разговорить нескольких матросов. Оказывается, господин Али Челендар искал знакомства на эскадре не со всеми подряд. В первую очередь его интересовали комендоры. Вы понимаете, что это означает?
   – Ему нужны были матросы-артиллеристы, имевшие доступ в погреба с боезапасом, – похолодел Петр от страшной догадки.
   – Именно! Есть еще любопытный момент. В разговорах наш турок неоднократно упоминал какого-то Железняка. Выглядело это как проверка реакции слушателей – знают ли они данное лицо. Кстати, вы мне обещали поведать об этом господине. К тому же санитары-носильщики подтвердили – матрос с «Демократии» действительно назвал в бреду эту фамилию.
   – Это не фамилия, а прозвище, – поправил Шувалов начальника. – Бывший матрос Анатолий Железняков является одним из руководителей организации анархистов подполья. Комитет общественной безопасности давно, но пока безуспешно гоняется за ним по всей России.
   – Черт бы его побрал! – в сердцах грохнул кулаком по столу капитан-лейтенант. – Снова политика всплывает. То монархисты, будь они неладны, теперь анархисты объявились на наши головы.
   – Не расстраивайтесь вы так, Алексей Васильевич, – принялся успокаивать его поручик. – Это же азы разведывательного ремесла – использование в своих целях членов радикальных политических группировок. Зато мы сможем разрабатывать их в полном соответствии с инструкцией Главного управления, поскольку налицо связь с вражескими шпионами.
   – Да, вы правы, – согласился капитан-лейтенант, заметно успокоившись. – Что же касается подозрительных моментов в поведении офицеров «Воли», то здесь я не стал бы спешить с выводами. Вот вы среди прочих упомянули мичмана Каткова. А известно вам, что он в августе семнадцатого года потерял единственного брата?.. Генерального штаба подполковник Катков, надеясь повидать семью, на один день вырвался с фронта в Севастополь. Когда он ехал на извозчике с вокзала, его схватили матросы, после чего расстреляли заодно с флотскими офицерами… Возможно, что у других тоже есть свой счет к революции и к порожденному ею демократическому строю, который даровал амнистию всем убийцам по политическим мотивам. Но это не означает поголовное участие в монархическом заговоре всех, кто пережил горе.
   Второй раз за день Петр почувствовал себя неловко. Снова, как и в разговоре с Мирбахом, он получил напоминание, что не обладает полным правом судить этих людей. Революция подобно сказочному дракону опалила их своим огненным дыханием, а его волею случая обошла стороной.
   Взглянув на часы, капитан-лейтенант собрался было напомнить поручику, что пора идти на встречу с Мирбахом, но тут дверь распахнулась и в кабинет вошел Храбро-Василевский. Лицо его было таким мрачным, что, вставая согласно уставу, поручик внутренне содрогнулся, представив себя на месте виновника плохого настроения старшего офицера «Воли».
   Не говоря ни слова, капитан 2 ранга подошел к столу, осторожно положил на него бумажный сверток, который держал в руках, резким жестом откинул края бумаги. Всеобщему обозрению предстала старая, в пятнах масла бескозырка без ленточки. В ней, поблескивая боками, лежали три медных цилиндра размером немного более сигары «Cabannas». На одном конце каждого из них отчетливо виднелось кольцо с рифленой накаткой, на другом – ряд небольших отверстий.
   – Случайно вы не это искали, господа? – спросил Храбро-Василевский, с отвращением глядя на «сигары».
   Жохов задумчиво взял один цилиндрик, взвесил его на ладони, достав линейку, смерил длину и диаметр. Затем поднял глаза на старшего офицера и спокойным голосом произнес:
   – Вольдемар, ты принес зажигательные приборы замедленного действия. Во время войны такими штуками немецкие и австрийские агенты производили поджоги. Может, поведаешь, откуда они у тебя?


   Храбро-Василевский стоял набычившись, и было отчетливо видно, как на его скулах ходили желваки.
   – У меня тоже есть к тебе вопрос, Алексей, – сказал он с трудом, будто проталкивая слова сквозь зубы. – Почему после ухода твоего соратника в строевой канцелярии нашлись эти предметы, явно не похожие на письменные принадлежности?
   – Иными словами, нас с вами, Петр Андреевич, подозревают в провокации, – задумчиво проговорил Жохов. Затем, уже обращаясь к старшему офицеру «Воли», предложил: – Чаю с нами выпьешь?
   – Лучше коньяку, – буркнул тот.
   Помедлив, капитан 2 ранга снял фуражку, подсел к столу.
   Пока Жохов отбивал с горлышка сургуч, вытаскивал пробку, разливал коньяк по стаканам, Владимир Иосифович сидел с отрешенным видом. Получив свою порцию, поглядел в лицо начальнику контрразведки, встретился глазами с Шуваловым, потом примиряюще произнес:
   – Кого господь хочет наказать, того лишает разума. Не держите на меня зла, господа!
   – За торжество разума! – отсалютовал стаканом Жохов.
   – Placeat diis! – завершил Петр традиционным студенческим тостом. На всякий случай перевел с латыни: – Да будет угодно богам!
   Офицеры выпили, одновременно потянулись к блюдечку с ломтиками лимона. Так закусывать коньяк, по утверждению журнала «Сатирикон», придумал Николай Второй. В номере, посвященном годовщине падения монархии, анонимный фельетонист писал, что для России это было единственно полезное деяние бывшего царя.
   – Ну как, полегчало? – поинтересовался Алексей Васильевич у гостя. – Тогда рассказывай все – от начала до конца.
   – Особо рассказывать нечего, – начал Храбро-Василевский. – Один из писарей принес. У них там, в канцелярии, есть рундук, где хранится ведро и ветошь для приборки. Он ведро вытащил, а в нем вместе с бескозыркой лежали эти, как ты говоришь, приборы – четыре штуки. Писарь-дубина взял один, да покрутил колечко, внутри что-то щелкнуло. Примерно через минуту из отверстий огонь показался; цилиндрик у него в руках так раскалился, что не удержать. Он выронил – к счастью, прямо в ведро; схватил его и бегом наверх, чтобы выкинуть за борт.
   – Неужели выбросил? – огорчился Жохов.
   – Вместе с ведром, – подтвердил Храбро-Василевский. – Говорил, только пшикнуло в воде, как от раскаленного уголька. Сей цирковой фокус увидел мичман Пагануццы. Он этого дурака за шиворот и вместе с находкой ко мне. Я Нелидову доложил…
   – Берусь предсказать последствия твоего доклада, – прервал Алексей Васильевич наступившую было паузу. – Будучи натурой чувствительной, Бонапартий пришел в сильное волнение, сочтя обнаруженные предметы доказательством нечестной игры со стороны контрразведки. Он был так убедителен в своем страстном монологе, что заразил безумием старшего офицера. Тот воспылал жаждой мести и помчался в штаб требовать сатисфакции. Правда, напоследок командир корабля выразил одно пожелание. Какое, Вольдемар?
   – Тебе, Свистун, наверно, сам черт с кораблей семафоры шлет, если ты заранее все знаешь, – пошутил старший офицер. – А если серьезно, то действительно есть просьба Нелидова. По зрелом размышлении, я к ней тоже присоединяюсь…
   – Стоп! – перебил начальник контрразведки. – Давай я попробую угадать суть этой просьбы. Господин без пяти минут адмирал попросил тебя передать в наше ведомство рапорт о случившемся. Попутно ты должен уговорить меня упрятать сию бумагу под сукно, чтобы высокие инстанции пребывали в неведении как минимум до отъезда президента. А лучше – до окончания работы комиссии из Петрограда. Таким образом, вся ответственность за сокрытие факта, который свидетельствует о подготовке диверсии на «Воле», ложится на вашего покорного слугу. При этом командование линкора сохраняет свои мундиры в девственной чистоте.
   – Бывают же случаи, когда интересы следствия требуют какое-то время держать все в глубочайшем секрете, – заметил Храбро-Василевский, как бы разговаривая сам с собой.
   – Позвольте, господа! – не удержался Шувалов. – Существует же правило, согласно которому о происшествиях такого рода следует немедленно извещать Главное разведывательное управление Генерального штаба.
   – И ты, Брут, – вздохнул Владимир
   Иосифович и принялся наливать по второй.
   – Наш юный друг со свойственной ему прямотой хочет сказать, что выполнение вашей просьбы потребует взамен серьезных ответных услуг, – не скрывая иронии, сказал Жохов. – Ты готов?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное