Владимир Паутов.

Шестой прокуратор Иудеи

(страница 6 из 33)

скачать книгу бесплатно

   – Дай им из наших общинных денег несколько монет серебром! – подойдя к Иуде, тихо, но твёрдо сказал он. Иисус чуть постоял, раздумывая о чём-то своём, потом повернулся к Гамалиилу, который находился там же, чуть поодаль от калитки, и, улыбнувшись, прошептал, дабы никто не смог бы его услышать: – Прощай друг! При случае помоги моему делу, если когда-нибудь искренне согласишься с моей правдой и примешь её!
   После этих слов молодой проповедник резко повернулся и зашагал по дороге, ведущей из Назарета на север Галилеи. Вслед ему ещё долго летели проклятия его родных и близких, но Иисус их не слышал. Он в тот миг, удаляясь от города, в который уже никогда больше не вернётся, думал совершенно о другом. С этого самого дня молодой проповедник навсегда покинул родной город и никогда больше не возвращался в отчий дом. Да и зачем, если самых близких ему людей он так и не нашёл поддержки и понимания.
   Иуда, тем временем быстро отсчитав деньги и кивнув на прощанье иерусалимскому гостю, бросился бегом догонять своего учителя. Гамалиил проводил их взглядом до самого поворота и, когда они оба скрылись из виду, подошёл к пересчитывавшим деньги родственникам проповедника и строго сказал:
   – Глупцы! Может быть, вы только оттого и останетесь навсегда в человеческой памяти, что вашим сыном и братом был Иисус из Назарета.
   С той их первой и последней встречи прошло уже несколько лет, а бывший священник постоянно вспоминал о ней. Гамалиилу не представляло особого труда внимательно следить за деятельностью проповедника из Галилеи, ибо пользовался моим полным доверием, как хранитель библиотеки. К тому же он очень хорошо разбирался в тонкостях религиозных традиций иудеев, а посему все доносы тайных соглядатаев, где говорилось об Иисусе, проповеднике из Капернаума, обязательно передавались Гамалиилу, которого я отчасти считал и своим советником.
   Бывший священник прекрасно понимал, что рано или поздно, Галилеянин обязательно будет схвачен храмовой стражей по приказу первосвященника, дабы предстать за свои крамольные слова и дела перед судом Синедриона. Гамалиил также понимал, что Иисус просто обречён на смерть, он должен был обязательно умереть, в противном случае все его идеи и принципы оказались бы в очередной раз обычными пустыми призывами неудачника и самозванца. Мой советник за свою долгую жизнь слышал о многих проповедниках, с некоторыми был даже лично знаком. Большинство из них дожили до глубокой старости и умерли в тихой и спокойной обстановке своей семьи, так и не сумев зажечь в сердцах людей огонь борьбы, а потому и забытые. Не суждено им было стать при жизни легендой, так как они слишком сильно любили хорошо жить и бытие ставили превыше всего. С Иисусом же всё было по-другому. Он не боялся борьбы, не бежал от своих противников, смело вступал в спор с законниками и власть предержащих, а потому и стал кумиром толпы нищих и бродяг. Его любили и обожали, его встречали и провожали словно царя.
Почему? Ответить на такой вопрос было нетрудно. Если бы, скажем, об этом спросили Гамалиила, то он сказал бы: «Иисус добр, щедр, жизнерадостен, весел, настойчив, остроумен, честен, правдив и смел. А эти человеческие качества очень нравятся людям. Он бывает иногда суров, порой даже жесток, но всегда, всегда милосерден».
   Бывший священник видел, что молодой проповедник со временем сам подневольно попал под принуждение толпы, когда люди простое его врачевание воспринимали как чудо, требуя повторения и веря в божественность человека, их производящего.
   «Он сам себя загнал просто в безвыходное положение, – раздумывал Гамалиил, – отчаянное даже положение, я бы сказал! Он стал для толпы предвестником великих событий, тем самым, положив свою жизнь на чашу весов, ведь в любой момент, если он будет медлить проявить себя просто как Бог, а именно это хотят от него люди, то дело его погибнет, рухнет, рассыплется как песчаный замок. И для этого будет достаточно даже самого лёгкого порыва ветра или непродолжительного дождя…»
 //-- *** --// 
   – Ты заснул, старик? – окликнул я Гамалиила. Пауза слишком затянулась, и мне даже показалось, что хранитель библиотеки задремал, ибо мой вопрос остался без ответа.
   – Нет, прокуратор! Я не заснул, так, задумался немного.
   – Так что ты думаешь о проповеднике? Как мне поступить с ним? Считаешь ли его призывы бунтом?
   – Могу сказать одно: он представляет смертельную угрозу иудейским священникам. Они свято верят в то, что иудеи – народ, избранный самим Богом, дабы через них управлять всеми другими народами.
   – А ты? Разве ты не иудей? Тогда почему отделяешь себя от них? – задал я вполне логичный вопрос.
   – Я иудей, – спокойно ответил собеседник, словно знал, что мой вопрос будет именно об этом, – но не придерживаюсь общепризнанных законов, поэтому и не священник, хотя раньше им был. Почему же меня тогда не побили камнями? Отвечу. Всё очень просто, игемон! Я никогда и нигде открыто не высказывал свои взгляды, то есть держал, как все острожные люди, язык за зубами, вот поэтому и дожил до глубокой старости. А Назорей совсем другой человек. Он смелый, отчаянный, дерзкий и добрый. Он хочет разорвать право иудеев на их богоизбранность. В этом как раз и видят для себя главную опасность первосвященники и все те, кто почитает иудейскую веру. Ну, а Каиафа к тому же боится потерять часть своих доходов, ведь он получает прибыль с продажи жертвенных животных и обмена денег. Да, ты и сам знаешь, откуда и как он черпает свои богатства.
   – Но первосвященник мне жаловался только на то, что этот нищий провозгласил себя Богом.
   – Это всё выдумки Каиафы, прокуратор! Назорей никогда не выражал такой кощунственной идеи. Он просто верит, что находится в непосредственном общении с Богом, разговаривает с ним, а потому и называет себя сыном Его, считая, что Бог пребывает в самом человеке, в его сердце. Всё очень просто. Назорей полагает, что мы, люди, все являемся любимыми детьми божьими.
   – Стало быть, он желает поделиться с нами вашим богом? Для чего? Нам и со своими богами живётся весьма неплохо!
   – Ты рассуждаешь сегодняшним днём, прокуратор, а Иисус мыслит будущим. Язычество не способно дать никакой великой, нравственной идеи человеку. Знаешь почему? Только по той причине, что слишком уж много у вас богов, а кто главный из них, кто провозгласит для людей одну общую цель не понятно. В Риме любой человек, ставший императором, тут же провозглашается богом. А если их сменится за десять лет несколько, какой общей идее будет следовать империя? Ведь идея должна быть одной и вечной! Слово и проповеди этого оборванца из Галилеи как раз и учат людей, как достичь высшего человеческого счастья и нравственного совершенства, дабы после смерти, превратившись в тлен, не пропасть в бездне безвременья. Ваша империя, Понтий, рано или поздно рухнет. «С чего я это взял?» – спросишь ты меня, отвечу: потому, что любое государство, выбравшее себе дорогу, где жизнь представляется только в том, чтобы есть, пить и спать по приказу, веселиться и жить по своему рангу и положению под наблюдением начальства, рано или поздно забредёт в тупик. Каждый человек всегда должен иметь перед собой выбор. Он никогда не согласиться жить в затхлой атмосфере глубокого подземелья, он устанет дышать смрадным воздухом этого гнилого погреба, ибо человеку всегда нужен тесный круг его единомышленников и соратников, ему нужно братство людей, где все живут, дышат и умирают вместе, как одна семья. Человек хочет и должен соболезновать горю близких, но, зная, что в случае его личной беды они сопереживали бы горю его, дабы всем вместе радоваться чужому счастью. Римское государство, прокуратор, весьма жестоко и сурово. Ваш закон зачерствел, порядок ваш закостенел, а потому и застыло духовное развитие империи. К тому же империя ваша слишком обширна, чтобы стать отечеством для людей, населяющих её и имеющих своих богов, которые отличных от римских. И будущая трагедия Рима заключается как раз в том, что ваши правители не способны ничего дать, что можно было бы любить всем, императоры не в состоянии заставить бить родник живой народной веры, так как все ваши многочисленные боги под стать им.
   – А иудейское государство разве не жестокое, а… – парировал я обвинения в адрес моего государства, ибо присягал ему на верность, но не успел даже начать говорить, как Гамалиил, не церемонясь, перебил меня.
   – Да, да, да! Согласен со всем, что ты скажешь, Понтий! – проговорил мой собеседник, – наше общество во сто крат кровожаднее, беспощаднее, хитрее и лицемернее, нежели ваше. Вот поэтому и появился Назорей именно в Палестине, а не в Риме, чтобы начать совершать своё благое дело здесь. Вполне закономерно! Что толку, что вы имеете сотни богов, и побеждённые Римом народы имеют столько же? Что объединяет вас? Сила оружия? Но силы не достаточно, чтобы удержать обширные территории и народы в повиновении, ибо Рим не является родиной для большинства из них. В империи, говорящей на разных языках и имеющей разные традиции и обычаи должна быть одна идея, способная объединить всех в единое целое. Этой идеей может быть только единобожие, прокуратор! Вот поэтому и желают смерти члены Высшего совета и Синедрион проповеднику из Каперанума, ибо он покусился на монопольное право иудеев быть единственным народом у Бога. Они, глупцы, даже не понимают, что Иудея – часть вашей империи, а потому мы рухнем вместе с вами. Спасти римское государство, удержать его в прежних границах можно лишь только на основе одной веры и единого Бога. Иудеи не верят в воскресение из мёртвых, не верят и в загробную жизнь. Наш Синедрион и первосвященники, бывшие и нынешние, вполне довольствуются своим сегодняшним положением под покровительством Рима. Они материалистичны в своих земных удовольствиях. Им нет никакой необходимости принимать новые идеи потому, как их удовлетворяет тот Бог, которому они покланяются. К тому же Иисус отвергает одну из заповедей писания: право субботы. А у нас такое равносильно преступлению. В этом видят для себя главную опасность первосвященник и прочие члены Синедриона. Для Рима же Назорей опасен в другом. Иисус – предводитель бедных и рабов. Ты посмотри, Понтий, как за ним ходят нищие, сирые и убогие. Он – их царь, к тому же он – противник любой власти. Его идеи – свобода, справедливость, равенство, милосердие и братство – когда-нибудь перевернут весь мир. Разве это не является угрозой для богатых и тонущих в роскоши римских патрициев? А для тебя лично, Пилат? Ты готов раздать свои богатства и жить наравне с бывшим своим рабом? А если…
   – Погоди, погоди, Гамалиил! То ты говоришь, что он хочет подарить вашего бога людям и принести всем на земле счастье, то утверждаешь, что его слова представляют угрозу. Так ты предлагаешь его…
   – Я ничего не предлагаю. Я просто размышляю, Понтий! Не моё дело давать советы тебе, римскому прокуратору, но будет лучше его казнить. Этим ты решишь два вопроса. Во-первых, получишь лояльность со стороны иудейского духовенства, ведь твои отношения с членами Высшего совета, Синедрионом и особенно с первосвященником весьма плохи, а, во-вторых, уберёшь ненужный тебе источник постоянной опасности восстания нищих и рабов.
   – Так он, что же, готовит восстание рабом? Я как-то не усмотрел в его проповедях призывов к мятежу! Или это мои соглядатаи скрыли от меня столь важные сведения? – усмехнувшись, спросил я своего собеседника, ибо был крайне удивлён его нынешней позицией. Сейчас он всячески старался уговорить меня лишить жизни странствующего проповедника по имени Иисус, которого недавно, буквально пару дней назад, неистово защищал от нападок местного духовенства. Гамалиил, правда, ещё не сказал мне открыто: «Казни его!», – но я внутренне чувствовал, как он подводит свой разговор именно к этому.
   – Твой сарказм понятен, – будучи человеком умным и мудрым бывший священник прекрасно понял, что я догадался о его намерениях, – проповедник, действительно, не выступает против власти Рима, ибо прекрасно понимает бесполезность мятежа. Ведь подавлять бунт ты будешь ох как жестоко, а он не желает, чтобы новая вера возникла бы на крови и смерти людей. Себя же Иисус готов принести в жертву, а потому он стремится осуществить переворот в сознании человека, дабы все: и нищие, и богатые – добровольно согласились бы жить в едином обществе, где царили бы братство, справедливость, милосердие. Однако, к сожалению, всегда могут найтись люди: всякие там горлопаны, проходимцы, мерзавцы, негодяи, которые его заповеди попытаются использовать как призыв к бунту. Но пройдёт ещё немного времени, и он вскоре будет всем мешать, и тебе в том числе. Дай согласие на казнь, Пилат!
   – Это в тебе говорит бывший иудейский священник?
   – Нет, игемон! Это говорит во мне реалист!
   – Раньше ты говорил по-другому, старик! Что случилось, Гамалиил? Он тебя чем-то обидел, задел твою иудейскую гордость?
   – Нет, Понтий, здесь говорит не обида, а здравый смысл, хотя выбор за тобой. Подумай, прежде чем что-то решить в отношении этого пришельца из Галилеи.
   – Ладно, Гамалиил! Ступай! Хочу подумать в одиночестве! – недовольно бросил я вослед бывшему священнику, ибо радоваться мне было нечему. Разговор с Гамалиилом ещё больше запутал меня в хитрых сплетениях интриг местных жрецов, явно искавших выгоду для себя, но вот что это за выгода такая и к чему они стремились, добиваясь моего согласия на казнь проповедника, мне было не совсем понятно.
   Хранитель библиотеки ушёл. Я остался один. «Занятно, весьма занятно! Со стариком явно что-то произошло. Раньше он был более благосклонен к Назорею», – назойливо вертелась в голове мысль, которая явилась причиной моего безудержного любопытства, желания обязательно узнать, почему вдруг изменилось мнение Гамалиила в отношении проповедника, которого он ещё недавно хвалил и защищал в спорах со мной. Я сидел в кресле, раздумывая над этим, не зная, что сейчас, спускаясь вниз по лестнице, бывший священник еле слышно себе под нос горестно прошептал: «Иисус! Ты просил меня помочь тебе, что ж, я помог…. Прости, но ничего другого придумать для спасения твоего дела мне не удалось! …»
 //-- *** --// 
   Я находился на втором этаже, когда услышал, как кто-то поднимается по лестнице. Этим человеком мог быть только мой помощник, Савл, ибо я приказал ему обязательно доложить после того, как его люди проследят за Искариотом. Мне было важно знать, что же предпримет этой ночью главный жрец Иерусалима, так как не сомневался, что мой осведомитель пошёл именно к нему.
   Савл был прекрасным помощником. Он мне нравился, так как был исполнительным, честным и храбрым человеком. Знакомство наше произошло в Риме почти семь лет назад. Я тогда вместе с женой присутствовал на скачках. Вопрос о моём назначении в Иудею практически был решён, и через пару недель мне надлежало отправиться в совершенно незнакомую для меня страну. Правда, кое-кто из моих друзей, побывавших в Палестине, рассказывал что-то о местных племенах и прочее, но сведения те были довольно отрывочны, неполны и эпизодичны. Естественно, я искал человека, который смог бы не только поехать со мной в Иудею, но и стать моим помощником, советником и, возможно, другом.
   Савла привёл на скачки Марк, один из моих давних знакомых. Вот именно он и представил мне моего будущего помощника, которому суждено было занять достойное место не только в свите римского прокуратора, но и… Правда, не стоит спешить, всему своё время, и я обязательно расскажу немного позже, кем стал годы спустя гражданин Рима по имени Савл.
   Итак, в ложу ко мне зашёл Марк и сказал: «Командир, вот человек, которого ты искал. Его зовут Савл. Он иудей и римский гражданин. Прекрасно знает обычаи и традиции тех, кем ты будешь управлять». Я с большим сомнением взглянул на стоявшего рядом с Марком молодого человека. Первое моё впечатление от того, кого я собирался сделать своим помощником, было не очень благоприятным, ибо внешне он смотрелся довольно невзрачно. Будучи невысокого роста и чуть толстоватым, Савл выглядел не эффектно. Я тогда ещё подумал: «Как же он сможет переносить тяготы воинских походов? Да, и вообще может ли он ездить верхом?» Правда, как оказалось, первое мое впечатление было ошибочным, но продолжу всё по порядку. На бледном лице иудея, и это мне сразу запомнилось, под густыми чёрными, почти сросшимися бровями, выделялись тёмные проницательные глаза, которыми, казалось, он видел человека насквозь. Назвать Савла красивым у меня не повернулся бы язык, но, как ни покажется странным, он очень сильно нравился женщинам, может быть оттого, что нос с горбинкой придавал его лицу какое-то изящество и привлекательность. Не знаю, почему женщины выделяли Савла из всех, но факт остаётся фактом – его весьма сильно любили представительницы слабого пола.
   – Ты, Савл, сам желаешь поехать со мной, или тебя влечёт зов крови и предков? – спросил я, глядя ему прямо в глаза. Иудей не отвёл взгляда в сторону, что мне понравилось, а спокойно чуть хрипловатым голосом ответил:
   – Я долго прожил в Италии, бывал в Греции, в Египте, мои многочисленные родственники живут в Палестине, думаю, что смогу быть тебе полезен.
   – Не слишком ли ты молод, иудей? Тебе, наверное, лет двадцать, не более?
   – Так ведь и ты, Понтий, далеко не старик! Но, насколько мне известно, в двадцать восемь лет ты командовал легионом у будущего императора Тиверия.
   – Хорошо! Приходи завтра до полудня. Марк тебя проводит, – закончил я беседу.
   – Зачем? Я знаю, где живёт прокуратор Иудеи, которому мне предстоит служить! – спокойно сказал Савл таким тоном, будто я уже согласился взять его своим помощником. На том мы и расстались. Мне определённо начинал нравиться этот молодой иудей своей смелостью и свободой в общении.
   В назначенное время Савл вошёл в мои покои. Я поднялся из кресла и, поприветствовав гостя, предложил ему бокал вина, от которого тот не отказался. Мы молча прошли в сад, где под сенью цветущих персиков сели за стол, на котором стояли всякие яства. Вчера мне удалось довольно подробно рассмотреть моего нынешнего гостя, поэтому сегодня я только обратил внимание на то, что он немного сутулился при ходьбе. Поудобнее устроившись в кресле напротив, Савл приготовился к долгому разговору со мной.
   – Ну, рассказывай! – коротко бросил я своему гостю и молча стал смотреть на него. Тот не стал долго собираться с мыслями, а сразу начал, словно давно готовился к разговору со мной:
   – Родился я в Тарсе. Родители мои из города Гитала, что в Галилеи. Они из колена Вениамина. От роду мне двадцать один год. Конечно, ты можешь удивиться, как это мне такому молодому удалось побывать в чужих странах, но ещё более удивишься, когда узнаешь, что латинский, греческий и арамейский языки для меня одинаково родными. Родители дали мне хорошее образование. Кстати, мой дед был гражданином Рима. Он воевал в легионах Гнея Помпея. Основная моя профессия ткач. У нас есть такая привычка давать своим детям ремесло, которое могло бы им помочь в будущем, мало ли что может произойти в жизни. Обычаи, традиции и обряды иудеев мне знакомы с детства, поэтому смогу стать достойным твоим помощником, советником и хорошим воином. Первое впечатление порой бывает весьма обманчивым. Ты не смотри, игемон, что я невысок ростом и молод, зато у меня холодный ум, колоссальная выносливость и феноменальная сила, – сказав последнюю фразу, Савл встал, и подошёл к массивной садовой калитке. Я с интересом наблюдал за его действиями. Он тем временем взялся руками за железные прутья толщиной в два человеческих пальца и без особых усилий разогнул их в разные стороны, проделав проход довольно внушительных размеров. Не удивиться было просто невозможно, ибо раньше такого фокуса мне видеть не приходилось.
   – Хорошо-о-о! – невольно вырвался у меня крик восхищения, но, тут же спохватившись, я постарался скрыть своё удивление и одновременно восторг.
   – Ну, а что ты можешь сказать о своих соплеменниках? Что они за люди?
   – Вопрос не простой, ибо об иудеях в двух словах рассказать сложно, но, однако, попытаюсь сделать это. Скажу сразу: иудей – это или богач, или нищий. Еврей не может иметь средний достаток и жить в нём, ибо считает такое положение для себя оскорбительным. По своему характеру иудеи люди замкнутые, злопамятные, необщительные и закрытые. Между собой, особенно внутри своего рода, они живут мирно. Но любовь к ябедничеству и мелочность делает их неуживчивыми и неудобными соседями, они с трудом уживаются с иноверцами, и потому постоянные скандалы и склоки являются частью их жизни. В споре же с чужаками иудей ведёт себя весьма высокомерно, стараясь унизить их или оскорбить, полагая свои доводы убедительными и единственно верными. У моих соплеменников есть одна отвратительная привычки – они считают для себя не только достойным, но за честь смошенничать и обмануть чужестранца. Расчётливость в торговых делах, которой обладают евреи, позволяет им извлечь выгоду там, где другим это сделать не под силу. Религиозность иудеев доведена до абсурдного соблюдения ими Закона, за нарушение которого предусмотрено побитие камнями, казнь жестокая и мучительная…
   – Характеристика, что ты, Савл, дал будущим моим поданным, однако, не очень лестная! За что же ты так не любишь своих соплеменников?…
   Воспоминания мои прервал вошедший в кабинет помощник. Увидев меня сидящим в кресле, он подумал, что я сплю, а потому остановился в нерешительности, не зная, будить меня или нет.
   – Что там, Савл? – спросил я центуриона.
   – Игемон! Стража первосвященника схватила проповедника в Гефсиманском саду и препроводила его в дом Каиафы. Какие будут распоряжения? Может быть, забрать Назорея и поместить его в нашу тюрьму? – поинтересовался моим мнением помощник и застыл в ожидании приказаний.
   – Думаю, первосвященник сам попросит об этом. Ему очень хочется, чтобы мы хотя бы как-то были вовлечены в его интриги. Если от Каиафы поступит просьба отправить задержанного в крепость Антония, доставьте вначале Назорея ко мне, сюда. Но об этом должны знать только я, ты и воины караула, поэтому подбери самых надёжных. Понял?
   Савл кивнул и вышел, оставив меня одного. Можно было не беспокоиться, ибо я знал, что помощник выполнит моё поручение, как надо. Время приближалось к полуночи, но спать совершенно не хотелось. Это было не удивительно, ведь в нынешнюю ночь бодрствовал не только я один.
   На столе передо мной большими рулонами и свитками лежали доклады и доносы моих тайных соглядатаев. Документы эти были очень интересны и важны. Я думаю, узнай о них первосвященник Каиафа, он заплатил бы золотом, чтобы ему позволили хотя бы одним глазом взглянуть в эти записи. Ведь в моих бумагах, собираемых долго и тщательно, содержались весьма подробные и любопытные сведения на многих влиятельных людей Иудеи, и первым этот внушительный список открывал сам Иосиф Каиафа, сын Сифа, главный жрец Иерусалима.


   Торжественный въезд в Иерусалим. Первый конфликт с первосвященником. Попытка подкупа. Заговор иудейских жрецов. Приятные воспоминания Иосифа Каиафы. Избиение странствующего знахаря. Чудесное спасение юного ученика. Главный Храм Иерусалима. Недовольство Высшего совета. Заговор жрецов. Страшный сон первосвященника. Гость из ночного кошмара. Выгодная сделка. Ночные наставления странного незнакомца. Коварный замысел первосвященника. Сокровенная мечта Каиафы. Тайное заседание Синедриона. Неожиданный бунт члена Высшего совета. Заманчивое предложение смертнику. Пропажа священника. Сожаления главного жреца. Жестокая ссора с задержанным проповедником. Воспоминания первосвященников.

   Мои отношения с главным жрецом иерусалимского Храма не сложились с самого первого дня нашей встречи. Между нами сразу пролегла пропасть, преодолеть которую ни я, ни он не могли, не хотели, да и особенно не пытались.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Поделиться ссылкой на выделенное