Владимир Руга.

Гибель «Демократии»

(страница 2 из 21)

скачать книгу бесплатно

   Все случилось на седьмой День знакомства со Светозаровым. Вернувшись после обычного сеанса грязевых ванн в заведении доктора Киша, поручик не застал Евгении, а обнаружил в номере следы поспешных сборов. На столе лежала записка, придавленная стеклянной пепельницей, полной окурков от дамских папирос «Клеопатра» со следами ярко-красной помады. Послание было кратким: «Прости, но так будет лучше для нас обоих. Не ищи меня. Целую, Е.».Тут же постскриптум: «Я потом сообщу, куда переслатьмои вещи из московской квартиры». Расспросив прислугу, Петр узнал, что поспешный отъезд Эмиля и Евгении произошел сразу после ухода поручика на процедуры. Они наняли автомобиль до Симферополя и, судя по расписанию, уже ехали в вагоне курьерского поезда в сторону Харькова…
   Бегство Евгении оглушило Петра, ввергло в состояние, близкое к умственному расстройству. До глубокой ночи просидел Шувалов в оцепенении, отказавшись как от обеда, так и от ужина. Вопреки очевидным фактам он никак не мог осознать простой вещи: женщина, любимая им страстно и беззаветно, предпочла другого. Ему все казалось, что случилось недоразумение, что вот-вот Евгения вернется, состоится примирение, и больше ничто не омрачит их счастья. Однако время шло, а вожделенный миг не наступал. Петр застыл в кресле подобно прикованному Прометею; только вместо орла его терзала иная посланница богов – ревность.
   На следующее утро душевная боль немного утихла, а затекшие мышцы требовали привычной нагрузки. Возвращение к обычному распорядку – гимнастика, купание в море, лечебные процедуры – отвлекло Петра от переживаний, позволило почувствовать себя гораздо лучше. Внешне он снова выглядел прежним поручиком Шуваловым; только в глазах после той ночи поселилась печаль. Впрочем, по общему мнению женской половины курортного общества, это лишь добавило ему привлекательности.
   Благодаря болтливости гостиничной прислуги весть о поспешном отъезде модного артиста (да еще с чужой любовницей!) в тот же день стала общим достоянием. Очень скоро поручик понял, что оказался в самом центре внимания изнывавшей от скуки ялтинской публики. Мужчины поглядывали на него с тайным злорадством, ликуя, что на этот раз не они являются общим посмешищем, выступая в роли обманутого мужа. Дамы, со свойственной им предприимчивостью, немедленно вступили в соревнование за право утешить оказавшегося в одиночестве молодого офицера. Все это было одинаково неприятно и действовало Шувалову на нервы, поэтому невзирая на сетования милейшего доктора Киша, он окончательно решил прервать курс лечения и вернуться в Москву.
   Однако мадам Судьба осталась верна себе и как истинная женщина распорядилась наперекор намерениям мужчины. Своим посланцем она избрала бывшего фронтового товарища Петра – капитана Виктора Бородулина, встреча с которым случилась на симферопольском вокзале. После жарких объятий офицеры, как водится, отправились в буфет. Две рюмки водки, выпитые махом за встречу, словно открыли шлюз в душе Шувалова; неожиданно для себя он поведал другу печальную историю своего романа с Евгенией. – Слушай, Петр! – вдруг воскликнул капитан. – А зачем тебе, собственно говоря, возвращаться в Москву? Поехали со мной в Севастополь.
Я служу в Брянском полку. Наши казармы на Корабельной стороне. Хочешь, подыщем тебе квартирку неподалеку – будем видеться каждый день. Я тебя с такими феминами познакомлю, сразу забудешь о своей неверной пассии.
   – Спасибо, Виктор, конечно, – ответил Петр, осторожно подбирая слова, чтобы не обидеть товарища резким отказом. – Только мне сейчас как-то не до того…
   – Хорошо! – не дал ему договорить Бо-родулин. – Не хочешь с барышнями гулять, продолжай курс лечения – к твоим услугам целый Романовский институт или ванны Сергова на Корниловской набережной. Потом, ты же университет по историческому отделению закончил – вот тебе Херсонес Таврический. Могу тебя местным археологам представить, которые с головой зарылись в глубь веков. А памятники Крымской войны, а Братское кладбище? Словом, Петр, давай сюда билет на московский поезд – будем его менять до Севастополя. Вот мое последнее слово: не поедешь сейчас со мной – обижусь так, что и с похорон своих велю тебя гнать.
   Речь фронтового друга заставила Шувалова всерьез задуматься о поездке в Севастополь. Конечно, он не столько испугался угрозы загробного проклятия, сколько прислушался к высказанным резонам. Действительно, когда у него еще выпадет случай побывать в городе русской славы и на руинах древнегреческой цивилизации? Наверняка это лучше отвлечет его от печальных мыслей, чем сидение в опустевшей московской квартире, где все будет напоминать о недавнем, любовном угаре. Поэтому билет был безропотно отдан вызванному носильщику, который немедля побежал в кассу. Таким образом, Петр еще на три недели задержался в Крыму.
   Пристанище ему нашлось на той же Корабельной стороне, в чистом, ухоженном домике отставного докмейстера Ивана Маркеловича и его супруги Ганны Остаповны, стоявшем в самом конце Ластовой улицы. Буквально за домом начиналась Ушакова балка, где в екатерининские времена по приказу непобедимого флотоводца был разбит парк. В нем-то Петр и облюбовал укромную полянку, куда стал приходить каждое утро. Там, вдали от людских глаз, он проделывал свою обычную норму гимнастических упражнений. А чтобы не зазеленить одежду о траву, надевал старую солдатскую форму, раздобытую с помощью Бородулина. Именно в ней его сегодня задержали сотрудники контрразведки, очевидно, приняв за дезертира или иную подозрительную личность…
   Лежать на матраце, набитом пробковой крошкой, было непривычно. Некоторое время Петр возился, стараясь разгладить давившие в спину бугры. В конце концов ему удалось достичь приемлемого результата. Какое-то время он прислушивался к своим ощущениям, потом окончательно расслабился; мысли незаметно переключились на поступок лейтенанта Шмидта. О чем думал мятежный офицер в ночь перед казнью, лежа на этой койке? О том, что, может быть, в самый последний момент ему, как Достоевскому, у расстрельного столба зачитают помилование от государя? Или мучился сознанием, что, преступив присягу, нарушил кодекс чести, что обрек поверивших ему матросов на смерть? А может, он был просто безумцем, считавшим себя Наполеоном, которому не удалось встать во главе нового «русского бунта – бессмысленного и беспощадного»? Одна телеграмма – «Командую флотом» – чего стоит!
   На смену размышлениям о «красном лейтенанте» незаметно пришли непрошенные воспоминания о счастливых минутах, проведенных с Евгенией. Где она? Довольна ли своим выбором? Обосновавшись в Севастополе, Шувалов телеграфировал в ялтинскую гостиницу с просьбой пересылать поступавшую на его имя корреспонденцию по новому адресу. Однако желанное письмо так и не пришло. «Что же, – подумал он, – вольному воля. Если бы это был случайный каприз – род временного помешательства – Евгения давно бы вернулась. Она прекрасно знает, как сильна моя любовь к ней и что я в силах простить ей увлечение Светозаровым. Но она молчит, что, скорее всего, означает – все кончено… Значит, нужно проявить мужской характер: решительно подвести черту и забыть. Забыть о ней навсегда! В конце концов, я могу искренне попытаться ответить взаимностью на порыв Аглаи…»


   Если встречу с фронтовым товарищем Петр безоговорочно относил к подаркам судьбы, то однозначно оценить знакомство с Аглаей Щетининой он затруднялся до сих пор. Произошло оно в первый же вечер пребывания поручика в Севастополе благодаря неуемному желанию Бородулина поскорее излечить друга от хандры. В шесть часов вечера капитан прикатил на автомобиле и безапелляционно предложил Петру немедленно облачиться в мундир для выхода в свет. Шувалов попробовал отказаться, но получил суровую отповедь:
   – Мон шер, ты не Овидий, поэтому тебе не положено предаваться унынию в благословенном Крыму. К тому же ты идешь не в гнездо порока, хотя при желании можно и туда наведаться, а в приличное место. Хозяин дома – местная достопримечательность. Может слышал, профессор Щетинин? Ну, археолог, который грозится раскопать весь Херсонес и тем явить миру нечто вроде Помпеи?
   Бородулин самодовольно ухмыльнулся, поймав заинтересованный взгляд товарища. Еще бы не знать о Щетинине! Герой многих газетных публикаций – от фельетонов до восторженных статей; чудак, который засыпал властный Олимп требованиями довести финансирование раскопок античного города до довоенного уровня. Видите ли, покойный Николай II, дважды побывав на руинах Херсонеса, распорядился ежегодно отпускать на нужды археологов из своих личных сумм десять тысяч рублей. На эти средства удалось открыть примерно пятую часть бывшего греческого полиса. Война, а затем революция, само собой, привели к свертыванию исследований. И вот теперь Щетинин с отвагой Дон-Кихота бился с государственными инстанциями за возможность продолжить раскопки.
   – Профессор с головой ушел в прошлое, – продолжал Бородулин свой рассказ, одновременно жестами поторапливая Петра, – а руководство настоящим взяла в свои руки его супруга – Ирина Васильевна. Это она решила завести нечто вроде салона, куда по четвергам съезжается местная интеллигенция. Хозяйка потчует не только хорошими винами собственного виноградника, но и специально приглашенными знаменитостями из числа приезжих. На прошлой неделе у них был Гумилев, а до него – модный ныне режиссер Мейерхольд.
   Едва Шувалов успел застегнуть последнюю пуговицу, как Виктор потащил друга на улицу, где их поджидал открытый автомобиль.
   На протяжении всего пути до дачного поселка Новый Херсонес, где летом обитало семейство Щетининых, капитан развлекал товарища рассказами о знаменитостях, бывавших на «четвергах». Среди прочего Шувалов получил предостережение насчет бывшего севастопольского градоначальника Хвостова. Этот отставной моряк, имея роковую наклонность к разного рода скандальным шалостям, любил вовлекать в них малознакомых молодых людей. Бородулин, давясь от смеха, поведал историю о том, как «Ванечка» (таково было прозвище Хвостова) был отставлен от службы за одну из своих шуток: – Служил он в Морском министерстве, ходил в чине капитана первого ранга, но по-прежнему оставался изрядным шалопаем. Во время какого-то праздника случилось ему быть в Александро-Невской лавре, где присутствовал двор, но без государя. Поначалу все там шло чин чином. Отстояв службу, великие князья с придворными двинулись в митрополичьи покои, чтобы закусить чем бог послал. Столы были накрыты в трех залах, но была одна тонкость. В самый дальний из них проходила головная часть церемониального шествия, состоявшая из царевых родственников и высших сановников. Там их ждали самые изысканные блюда и коллекционные вина из личного погреба владыки.
   Капитан со вкусом причмокнул, словно ему самому довелось отведать эти деликатесы.
   – Во втором зале меню скромнее, хотя не без затей. В третьем – блюда и вовсе с обычной монастырской кухни, а напитки самые простые. Всего интересу, что даром. Хорошо зная порядки, «Ванечка» решил угоститься там, где деликатесы. Он дождался, пока зазевается министр двора, и, прихватив двух приятелей, шмыгнул в процессию аккурат за членами Государственного совета. Все бы кончилось миром, но на беду Хвостов столкнулся нос к носу с обер-прокурором Синода. Представь себе, тот в черном мундире, обшитом серебряным позументом, такая же треуголка, лицо мрачное. Словом, не министр, а факельщик на похоронах по высшему разряду.
   Для наглядности рассказчик на мгновение скорчил соответствующую физиономию, потом продолжил:
   – К тому моменту наш герой успел отдать должное винным запасам митрополита. Узрев скучную рожу обер-прокурора, он за кричал: «Ваше высокопревосходительство, а где здесь монахи девочек прячут? Говорят, они такой цветник набрали, что турецкий султан обзавидовался!» От этих слов с бедным сановником чуть удар не сделался, а кусок севрюжатины, которой он угощался, встал поперек горла. Едва откачали…
   Когда друзья отсмеялись, Виктор поведал, что шутка эта имела неожиданное продолжение:
   – Второй раз на том же вопросе Хвостов погорел уже в Севастополе, когда его назначили градоначальником. Должность высокая, учитывая статус города – на уровне вице-губернатора. Приехал он с визитом к настоятельнице местной общины. Та приняла новое начальство, по обычаю, с хорошим угощением. «Ванечка» размяк душой, пришел в игривое настроение и брякнул ей: как, мол, насчет девочек? Настоятельница шутку не приняла, а напротив, пришла в негодование. В сердцах она накатала сразу две жалобы – министру внутренних дел и в Синод. Была бы одна кляуза, глядишь, дело обошлось. А так возникла переписка: Хвостову припомнили прежние прегрешения, поэтому все кончилось отставкой. Тогда он купил себе дом в Новом Херсонесе и не успокоился до тех пор пока не соблазнил всех молодых послушниц этой общины… Впрочем, вот мы и приехали.
   Двери дома Щетининых в соответствии с духом времени были гостеприимно распахнуты для всех мало-мальски знакомых. Офицеры отдали фуражки горничной, с ее помощью почистились от дорожной пыли и без доклада прошли в гостиную. Здесь уже собралось около двух десятков людей, в основном солидного вида мужчины и модно одетые дамы. Молодежи было совсем немного: в дальнем от входа углу, возле рояля, четверо юношей оживленно беседовали с высокой белокурой девицей лет двадцати. Еще один молодой человек сидел за инструментом и, не сводя глаз с девушки, тихо наигрывал какую-то меланхолическую мелодию.
   Бородулин представил Петра хозяйке дома – слегка полноватой, но совсем не утратившей привлекательности женщине. Она с интересом взглянула на поручика, улыбнувшись, протянула руку для поцелуя, без всякого жеманства попросила чувствовать себя как дома. Сидевший рядом с ней тучный господин с ухоженными бакенбардами сердито поджал губы – появление офицеров заставило его прервать рассказ о чем-то важном. Заметив это, они поспешили отойти, сославшись на необходимость поприветствовать других гостей.
   Виктор подвел поручика к блондинке, оказавшейся дочерью хозяев. Звали ее Аглаей. Безусловно, она была привлекательна: стройная фигура с тонкой талией, узкое миловидное лицо, на котором Создатель с изяществом разместил чувственный рот, слегка вздернутый носик, голубые глаза, в которых лишь при должном внимании можно было обнаружить проблески острого ума. Оказываясь рядом с такими женщинами, мужчины охотно теряли головы и, напоминая собой павлинов, вовсю распускали перья в надежде добиться благосклонности. Лишь те из них, кто умудрялся не до конца уподобиться безмозглой птице, в какой-то момент начинали ощущать внутреннее беспокойство – что-то в Аглае определенно настораживало. Может быть, это «что-то» таилось в слегка опущенных уголках рта. Стоило ей перестать улыбаться, как в чертах лица тотчас же угадывался капризный ребенок, готовый без устали требовать понравившуюся ему вещь. Но только очень проницательный человек мог заметить, что эту особу переполняет стремление повелевать гораздо большим: а именно – судьбами людей.
   Родись Аглая где-нибудь в Англии или Америке, ее наверняка ждало бы какое-то высокое предназначение. Она, несомненно, повела бы за собой суфражисток и стала бы крупной величиной в политике. Однако юная российская демократия оказалась пока не готова взвалить на плечи женщин дополнительную ношу в виде всей полноты политических прав. Вчера только какой-нибудь купец третьей гильдии Обмылков, убеждая избрать его гласным городской думы, приводил такой довод:
   – Братцы! Супруга у меня нрава сурового – коли домой поздно заявляюсь, бранит, спасу нет. А так, всегда могу сказать, что был в собрании, по общественным нуждам.
   И что теперь, прикажете встречаться с женой-занудой в зале заседаний? «Нет, господа, – рассуждали обыватели, – пусть там в Европах себе бесятся, а наши Дуньки обойдутся без равноправия. Хватит с них того, что получили право из-за жестокого обращения уходить от мужа и проживать по собственному паспорту». Поэтому, пока будущие участницы российского парламента играли в куклы, Аглае оставалось одно – диктовать свою волю окружавшим ее мужчинам, наказывая их тем самым за то, что они не позволяют ей повелевать целыми народами.
   Все это Шувалов понял гораздо позже, когда ему пришлось провести в общении с девушкой не один день. Но в тот момент его менее всего занимал ее внутренний мир. Он хотел просто отдать дань вежливости и направиться к группе гостей, обступивших писателя Куприна. Однако Аглая решила по-своему. Не обращая внимания на обиженные лица своих недавних кавалеров, она взяла под руку представленного ей поручика и больше не отпускала от себя ни на шаг на протяжении всего вечера.
   Когда позвали на веранду пить чай, она усадила Петра рядом, по правую руку. Она настойчиво втягивала Петра в разговор, поминутно перескакивая с одной темы на другую. Едва он успевал закончить мысль, как тут же следовал новый вопрос. Поначалу поручика смущал такой натиск, но скоро чувство неловкости исчезло, уступив место внезапно проснувшейся мужской гордыне. Ему льстило, что собеседница проявляет по-настоящему неподдельный интерес ко всему, им сказанному, что она, точно губка, впитывает каждое сказанное им слово. Незаметно их беседа вышла за рамки застольного разговора, предписанного правилами хорошего тона, превратилась в нечто большее, чем обмен пустыми фразами.
   К концу чаепития на веранде появился профессор Щетинин. Едва взглянув на главу семейства, поручик с трудом сдержал смех. В его представлении именно так выглядел Жак Паганель – герой зачитанной в детстве до дыр книги «Дети капитана Гранта». Та же высокая нескладная фигура, те же всклокоченные волосы, тот же рассеянный взгляд. Только на длинный нос водружены не очки, а пенсне на черном шнурке. Неловко поклонившись гостям, Никита Семенович пробормотал слова извинения, сел на свободный стул, принялся за бутерброд с колбасой, отрешенно уставившись в зеркальный бок самовара. Гости продолжали спокойно беседовать, не обращая внимания на профессора, и Шувалов понял, что все давно привыкли к такому поведению хозяина дома.
   Когда встали из-за стола и спустились в сад, были уже глубокие сумерки. Полагая, что пора и честь знать, поручик стал высматривать Бородулина, чтобы сговориться об отъезде. Внезапно Аглая, бросив на ходу: «Я сейчас вернусь», поспешила в дом. Тотчас рядом с Петром возник пожилой господин – судя по осанке, из отставных военных. Гордая посадка головы, большой нос с горбинкой, огонь во взоре из-под кустистых бровей невольно вызывали на ум определение «орел мужчина». Раскрыв массивный серебряный портсигар, незнакомец предложил:
   – Угощайтесь, поручик. Лучший турецкий табак, папиросы сам набиваю.
   – Благодарю вас, не курю, – учтиво отказался Шувалов.
   – Тогда и я не буду, – сказал мужчина, щелкнув портсигаром. – Позвольте представиться, контр-адмирал в отставке Хвостов Иван Архипович. Так сказать, старожил здешних мест. А вы, Петр Андреевич, как я слышал, служите в Петрограде?.. Вы не удивляйтесь, что я так, без церемоний. Мы живем по-простому, искренне рады каждому гостю. Здешнее общество – люди весьма достойные, но иногда так хочется поговорить со свежим человеком, к тому же из самой столицы. Как долго намереваетесь пробыть в Севастополе?
   – Может быть, недели две-три, – осторожно ответил поручик, вспомнив о предостережениях Аркадия.
   – Прекрасно! – обрадовался Хвостов. – Позвольте тогда мне взять вас под свою опеку. Я с большим удовольствием готов показать вам некоторые, так сказать, достопримечательности, которые не описаны в путеводителях. У нас, конечно, не Вавилон, но все же есть места, где молодой человек со средствами получит полное отдохновение души. А в Балаклаве!.. Уверяю, испытаете несказанное удовольствие. Вы где остановились?
   – На Ластовой улице.
   – На Корабельной стороне?! – всплеснул руками отставной адмирал. – Что вы, голубчик, вам надо переселиться поближе к достижениям цивилизации, скажем, в гостиницу Киста. Если хотите, я переговорю с управляющим, чтобы отвели номер поприличнее. А еще лучше, переезжайте сюда, в Новый Херсонес. У меня в доме найдется для вас прекрасная комната, причем за чисто символическую плату. Живя вместе, нам будет очень удобно совершать вылазки в город. Я вам такое покажу…
   – Ничего вы не покажете, Иван Архипович, – перебила его Аглая, сходя по ступеням и беря поручика под руку, – поскольку Петр Андреевич уже ангажирован мной на все время.
   – Что ж, прелестница, мне остается только отступить, – сделал. Хвостов изящный полупоклон, приложив руку к сердцу. Улыбка Петру («Все понимаю, сам был молодым!»), и отставной адмирал направился в глубь сада, сказав на прощание: – Тем не менее, молодой человек, мое предложение остается в силе.
   Пока шел разговор с «Ванечкой», совсем стемнело. С характерной для юга внезапностью ночь упала на дачный поселок, будто театральный занавес в провалившейся пьесе. Цикады, освободившись от дневной стыдливости, затрещали с неистовой силой. Сказочной россыпью бриллиантов самой чистой воды замерцали над головой звезды, вызывая из глубины памяти гениальные строки: «Открылась бездна, звезд полна. Звездам числа нет, бездне – дна…» Шувалов вдруг почувствовал, что рядом стоит не просто дама, которую он в силу обстоятельств развлекал невинной беседой, а женщина, пробудившая в нем мужское желание. Стремясь скорее избавиться от досадного наваждения, он, борясь с предательской хрипотцой в голосе, стал поспешно прощаться:
   – Аглая, позвольте поблагодарить за прекрасный вечер, проведенный в вашем обществе, и разрешите мне откланяться. Боюсь, что столь поздние бдения могут не лучшим образом сказаться на моей ране.
   – Да, конечно, поезжайте. – В ее голосе послышалась тревога. – Я не смею вас задерживать. Только у меня к вам просьба. Обещайте непременно исполнить ее.
   – Разумеется, все, что в моих силах, – заверил поручик.
   – Вот записка, – она протянула маленький конверт, – в ней изложена моя просьба. Прочтете дома. А сейчас прощайте…
   Оказавшись в своей комнате, Шувалов зажег свечу и развернул послание, источавшее, согласно канонам любовной переписки, слабый аромат духов. Но вместо девичьего признания в духе Татьяны Лариной на листке, украшенном вензелем из букв Аи Щ, было написано четким энергичным почерком: «Завтра будьте в 10 часов утра на Херсонесе, возле храма. Мы пойдем смотреть раскопки. Ваша А.».
   Так было положено начало бурному роману, в котором Петру пришлось играть двойственную роль. Аглая, без памяти влюбившись в поручика, относилась к нему, как религиозный фанатик к предмету своего поклонения. Одновременно с этим привычка повелевать окружающими заставляла ее требовать безоговорочного повиновения своим желаниям. Именно она задала головокружительный темп развитию их отношений.
   Размышляя о произошедшем с ними, Петр успокаивал совесть тем, что, по сути, он не соблазнял Аглаю, а лишь малодушно подчинился чужой воле. К тому же ее невинность осталась где-то в прошлом, а пылкий темперамент вызывал у поручика совсем иные ощущения, нежели близость с Евгенией. Но теперь он не испытывал постоянного сердечного трепета, а лишь переживал минуты чувственного наслаждения. Тем не менее зов плоти порождал неотступную тягу к этой женщине, желание нового любовного свидания. Ему пришлось признаться самому себе, что в отношениях с Аглаей он просто позволяет любить себя, не находя в своей душе даже малой толики ответного чувства. «Хорошо хоть, она не строит матримониальных планов, – каждый раз думал Петр, возвращаясь к себе на квартиру. – При ее привычке повелевать брак стал бы для меня настоящей каторгой».
   Шувалов не видел приемлемого выхода из сложившейся ситуации. Оставалось уповать на то, что с его отъездом из Севастополя все само собой образуется по принципу русской пословицы «С глаз долой – из сердца вон».


   Разбудил Шувалова скрежет ключа в замке. Дверь отворилась: в проеме выросла массивная фигура надзирателя. Маленькие глазки в сочетании с приплюснутым носом и круглой щекастой физиономией делали его слегка похожим на свинью. Надзиратель, не переступив порог, равнодушно скомандовал:
   – На выход с вещами!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное