Владимир Руга.

Гибель «Демократии»

(страница 13 из 21)

скачать книгу бесплатно

   Павел избрал другой путь. Он влился в число биржевых «зайцев» – мелких комиссионеров, крутившихся возле настоящих коммерсантов. На этих «мелкотравчатых» возлагались самые разнообразные поручения: собрать сведения о состоянии дел в фирме-конкуренте, свести с продавцом партии нужного товара, сбегать в банк разменять деньги и многое другое. В той среде Калитников не только прижился, а довольно скоро стал заметной фигурой, получив кличку «Пашка-Гей». Этим прозвищем он был обязан своему тесному сотрудничеству с акционерным обществом «Герхард и Гей», которое занималось «транспортировкой кладей и складов», а также выдачей ссуд под залог. Старые связи на железной дороге позволяли начинающему коммерсанту легко находить клиентов, быстро решать проблемы, связанные с отправкой товаров в любой конец России или за границу.
   На скромную жизнь ему хватало, но до осуществления главной мечты – стать по-настоящему богатым – было далеко. Положение в одночасье изменилось, когда началась Мировая война. Железные дороги оказались забиты воинскими эшелонами и санитарными поездами; неоспоримое преимущество получали составы, перевозившие военные грузы. В больших городах все отчетливее ощущалась нехватка товаров первой необходимости, поскольку не было возможности их привезти. Спекулянты плодились, словно грибы после дождя. Каждый, кто получал в руки партию дефицита, мгновенно становился богачом. Рынок кричал: «Дайте порожние вагоны! За любые деньги! Загрузите их товарами и протолкните вне очереди! Мы заплатим, сколько хотите!» Появились «вагонные» короли. За одно только знакомство с ними платили немыслимые суммы. Через короткое время Калитников оказался в числе «железнодорожных магнатов».
   Поток денег, обрушившихся на Павла, можно было сравнить с Ниагарским водопадом. Переход от бедности к огромному богатству совершился столь стремительно, что Калитников поначалу растерялся. Он переехал в фешенебельную квартиру, накупил дорогих вещей, завел роскошный выезд. Ныне каждая вещь на нем буквально кричала об огромном состоянии владельца. «Пашка-Гей» навсегда ушел в прошлое. Теперь он стал «уважаемым Павлом Тихоновичем», и вчерашние коллеги по цеху из тех, кому не удалось выбиться в люди, со всех ног бросались выполнять его поручения. Имея достаточный капитал, Калитников успешно занялся новыми торговыми операциями. В «Метрополе», превратившемся во время войны в биржу московских спекулянтов, у него был постоянный столик.
   Февральская революция поначалу ничего не изменила в положении Павла Тихоновича. После митингов люди, как и при царизме, хотели есть, пить, иметь одежду и топливо для обогрева жилищ. Новая власть не могла дать все это в достаточном количестве, поэтому предлагала населению терпеливо сносить лишения, обещая при этом обуздать спекуляцию. С настойчивостью, достойной лучшего применения, милиционеры устраивали облавы на публику, слонявшуюся возле «Метрополя». Калитников только посмеивался, наблюдая, как блюстители порядка набивают мешки карточками на топливо и продовольствие, в панике брошенные спекулянтами на мостовую.
Но его самого представители закона тронуть не смели. Благодаря деньгам, вложенным в разные фирмы, Павел теперь считался честным коммерсантом. Однако, как и всех нуворишей, чьи банковские сейфы были набиты «пиратским золотом», Калитникова не допускали в круг «старых» капиталистов. Рябушинские, Гучковы, Солодовниковы, Морозовы и прочие столпы российской промышленности и торговли на дух не переносили «новых людей».
   Полвека назад их деды и отцы, не умевшие правильно носить фраки и пользоваться столовыми приборами, вызывали такое же презрение у дворян. Но те «капиталистые мужики» своим упорным трудом вывели российскую промышленность по многим показателям на один уровень с европейской, обеспечили все возраставший приток денег в казну. На эти деньги содержались такие мощные армия и флот, что русские цари могли на равных обсуждать вопросы мирового устройства с представителями других держав. Со временем дети и внуки «чумазых» получили дипломы лучших университетов, ученые степени, овладели иностранными языками, стали покровителями наук и искусства. Ощутив собственную значимость в качестве станового хребта государства, они начали рваться к его управлению. В феврале 1917 года. российские капиталисты наконец-то получили в руки власть над страной.
   И сразу выяснилось, что капитанский мостик не вмещает всех желающих проложить курс государственного корабля так, чтобы, наряду с сиянием солнца свободы, именно на него пролился вожделенный денежный дождь. Осенний кризис, закончившийся большевистским путчем, наглядно показал: пока разные группировки буржуазии бьются между собой, власть может достаться третьей стороне. Реальная угроза «стать никем» заставила представителей крупного капитала на время забыть распри и делегировать все властные полномочия генералу Корнилову. Но едва положение стабилизировалось, борьба началась вновь.
   Правда, теперь она пошла между теми, кто уже реально держал в руках нити управления государством, и «новыми людьми», большинство которых составляли нувориши, сколотившие во время войны крупные состояния за счет спекуляций. Первые, занимавшие прочное положение в Таврическом дворце, где заседала Государственная Дума, и в министерствах, именовались «петроградцами». Их противники носили прозвище «москвичи», хотя далеко не все они были жителями Москвы. В когорте этих славных бойцов за собственные меркантильные интересы далеко не последнее место занимал Калитников.
   Борьба борьбой, но, как и все его соратники, Павел сохранял ненасытное стремление в любой удобный момент получать от жизни максимум удовольствий, гарантированных деньгами. Вот и сейчас, оправившись от недавних страхов, он ощутил в крови былой зуд. Поэтому, когда пассажиров спального вагона пригласили на обед, Калитников действовал с привычной быстротой. Распорядитель, мгновенно спрятав полученную купюру; в точности выполнил пожелание щедрого клиента. Коммерсант оказался за одним столом с дамой, севшей в поезд в Харькове. Более того, они спокойно обедали в одиночестве, словно для остальных места рядом с ними были заколдованы.
   Поначалу женщина почти не реагировала на своего визави. Нехотя представившись, она ела с отрешенным видом, полностью погрузившись в свои мысли. Взгляд слегка прикрытых желтых глаз, словно обращенный внутрь себя, придавал ей какой-то сонный вид. Павлу пришлось приложить немало усилий, чтобы вырвать попутчицу из царства грез и заставить понять, что за ней ухаживают самым недвусмысленным образом. Когда это случилось, дама повела себя совершенно иначе: вступила в разговор, охотно согласилась отметить знакомство шампанским.
   Окончание трапезы совпало с остановкой в Курске, поэтому к своему вагону они вернулись, прогулявшись по перрону. К радости Калитникова ее не пришлось долго уговаривать продолжить беседу у него в купе. Следуя за ней по коридору и с вожделением глядя на женский стан, затянутый в серый шелк, он подумал: «Надо же, как повезло – едем вместе до самой Москвы. Если все сладится, можно будет и там продолжить знакомство. Евгения Ладомирская – нет, не слыхал о такой. Значит, другого поля ягода! Что ж, тем интереснее…»


   Уезжать из города, где остаются друзья, всегда грустно. Покидать Севастополь Шувалову было тяжело втройне, и здесь играли роль сразу несколько причин. Во-первых, мучила совесть, что вынужден бросить на полпути начатое расследование. Во-вторых, вместо того чтобы отстаивать свое честное имя, приходилось спасаться бегством. Но здесь ничего не попишешь – приказ начальства. Наконец, сильно угнетала мысль о том, как неприглядно он будет выглядеть в глазах Аглаи.
   От дальнейших переживаний Петра отвлекли приготовления к отъезду. Поздно вечером на аэродром приехал начальник контрразведки. Они уединились в дальней комнате штабного домика и до отлета обсуждали план предстоящих действий в Москве. Из последних новостей, рассказанных Жоховым, одна вызвала особый интерес. Матрос 2 статьи Земцов, упоминавший в бреду Железняка, пропал из госпиталя. На днях он пришел в себя, но оставался очень слаб. Сегодня утром его отвели на перевязку, и с тех пор больше никто не видел. Завершая встречу, капитан-лейтенант сказал:
   – Наш друг телеграфист Репкин. в котором вы сумели пробудить вкус к оперативной работе, прислал внеочередное сообщение. Среди отправителей телеграмм подозрительного содержания он отметил человека весьма болезненного вида. По описанию очень похож на сбежавшего от докторов комендора с «Демократии». Вот текст отправленной им депеши.
   Шувалов взял листок и с недоумением прочел: «Веди до места. Егор». Пожав плечами, он признался:
   – Ничего не понимаю. Какая-то абракадабра.
   – Правильно, – отозвался Жохов, – для непосвященных. Но если предположить, что здесь говорится о морской команде «Сигнальщик, флаг «веди» подаять до положенного места», тогда эта фраза переводится так: в действие вступает сигнал «Ваш курс ведет к опасности». Поэтому, ко всему прочему, разыщите адресата телеграммы. Вдруг ему известно не только значение сигнальных флагов, но и причины, по которым внезапно взрываются боевые корабли.
   В назначенное время контрразведчики подошли к месту старта исполинского аэроплана. Обменявшись с капитан-лейтенантом на прощание крепким рукопожатием, Петр поднялся на борт воздушного корабля. Помощник командира – совсем юный капитан по фамилии Гильзин – провел его в салон, усадил в плетеное кресло и попросил не вставать без крайней необходимости.
   Один за другим взревели все четыре мотора. Какое-то время ничего не происходило – сотрясаясь, «Муромец» оставался на месте. Через окно Шувалов заметил, что механик, светя себе фонариком, осматривает моторы на правом крыле. Видимо, все оказалось в порядке, потому что после его сигнала в сторону кабины аэроплан сорвался с места и покатил, подпрыгивая на неровностях почвы. Бег тяжелой машины становился все быстрее, отчего толчки слились в сплошную лихорадочную тряску. Внезапно она прекратились, и Петр понял, что рукотворная птица оторвалась от земли.
   Подъем аппарата вверх был плавным. Поручик внимательно прислушался к себе и понял, что не испытывает никаких неприятных ощущений. Он посмотрел вниз, но там простиралась сплошная чернота. Лишь раз мелькнул странный сдвоенный свет. Следя за его перемещением, Петр не сразу сообразил, что видит, как тьму разрывают фары автомобиля, увозившего Жохова с аэродрома. Шувалов отвернулся от окна, поскольку, кроме россыпи звезд на небе, больше смотреть было не на что. За прошедшие сутки ему не пришлось толком поспать, поэтому едва прошло возбуждение первых минут полета, сразу же навалилась усталость. Спустя полчаса после взлета, когда корабль завершил набор высоты, помощник командира заглянул в салон, чтобы проведать пассажира.
   – Готовый авиатор, – сообщил он полковнику Башко впечатления об увиденном, – нисколько не волнуется, а спокойно себе спит, откинувшись в кресле.
   Полковник кивнул в знак согласия и задумался о длинной цепочке причинно-следственных связей, которая привела поручика на борт его «Муромца». Ведь первой реакцией летчика на просьбу тайно взять в полет неизвестного ему офицера был категорический отказ. Башко ожидал, что начальник контрразведки начнет давить на него авторитетом командования флота, и приготовился просто прервать разговор. Только официальный приказ непосредственного начальства, но никак не одолжение – такова была его позиция. Невольную неприязнь к флотским он испытывал еще с тех времен, когда авиацией России командовал великий князь Александр Михайлович, носивший морской мундир. Не разобравшись толком в причинах первых неудач действий «Муромцев» на фронте, поверив лишь наветам, высочайший покровитель русского воздухоплавания едва не поставил крест на судьбе уникальных аэропланов.
   В те дни осени 1915 года поручик Башко всей душой рвался на фронт. Он с первого учебного полета влюбился в аппарат Сикорского и горел желанием в бою продемонстрировать германцам его превосходные технические качества. И вдруг сообщение о том, что по распоряжению великого князя военное министерство аннулировало заказ на «Муромцы». Мало того, что Русско-Балтийский завод (РБЗ) попал в сложное положение – не дожидаясь поступления денег из казны, здесь приступили к производству этих аэропланов. Но главное – русские войска должны были лишиться грозных боевых машин, которыми не располагала ни одна армия мира. Хорошо, что иного мнения оказался другой великий князь – Николай Николаевич. Он поддержал предложение главы РБЗ Михаила Владимировича Шидловского сформировать из «Муромцев» особое соединение – «Эскадру воздушных кораблей», а также подчинить ее напрямую Главному командованию русской армии. С этим решением согласился Николай II, который благоволил к Сикорскому, познакомившись с ним во время осмотра «Русского витязя» – предшественника «Ильи Муромца». Таким образом, в России, раньше чем в других странах, появилась авиация стратегического назначения.
   За два года войны, летая на «Илье Муромце», Башко нанес германцам огромный ущерб. От его бомбежек у них в глубоком тылу взлетали на воздух армейские склады и мосты, на целые сутки выходили из строя узловые железнодорожные станции. Он и его товарищи, проводя глубокую разведку, доставляли поистине бесценные снимки сосредоточения вражеских войск на далеких подступах к фронту. Немцы просто горели желанием поквитаться, поэтому богатырским машинам зачастую приходилось летать в сплошных разрывах шрапнельных снарядов, отбивать яростные атаки истребителей. Бывало, что при возвращении с задания поврежденную машину, тянувшую на одном моторе, вели летчики, получившие сразу несколько ранений. Иногда им приходилось привозить из полета тела павших в бою товарищей…
   Петр проснулся оттого, что в окно салона лился яркий солнечный свет. За столом сидели полковник и механик – поручик Монеш. Они ели бутерброды, запивая их кофе. Получив приглашение, Шувалов присоединился к ним. Управившись со своей порцией, он спросил командира корабля:
   – Господин полковник, позвольте узнать, почему вам понадобилось лететь глубокой ночью? Разве при дневном свете не лучше виден путь?
   – Когда наш корабль поднимается в небо, его можно направить в нужную сторону. В отличие от поезда или автомобиля, вынужденных следовать всем изгибам дороги, аэроплан способен лететь строго по прямой. В таком случае достаточно выдерживать на
   правление по компасу. Что же касается полета в ночное время, то он более равномерен. В результате воздействия лучей солнца в дневные часы с поверхности земли поднимается теплый воздух. Поскольку его потоки имеют разную силу, из-за их воздействия летательный аппарат то подбрасывает вверх, то проваливается как бы в яму. Пока наш полет идет ровно, но вы скоро почувствуете, что это такое – воздушные качели. Особенно, когда полетим над Днепром. К слову, ждать осталось не так уж долго. Меньше чем через час покажется Киев.
   Башко оказался пророком: как только вдали показалась величественная панорама древнего города, характер полета изменился. Воздушный корабль то неожиданно взмывал вверх, то резко проваливался вниз. Поначалу Шувалов не отрывался от окна, с интересом разглядывая все, что попадало в поле зрения: золотистые прямоугольники полей, стада крошечных коров, села с россыпью хат вдоль извилистых улиц, повозки, пылившие по дорогам. Однако совсем скоро ему стало не до красот, открывшихся с высоты птичьего полета. С каждым провалом вниз у него внутри все переворачивалось, на лбу выступила испарина, а к горлу подступила тошнота.
   Глубоко дыша, Петр отвернулся от окна и уже не видел ни Днепра, чудного в тихую погоду, ни цепного моста через него, ни блеска куполов киевской Софии и других церквей, ни домов, утопающих в зелени деревьев. Сильный толчок, от которого едва не рухнула сдерживаемая из последних сил оборона; привычная тряска от бега машины по земле; тишина, наступившая после выключения моторов. Аэроплан прокатился по инерции метров двести и замер возле большого ангара.
   Шувалов продолжал сидеть в кресле в ожидании, пока успокоится взбунтовавшийся организм. К тому же он чувствовал такую слабость, что просто опасался встать на ноги. За перегородкой послышались звуки шагов и веселые голоса авиаторов. Дверь открылась, пропуская в салон Башко. Посмотрев на все еще бледного Петра, он сказал, улыбаясь:
   – Вижу, поручик, вы с честью выдержали воздушное крещение. Поздравляю! А теперь давайте поскорее на свежий воздух. Там вас обдует ветерком, и вы окончательно придете в себя.
   Повинуясь этому призыву, Шувалов встал. На неверных ногах он пошел к дверному проему, за которым желтела под солнцем трава Куреневского аэродрома. Возле самого выхода Петра так качнуло, что ему невольно пришлось сделать шаг в сторону хвоста.
   – Осторожно! Не споткнитесь о наш трамвай, – предупредил полковник.
   Поручик недоуменно лглянулся и заметил, что находится рядом с длинной тележкой, поставленной на рельсовый путь из металлических уголков.
   – С помощью этого нехитрого устройства, – пояснил помощник командира, – стрелок добирается до пулемета, установленного в хвосте. Из-за сильной тряски в полете постоянно находиться там невозможно. В случае появления вражеских истребителей, стрелок ложится на тележку и, перебирая руками кресты расчалок, занимает свое место согласно боевому расписанию. Если желаете, можете прокатиться на этом так называемом трамвае.
   – Благодарю вас за приглашение, но лучше в другой раз, – ответил Петр, спеша выбраться на волю.
   Вечером того же дня Шувалов выехал в Москву. Глядя из окна вагона на Днепр, он искренне жалел, что не смог толком полюбоваться на великую реку с высоты птичьего полета. Но, несмотря на пережитые неприятные ощущения, Петр с искренней симпатией вспоминал авиаторов. По сути, они помогли вырваться из ловушки, в которую его загнал противник, и подарили возможность продолжить расследование гибели «Демократии». Тем не менее, тепло прощаясь с экипажем Башко, поручик в глубине души искренне надеялся, что больше его никто не заставит подняться в небо на аппарате тяжелее воздуха. А также на дирижабле или воздушном шаре. И пусть писатель Максим Горький идет подальше со своими намеками.


   Москва встретила Шувалова удушливой жарой и пылью. По распоряжению городской управы по улицам постоянно разъезжали специальные бочки, оборудованные широкой лейкой для полива мостовых. Но труд возниц этих нехитрых агрегатов был сродни бесплодным усилиям Сизифа. Под жгучими лучами солнца камни высыхали почти мгновенно, поэтому каждый порыв ветра поднимал в воздух настоящую пылевую завесу. Для спасения от этой напасти москвичи традиционно применяли один способ – на летнее время разбредались по подмосковным дачам, отчего город казался вымершим.
   Извозчик, нанятый возле Брянского вокзала, без помех довез Петра по непривычно безлюдным улицам. Расплачиваясь возле дома, Шувалов не удержался и чихнул от набившейся в нос пыли. В предвкушении ванны и чистой смены белья он быстро поднялся по ступеням крыльца и энергично нажал кнопку звонка вызова швейцара. Тот не заставил себя ждать – буквально через минуту входная дверь распахнулась, и поручик оказался в прохладе подъезда.
   – Здравствуйте. Петр Андреевич! С благополучным возвращением! – Николай Пчелкин, бывший телефонист, из-за ранения плеча вынужденный стать швейцаром, был искренне рад видеть поручика. Когда-то судьба свела их на фронте, а затем и сблизила во время поисков золота кайзера.
   – Добрый день, Николай! – также радостно ответил Шувалов. – Возвращение не совсем благополучное, поскольку вещи пришлось оставить, а с ними и ключи от квартиры. Так что выручай – выдай связку, с которой твоя жена ходит ко мне прибираться. Кстати, как она?
   – Слава богу, здорова. Сейчас на рынок пошла. Когда вернется, будем обедать. Если голодны с дороги, милости просим.
   – Спасибо тебе за приглашение, но сегодня не могу, – отказался Шувалов. – Меня ждут срочные дела.
   – Тогда я мигом, – сказал Пчелкин, поспешно направляясь в швейцарскую.
   Действительно ждать не пришлось. Николай быстро вернулся и протянул поручику связку ключей, а с ней запечатанный конверт, на котором каллиграфическим почерком было выведено: «По возвращении господина Шувалова вручить немедленно лично в руки». Предваряя вопрос Петра, швейцар пояснил:
   – Вчера утром оставил какой-то человек. Раньше никогда его не видел. Одет прилично, но не слишком богато. Приехал на извозчике. Отдал конверт и сразу укатил. Если понадобится, опознаю сразу.
   – Спасибо, Николай, – поблагодарил поручик и, перешагивая через две ступени, стал подниматься по лестнице.
   Войдя в квартиру, он прошел в кабинет, сел за письменный стол, костяным ножом для разрезания бумаг вскрыл конверт. В нем оказалось короткое послание, написанное тем же четким почерком. Автор записки, видимо, не желая растекаться мыслью по древу; ограничился минимумом слов: «Срочно свяжитесь по телефону с номером 122-51». Заинтригованный, Петр вернулся в прихожую и, сняв трубку, назвал барышне номер неведомого абонента. На другом конце линии уверенный мужской голос произнес:
   – Особняк господина Гучкова. У телефона его секретарь.
   – С вами говорит поручик Шувалов, – сказал Петр, справившись с невольным замешательством. – Меня просили телефонировать по этому номеру.
   – Да, Петр Андреевич, это я писал вам записку по поручению Николая Ивановича, – ответил секретарь с той же ровной интонацией. – Ему необходимо немедленно встретиться с вами для обсуждения какого-то весьма важного вопроса. Посему будьте через час в ресторане «Прага». Скажете распорядителю, чтобы вас проводили в особый кабинет, и он все сделает.
   – Милостивый государь, погодите! Вы определили слишком малый срок, – попытался возразить Шувалов. – Я только что приехал в Москву и даже не успел умыться с дороги…
   – Господин офицер! – перебил его невидимый собеседник. – Я всего лишь строго следую данной мне инструкции. Мне поручено в случае возражений с вашей стороны передать вам, что решение о встрече принято в кабинете, где висит изображение Юдифи. Признаться, я не знаю смысла данной аллегории, но именно так…
   Голос в трубке продолжал журчать, однако Петр уже не слушал, а думал над словами секретаря. «Картина с изображением Юдифи находится в кабинете полковника Артемьева, значит, инициатива исходит от него, – рассуждал поручик. – Видимо, пока я добирался до Москвы, случилось что-то экстраординарное. Но почему Гучков – родной брат военного министра? И отчего так срочно? Впрочем, ответы на эти вопросы можно получить только от него. В таком случае остается одно – поспешить на рандеву». Придя к такому выводу, Шувалов решительно сказал в трубку:
   – Господин секретарь, вы слышите? Я буду через час в назначенном месте.
   Спустя сорок минут Шувалов вошел в вестибюль ресторана в абсолютной уверенности, что весь путь по лабиринтам арбатских переулков проделан им в полном одиночестве. Как и было обещано, едва услышав об особом кабинете, главный распорядитель предложил посетителю следовать за ним. Он провел поручика в дальний угол, где в огромной кадке стояла раскидистая пальма. Прямо за ней обнаружилась неприметная дверь. Отворив ее, распорядитель сказал:
   – Соблаговолите подняться по этой лестнице на третий этаж. Там вас ожидают.
   Поблагодарив, Петр зашагал по ступеням. Тотчас дверь за ним закрылась, и отчетливо щелкнул замок. На площадке третьего этажа ему встретился мужчина, примерно его ровесник, одетый в модный клетчатый костюм. На его левом виске среди темных коротко стриженных волос отчетливо был виден синеватый шрам. «След касательного ранения пулей, – определил Шувалов. – Кажется, на фронте этого господина надежно хранили высшие силы. По выправке видно, что бывший офицер. А правый карман его пиджака отвис из-за лежащего в нем оружия. Еще один секретарь Гучкова, исполняющий весьма специфические обязанности?»
   В свою очередь «секретарь» также внимательно рассматривал Петра. Наконец он прервал затянувшуюся паузу.
   – Поручик Шувалов? – произнес он, скорее утверждая, чем спрашивая.
   – Да, это я. С кем имею честь?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное