Владимир Паутов.

Шестой прокуратор Иудеи

(страница 3 из 33)

скачать книгу бесплатно

   – Проделав такой длинный путь, на обыденные темы не беседуют. Требуют, значит, встречи? – усмехнувшись, немного саркастически переспросил я. Меня, конечно же, удивил этот визит двух важных сановников, потому как иудейские священники обычно не совершали столь долгие переезды. Я даже догадался, кто был спутником главного жреца. Наверняка, Каиафа прибыл ко мне со своим тестем, который сам когда-то был первосвященником. Звали его, кажется, Ханан. Он действительно был членом Высшего совета и пользовался непререкаемым авторитетом в Иерусалиме среди местного духовенства. Зная характер этих двоих, их высокомерие и гордость, мне не представляло особого труда понять, что прибыли они не с пустяшным делом.
   Хотя меня и самого пожирало нестерпимое любопытство узнать цель приезда этих двух жрецов, но, тем не менее, я не сразу пригласил прибывших войти в зал, а напротив, подержал их немного в приёмном покое, чтобы дать повод ещё более возбудиться и разозлиться.
   «Пусть подождут! Человек возбуждённый, особенно разозлившийся, не способен скрывать своих эмоций и порой говорит не то, что нужно было бы сказать в данный момент, а что следовало скрыть. Сейчас они будут что-то просить, в очередной раз жаловаться на моих воин, начнут спорить, угрожать, надеясь меня перехитрить и выторговать для себя какие-то уступки», – сделал я вывод, наблюдая с террасы за первосвященником и прибывшим с ним спутником. Они меня не видели, поэтому я мог спокойно размышлять. Каиафа и Ханан стояли рядом и о чём-то возбуждённо переговаривались, причём было заметно, как сильно нервничал первосвященник, и как его спутник что-то сердито ему говорил.
   – Проводите моих гостей в сад. Пусть подождут там! – приказал я и пошёл в сторону лестницы, ведущей в сад, где решил лично встретить иудейских жрецов, дабы потом самому проводить их в приёмный зал моей резиденции.
   «Ничего удивительного, что Каиафа приехал с Хананом, – не торопясь, раздумывал я, – во-первых, Ханан бывший первосвященник. Он пользуется огромным авторитетом среди членов Высшего совета и Синедриона, а, во-вторых, он всё-таки тесть Каиафы и первый его советник во всех делах».
   Мои рассуждения были совершенно правильны, ибо главный смотритель Закона и шага не делал без одобрения своего важного родственника. Пока я спускался с террасы, первосвященник Каиафа и Ханан, бывший когда-то главным жрецом, медленно прогуливались по садовым дорожкам. Когда мой помощник пригласил их войти в зал для аудиенций, я встретил гостей как раз у входных дверей. Хотя они выглядели уставшими, но от моего предложения умыться с дороги, присесть, отдохнуть отказались. Мне и самому не терпелось узнать о цели приезда самый влиятельных граждан Иерусалима, но я не спешил начать разговор, давая возможность им первыми приступить к изложению сути проблемы, с которой они прибыли ко мне.
   Гости тоже вели себя степенно и неторопливо, с трудом скрывая своё нетерпение приступить к важному для них делу.
Но… Они не желали, видимо, начинать разговор раньше меня. Я принял их игру, а потому после традиционных приветствий, длинных и утомительных, но обязательных по их традиции, пригласил Каиафу и Ханана отобедать вместе, хотя и понимал, что они не примут этого приглашения. Однако, хлопнув в ладоши, я приказал прибежавшему на мой зов рабу, накрыть стол в зале приёмов. Ответная реакция важных гостей была вполне предсказуема. Они с плохо скрываемым раздражением отказались от угощения и предложили мне пойти прогуляться в сад, откуда только что пришли.
   – Хочется подышать свежим воздухом, походить, ноги поразмять, а то затекли от долгого пути, – нахмурившись, сказал Каиафа. Я сразу понял хитрость иудейских священников. Они просто не хотели, чтобы наш разговор слышали посторонние.
   «Что ж, это уже интересно! Можно и согласиться!» – подумал я и, не сказав ни слова, резко развернулся на месте.
   В саду никого не было. Легионерам, каждый час делавшим обход, я приказал оставить нас одних и только после этого в готовности повернулся лицом к своим гостям, как бы приглашая их к разговору. Они не заставили себя долго ждать.
   – Игемон, римскому кесарю и Сенату грозит смертельная опасность!!! – очень серьёзно и почти шёпотом, приблизив почти вплотную, произнёс первосвященник. Его лицо было так близко, что я почувствовал исходящий из его рта дурной запах. Мне стало неприятно, и я чуть отступил назад. Однако жрец воспринял этот мой поступок по-своему. Слова Каиафы о смертельной опасности Рима были сказаны весьма многозначительно, а потому и решил, что они произвели на меня сильное впечатление. Первосвященник замолчал, приняв такую позу, будто ждал награду за свои грядущие заслуги. Мой ответ расстроил Каиафу и его спутника. Я не придал этому сообщению серьёзного значения, но и не упустил случая чуть уколоть самонадеянного жреца.
   – Да что ты говоришь, Каиафа? На нас кто-то собирается напасть? Где же стоит несметная армия вторжения, и кто враги наши? Если знаешь, говори скорее…! Я ничего не слышал, никто не доносил мне об этом! Я в полном неведении. Давай, спасай империю, первосвященник! А то я, прокуратор римский, проморгал, проглядел, проспал врагов, и только ты оказался истинным и ревностным защитником Рима и не дремал, – удивлённо вскинув вверх брови и сделав озабоченное лицо, также шёпотом, правда, немного саркастически ответил я главному жрецу.
   – Не говори так, прокуратор! – первосвященник понял моё скептическое отношение. Его, важного сановника, конечно же, удивила, и даже немного обидела столь необычная реакция прокуратора, но более всего его разозлил чуть издевательский тон недоверия к нему, который прозвучал в моём ответе.
   – Ты зря смеёшься, римлянин, ибо не знаешь, что угрожает целостности империи. Опасность та не внешняя, но исходит изнутри, и она хуже измены и предательства, что случаются на поле брани, потому… – подавив в себе ненависть ко мне, старался спокойно говорить первосвященник.
   – Откуда тебе ведомо, что происходит на поле брани, жрец? Разве ты был воином и участвовал в сражениях? – я не дал Каиафе закончить фразу, прервав его грубо и властно. От моих слов жрец побагровел. В этот миг он готов был порвать меня на куски или отдать толпе, чтобы та забила меня по их иудейскому обычаю камнями, но не в его силах было принять такое решение. Первосвященнику оставалось только проглотить свою обиду.
   – Опасность та духовная, распространяющаяся как болезнь заразная быстро и неуловимо. Вы не успеете даже оглянуться, как этот тяжёлый недуг поразит самое сердце империи. Ты ведь знаешь, что мы, как верные слуги… – но я вновь перебил иудея.
   – Не пустословь, Каиафа! Говори яснее! Что ты ходишь всё вокруг да около. Я же вижу, что вы приехали не для того, чтобы рассказывать мне небылицы о мифическом враге, угрожающим империи, и клясться в своей любви и верности римскому кесарю и Сенату, – мой голос прозвучал жёстко и громко. За четыре года мне так и не удалось привыкнуть к манере иудеев начинать разговор издалека, при этом говорить витиевато и мудрёно намёками и притчами. Но более всего меня разозлило упоминание Каиафы о себе, как о верном слуге империи, защищающем её от коварных врагов, известных только ему. Главный жрец не стал как обычно спорить со мной.
   – Хорошо, игемон! Ты умён и прозорлив, поэтому слушай! – начал первосвященник после небольшой паузы, с плохо скрываемой ненавистью взглянув на меня. Его и без того выпуклые глаза ещё более вылезли наружу и, казалось, что вот-вот ещё немного, и они вообще выпадут, оставив глазницы пустыми. Он тяжело дышал, пот крупными каплями струился по его жирной побагровевшей шее. Первосвященник ещё раз посмотрел на меня своими выпученными, налитыми кровью глазами.
   – Не далее как два дня тому назад, – начал он говорить, медленно и чётко выговаривая каждое слово, – какой-то грязный и нищий оборванец, называющим себя посланцем божьим, ворвался в главный иерусалимским Храм, где в то время было много народа, и богохульствовал в сем священном месте, тем поступком осквернив святость Храма, нарушив наши традиции и поправ законы. С площадной руганью и непристойной бранью накинулся он на честных торговцев и менял и, учинив сие безобразие, поломав лотки и палатки, разбросав товары и деньги, повыгонял их всех несчастных на площадь под открытое небо, прямо под дождь и ветер. Он нанёс им вред явный и ущерб невосполнимый, ибо пострадали они не только материально. Кто возместит их потери? Мы требуем по настоянию Высшего совета задержать его, предать суду Синедриона, где и вынесем ему смертный приговор, – закончил Каиафа, всё более багровея от распиравшего его негодования при воспоминании о бесчинствах, творимых в Храме каким-то нищим разбойником. Видимо, безобразия, о коих он поведал мне, сильно озаботили первосвященника, коли, заставили его проделать такой длинный путь от Иерусалима до Кесарии. Только вот я в рассказе Каиафы не усмотрел что-либо опасного и страшного для императора и Сената, но одно мне стало совершенно ясно – это цель его приезда. Я тут же понял, что оба этих иудея хотят моими руками наказать какого-то неизвестного бродягу, причём покарать того жестоко, ведь Каиафа обмолвился о смертном приговоре ещё несостоявшегося суда. Наш разговор становился интересным, ибо приобрёл вполне конкретное содержание.
   – Ты что говоришь, книжник? Видно переутомился с дороги? Совершенное деяние не заслуживает смертной казни. Подумаешь, перевернул пару прилавков, сломал несколько лотков и выгнал на улицу десяток менял. Мыслимо ли за такие дела лишать человека жизни? Ведь, как я понял, он даже никого не грабил и деньги не отбирал. Могу для порядка приказать, чтобы его выпороли розгами. Но я, например, поступил бы также как и он, если, скажем, в храме Юпитера кто-нибудь вздумал торговать мясом. А потом зачем его передавать Синедриону, да и суд какой-то устраивать, коли, вы уже решили казнить возмутителя спокойствия? Убейте его прямо там, где увидите! Я же лично в действиях того, на кого жалуетесь, угрозы кесарю и Риму не вижу. Сие есть ваше внутреннее дело, именно ваше и вашего Синедриона. Если он виноват, судите его, но не только по вашим законам, а по совести и чести, чтобы потом самим не быть судимыми.
   Каиафа вздрогнул, услышав мою последнюю фразу, и с исказившимся от злобы лицом, с ненавистью в голосе угрожающе тихо проговорил, будто змея прошипела:
   – Ты, прокуратор, говоришь его словами.
   – Я говорю своими словами, жрец! И слово моё – закон! Я не буду заниматься вашими внутренними проблемами и распрями. Мне жаль время, что вы потратили на дорогу в Кесарию. Одни словом: зря вы приехали! Зря! Не пристало мне, римскому наместнику в Палестине, решать базарные дела иудеев, даже если оба они первосвященники, правда, один из них бывший, – не удержался я оттого, чтобы лишний раз не напомнить Ханану о его позорном смещении с важной должности жреца моим предшественником Валерием Гратом.
   Однако мой отказ не произвёл на первосвященника Каиафу должного впечатления.
   – Ты не прав, прокуратор! Но не за тобой последнее слово! У нас есть Закон и по этому Закону … – начал Каиафа, но договорить ему я не позволил.
   – В Иудее сейчас один закон, римский, а значит и слово прокуратора должно пониматься как последнее и не подлежащее обжалованию! Ты понял меня, Каиафа? – грозно прозвучали мои слова. Своим взглядом я буквально буравил первосвященника насквозь, и строгая усмешка на моих губах как бы говорила ему, предупреждала: «Только попробуй пойти против меня и тогда сам, своей спиной, узнаешь, что здесь закон один для всех, и этот закон – прокуратор и кнут его центуриона!»
   На этом наш разговор закончился. Я резко развернулся, собираясь уйти, но боковым зрением заметил, как вдруг спутник Каиафы, этот напыщенный и надменный Ханан, не желавший всё никак забыть своего былого могущества, весь затрясся и задрожал от злости. Он сжал тонкие свои сухие пальцы в маленькие кулачки и тонким визгливым голосом неожиданно, по-моему, даже для самого себя закричал во всё горло.
   – Ты не можешь и не должен так поступать, игемон!!! Тот богохульник и вероотступник не только осквернил Храм великого Соломона, устроив в нём скандал с дракой. Он повыгонял честных людей на улицу и пообещал разрушить нашу святыню и город вместе с ним заодно, не оставив камня на камне! – на одном выдохе высказал бывший первосвященник свои мысли и замер в ожидании моей ответной реакции, видимо, испугавшись собственной смелости.
   – Да будет тебе, старик! Выпей воды! – рассмеялся я от души, ибо услышанное мной было полнейшей чепухой. – От возраста своего ты совсем, видно, лишился разума. Как же, по-твоему, он собирается сделать это – превратить в развалины Иерусалим? Призовёт, наверное, из чужих краёв несметные полчища варваров, подкупит моих воинов, чтобы они претворили сей коварный замысел в жизнь: порушили ваши дома, пожгли нивы, поубивали рабов ваших и слуг?
   – Не смейся, игемон, не смейся! Самозванец тот не только грозил разрушить Храм и священный город, он обещал на обломках и развалинах этих построить своё царство и быть царём в нём. Разве те слова не угроза Риму? Не угроза императору? Вслед за этим оборванцем пойдут тысячи таких же, как он, нищих попрошаек и голодранцев, вот они как раз порушат веру и уничтожат государство. Разве ты, римский прокуратор, не должен защищать интересы империи и безопасность её границ? Разве не твоя прямая обязанность защищать верных слуг империи? Разве ты не присягал на верность императору? Это… – старик даже не смог закончить до конца свою речь, ибо, распыляясь от собственного крика всё больше и больше, он вдруг закашлялся и замолчал, тяжело ловя ртом воздух, которого, казалось, ему не хватало. Ханан схватился руками за ворот рубашки, разорвал её и только после этого смог свободно вздохнуть полной грудью. Неожиданный приступ удушья отпустил старика, и после этого он даже как-то немного успокоился.
   – Ты здорово всё повернул, старик! – ответил я, дав отдышаться бывшему первосвященнику. Настроение моё было окончательно испорчено. Я почувствовал, как внутри меня начинает зарождаться и клокотать ураган злости и ярости к этим лукавым иудеям. Ещё секунда и мой неукротимый гнев был готов вырваться наружу, но я сдержал его.
   – Ты здорово всё повернул, старик! – вновь повторил я свою только что сказанную фразу, – значит, по-твоему, вроде как я прозевал врагов Рима, а ты, бывший жрец, бдел и радел о безопасности. Только меня не проведешь этими вашими хитростями и уловками! Вы мастера передёргивать слова. Но только помни, что сей оборванец, который вас так сильно страшит, сам иудей, и царём собирается стать вашим, иудейским, но не римским кесарем и даже не консулом. Не моё это дело, но ваше!
   Я давно устал от разговоров и попыток изворотливых книжников перехитрить и в который раз уже втянуть меня в решение своих внутренних проблем, поэтому-то, развернувшись к ним спиной, быстро двинулся к лестнице, ведущей во дворец, давая понять, что аудиенция закончилась. Но покинуть сад я так и не смог. Меня остановили слова, которые громко прокричал вслед первосвященник Каиафа, хранившего полное молчание в течение всего того времени, когда его спутник своими доводами и хитростями старался запугать меня, римского прокуратора. Услышав необычное признание из уст самого главного иерусалимского жреца, я невольно замер на месте.
   – Кесарь – наш император и никто другой нам не нужен! – отчётливо выкрикнул главный священник иудеев.
   – Ты ли это говоришь, Каиафа? – моё удивление действительно было искренним. Зная отношение первосвященника ко мне и вообще ко всем римлянам, я понимал, с какими противоречиями сейчас боролся жрец, выдавливая из себя слова о любви к Риму.
   – Как понять слова твои? Присягаешь ли ты на верность императору? Я правильно разобрал смысл сказанного тобой?
   – Не передёргивай, прокуратор! Я сказал то, что сказал, и ни слова больше! А если будешь медлить и мер никаких не предпримешь, мы от имени Высшего совета направим жалобу в римский Сенат!
   Такой наглости я стерпеть уже не смог. Ярость, было ушедшая, вновь рванула из меня громким и хриплым криком, скорее похожим на звериный рык, нежели на человеческий голос. Мой внезапный гнев не на шутку перепугал прибывших нежданных «гостей».
   – Жаловаться на меня захотели, книжные черви? На меня, римского наместника?! Слишком смелыми стали, иудеи? Давно видно по вашим спинам не гуляли кнуты моих легионеров! Что ж, попробуйте!!! Только потом не пожалейте! Предупреждение ваше воспринимаю как угрозу себе, а значит и Риму, ибо являюсь здесь имперским наместником, а посему любое ваше действие буду жестоко пресекать. Оба свободны! Я вас не задерживаю! … Пока не задерживаю! – многозначительно и весьма угрожающе прозвучала моя прощальная фраза.
   Оба священника стояли молча, бледнея от страха и дрожа от ненависти, ибо сделать ничего не могли. Они находились в моей полной власти. Я же был просто взбешён. Моё негодование вызвала наглая выходка жрецов, поставивших себя наравне со мной, римским прокуратором, и позволивших себе угрожать мне. Не попрощавшись с ними, я круто повернулся и ушёл из сада.
   «Жаловаться вздумали? Напугать решили? Пусть только попробуют! Не осмелятся, ибо знают, что я никогда не забуду сего их поступка, да и лишний раз ссориться со мной не захотят. К тому же им предоставлена полная свобода действий в решении этого вопроса», – думал я, покидая своих «высоких гостей». О том, что первосвященник уже пытался жаловаться, мне было давно известно. Полгода назад мои воины перехватили гонца с письмом от Каиафы, в котором тот доносил легату Сирии на чинимый мною произвол. Первосвященник даже подумать не мог, что я имею тайных соглядатаев в его окружении и даже среди домашней челяди. К тому же Каиафа не предполагал, что мне было хорошо известно, кто из моих слуг, нанятых из местных жителей, тайно доносит главному жрецу обо всём, что происходит в резиденции. Мне стоило только пошевелить пальцем, чтобы этих людей не стало вообще, но я не трогал их, справедливо полагая: «Пусть всегда будут на моих глазах и доносят своему хозяину то, что я посчитаю нужным».
   Первосвященник Каиафа, так и не добившись от меня никакой помощи, вечером того же дня отправился со своим тестем Хананом домой, в Иерусалим. Я был доволен результатом своей встречи с ними. Мне удалось поставить этих двух высокомерных иудеев на место. Кстати, они не сделали для меня открытия, когда говорили о нищем самозванце, устроившим скандал среди торговцев в Храме. Ещё задолго до встречи с первосвященником я стал получать подробные доносы о деятельности некоего проповедника из Капернаума. Хотя эта область и не находилась под моим управлением, но мне по должности следовало знать, что происходит на соседних территориях, потому-то и заслан был в ближайшее окружение нищего проповедующего бродяги мой человек, который внимательно следил за ним. Тайный соглядатай работал хорошо и держал меня в курсе всех дел капернаумского проповедника, помогая отслеживать каждый его шаг, знать даже мысли и ближайшие планы.
 //-- *** --// 
   В кабинете было довольно сумрачно и прохладно. Тяжёлые шторы закрывали огромные, от пола и до потолка окна, выходящие на море, и только еле доносившийся шум прибоя приятно нарушал царившую в комнате тишину. Я только успел войти, как немного хрипловатый голос, раздавшийся из дальнего угла моих личных покоев, заставил меня чуть вздрогнуть.
   – Ты совершил опрометчивый поступок, прокуратор Иудеи Понтий, по прозвищу Пилат! – грубо заявил некто, чьё лицо было сокрыто под чёрным капюшоном. Посторонний человек не смог бы незамеченным войти в кабинет прокуратора, минуя стражу, стоявшую внизу около лестницы. Тем не менее, кто-то тайно проник в мои апартаменты, и намерения этого неизвестного я не знал, так что было от чего впасть в панику. Но я был воином и потому научился сдерживать свой страх.
   «Если он сразу на меня не набросился, то, стало быть, пришёл не как тайный убийца, хотя и мог накинуть на мою шею удавку или вонзить в спину нож! Тогда в качестве кого он здесь?» – размышлял я про себя, медленно раздвигая шторы на окнах, дабы в комнате стало светло, и можно было бы рассмотреть незнакомца, сидевшего в тени. Именно поэтому мне не удалось заметить его сразу после того, как я вошёл в свой кабинет.
   – Ты всегда был догадливым, прокуратор! Я пришёл не убивать тебя, не время ещё. Открывай, открывай шторы! Я подожду, – спокойно довольно низким голосом проговорил странный незнакомец, сидя в моём кресле. Он будто прочитал мои мысли.
   – Кто ты такой и как попал сюда? – стараясь не выказывать своего волнения, спокойным голосом спросил я неизвестного мне человека.
   – Не важно, прокуратор, как я вошёл в твой кабинет, для меня нет преград в этом мире! Главное в том, кто я есть! Но сейчас разговор не обо мне, ибо ты совершил очень большую ошибку, Понтий Пилат! – продолжал говорить незнакомец, пристально и чуть насмешливо глядя мне прямо в глаза. Этот взгляд я выдержал. Тем временем в кабинете, несмотря на приближавшийся вечер, стало как-то светлее, но мне было не досуг обращать внимание на подобные странности. Незнакомец, развалившись, сидел в моём кресле и вёл себя как человек, привыкший повелевать. Наверное, он считал себя хозяином положения, ведь посмел же незваный гость самовольно вторгнуться в покои прокуратора Иудеи. Он сбросил с головы капюшон.
   Его немного вытянутое и очень бледное лицо заканчивалось чуть заострённым подбородком, на котором росла короткая бородка. Совершенно чёрные глаза незнакомца показались мне безжизненными и холодными. На покатом лбу от тонких бровей вверх к залысинам, постепенно суживаясь, шли две толстые жилы, видимые только при попадании на них дневного света. Они мне явно что-то напоминали, но вот что, понять я сразу не смог…
   – Ошибку говорю, ты совершил, прокуратор! – громко крикнув, прервал незнакомец мои наблюдения. Он чему-то довольно ухмылялся, и это меня разозлило.
   – Ещё раз спрашиваю, кто ты, как твоё имя и о какой ошибке ты тут мелешь! – стараясь сдерживать свой гнев, спросил я человека в чёрном плаще.
   – Кто я, кто я?… – немного задумчиво проговорил неизвестный, – не хотел бы тебя пугать, прокуратор, сказав, кто я на самом деле, но вижу, нервы у тебя крепкие.
   – Кто ты? И что за ошибку я совершил? – вновь прозвучал мой настойчивый вопрос, ибо не досуг мне было сейчас затягивать разговор. Я думал, как лучше задержать этого нахального посетителя и затем уже в подвале выбить из него не только признания, от кого и зачем он подослан, но и дать ему урок вежливости на будущее.
   – Имя моё тебе ничего не скажет, но зовут меня Велиар. А ошибка твоя заключается в том, что ты отказался помочь первосвященнику Каиафе.
   – Никогда не слышал о тебе, Велиар! А в своих ошибках я разберусь сам! Первосвященник же пусть…
   Незнакомец грубо оборвал меня, не дав договорить. Я немного опешил и даже впал в лёгкое оцепенение, ибо во всей Иудее не нашлось бы ни одного человека, который осмелился бы совершить столь наглый поступок. Неизвестный же, представившийся Велиаром, тем временем стал назидательно выговаривать мне, словно хозяин своему рабу:
   – Нельзя отказывать в помощи тем, кто о ней взывает. Попроси у них золото за услугу, и они дадут. У Каиафы много богатства, да и тесть его не бедный человек. А ты, римлянин, имеешь молодую жену. Она ведь мучается здесь, в этой глуши. Если вдруг заболеет вскоре, то и умереть даже может. Возьми деньги, схвати проповедника, поезжай в Рим, купи себе там хорошую должность. Я обещаю помочь тебе, и слово своё даю! А в подвал отправить меня, дабы научить уму разуму, навряд ли, сумеешь! Да и не советую тебе это делать!
   Высокомерное поведение незнакомца, его нравоучительный тон стали меня раздражать. Он, развалившись хозяином, сидел передо мной в моём же кресле, поучал меня и ждал ответа. Ну и какой ответ я мог ему дать?
   – Вон! Пошёл вон, наглец! А не то прикажу выдрать тебя кнутом!
   – Не пожалей, прокуратор! – зло проронил тот, чьё имя было Велиар.
   – Угрожаешь? – недобро усмехнувшись, спросил я.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33

Поделиться ссылкой на выделенное