Владимир Михайлов.

Тело угрозы

(страница 9 из 47)

скачать книгу бесплатно



   Они, однако, не миловались, а, кое-как закусив, уселись в подполе перед компьютером, загрузили одну из дискет – последнюю по времени, судя по ярлыку, – и принялись смотреть то, что покойный Ржев счел нужным оставить потомству. Минуя цифры и формулы, вчитывались в то, что было изложено на словах. И рассматривали множество фотографий звездного неба, что в отдельном конверте были приложены к черновику того самого послания, которое покойный Люциан Иванович успел отослать тем, кому считал нужным.
   Для Минича это все было вариантом китайской грамоты; Джина же, кажется, что-то понимала, если и не все. Он спрашивал время от времени, она старалась объяснить – насколько могла. Впрочем, и для нее многое было совершенно незнакомым.
   Судя по тому, что там у Люциана было записано, существовала, кроме девяти известных, еще одна планета, принадлежащая Солнечной системе, но по ряду причин никем до сих пор не обнаруженная – ни визуально, ни каким-либо иным образом.
   Планета в записях Ржева именовалась Небирой; причины, по каким она по сей день оставалась для науки неизвестной, заключались (по объяснению Ржева) прежде всего в том, что была эта планета совершенно не похожей на те, которые до сих пор наблюдались, изучались, исследовались зондами и так далее.
   То есть по своим физическим параметрам Небира (полагал Ржев) могла принадлежать к группе Юпитера. Но этим сходство и исчерпывалось.
   Происхождение ее, вероятно, было совершенно другим: она не возникла таким же образом, как другие планеты, но была скорее всего захвачена Солнцем в какие-то давние времена. И обращалась вокруг светила в другой, полярной плоскости, а главное – по орбите, приличествующей скорее долгопериодической комете: эксцентриситет орбиты достигал 0,8, а большая ось эллипса составляла девять на десять в двенадцатой степени километров, то есть примерно шестую часть расстояния до ближайшей к нам системы Альфа Центавра, до Проксимы. И обращалась она по этой орбите с периодичностью один оборот за сто шестьдесят пять тысяч лет. Как говорится – мелочь по сравнению с вечностью, для нашего же человечества срок, как ни крути, весьма достойный. Вот почему никто ее и не наблюдал; вообще в небе существует, надо полагать, куда больше такого, чего никто не наблюдал, чем наоборот.
   Тела с подобной орбитой за время обращения меняют скорость весьма значительно. Если в апогее они могут двигаться со скоростью сантиметров и даже миллиметров в секунду, как бы раздумывая – а стоит ли вообще возвращаться на однажды уже пройденную тропу, – то по мере приближения к центру системы ускоряются, и ускоряются в полном соответствии со вторым законом Кеплера, и делают в секунду уже десятки километров, едва ли не на грани перехода на параболу.
   А если эта планета имеет еще и спутников, то она, естественно, и их разгоняет до соответствующей скорости.
И когда эта семья попадает в зону влияния четырех гигантов Солнечной системы, то движение этих спутников может изменяться труднопредсказуемым образом. В том числе и…
   Тут дальше шла цифирь, которую сейчас уже трудно было усвоить даже Джине – не говоря уже о новом владельце поместья.

   – Н-да… – проговорил Минич несколько озадаченно. – Что же получается: и в самом деле – конец света грозит? Реально? Или он все это придумал? Все-таки человек был больной… Почему тут многое изложено так, что не понять, что он, собственно, хочет сказать? Ну вот, например, вот это: «Угрозу смогут представить два в одном, и еще в какой-то степени – эффект дверной защелки». По-моему, бред какой-то. Хотя, насколько я его знал, он был человеком совершенно нормальным. Как по-вашему?
   – Трудно сказать, – откликнулась Джина задумчиво. – Нет, нормальным он был, без сомнения. Добрым. Даже нежным…
   «Точно – тут не обошлось без романа», – подумал Минич, и это его почему-то задело. Хотя – если разобраться, ему-то что за дело?
   – А почему у него так неясно сказано – так ведь это он для себя заметки делал, не для других, а ему наверняка все ясно было. Это для него были как бы узелки на память – чтобы потом восстановить ход мыслей. Да и при этом он не на вычислениях основывался – не было у него возможности для определения скорости, расстояния, массы… Но у него сенсорное восприятие было колоссальным, ясновидение – высшего класса. Правда, об этом очень мало кто знал, он на людей не работал, а то о нем молва пошла бы широко. Почему-то не хотел – говорил, что звезды ему важнее. Я у него консультировалась – на этой почве мы и познакомились…
   Когда она говорила это, голос ее зазвучал как-то странно, и Минич это заметил.
   – Похоже, – проговорил он, усмехаясь, – что вы к нему, как говорится, неровно дышали? Да?
   Джина ответила не сразу и не очень вразумительно:
   – Скорее на уровне тонких тел. Хотя и…
   И тут же перевела разговор на другое.
   – Как же вы решили – будете оформлять наследство?
   – Успею еще подумать, – тряхнул головой Минич. – Главный вопрос сейчас другой: что же мне с этим делать?
   – Может быть, смотреть на звезды. Он ведь учил вас этому? Самое лучшее занятие в мире, поверьте.
   – Да я не об этом. Прикидываю: что можно из этой информации сотворить? С одной стороны – вроде бы ничего серьезного не получится: очередная сказочка, читатель немного позабавится, кто-то рассердится, один-другой, может быть, даже испугается… Но на это вряд ли стоит тратить время: хочется написать что-нибудь основательное – давно уже ничего такого у меня не получалось, должно же и повезти в конце концов. А?
   – Думаю, – сказала Джина очень серьезно, – что с более важной темой вы ни разу в жизни не сталкивались – и не встретитесь больше никогда. Просто потому, что более серьезных вещей не существует. И еще: по той причине, что у вас больше не будет времени. Ни у кого не будет.
   Минич медленно поднял на нее глаза. Прищурился:
   – Вы что же – считаете, что я должен принять все это всерьез? Да кто поверит?
   – Волки! Волки! – нараспев продекламировала Джина. – И никто не поверил. Напрасно.
   Он не сразу понял, о чем она. Поняв, усмехнулся:
   – Классик всегда прав, да?
   Джина ответила:
   – Вы должны помнить. В пору моего младенчества – а вы, наверное, постарше, так что должны помнить лучше меня, – была пора взрывов, неурядицы происходили на Кавказе, а дома взрывались и тут, в Москве, да и не только…
   – Ну помню. И что?
   – Но куда больше тогда было ложных звонков: заминировано учреждение, школа, вокзал.
   – Было, было. Припоминаю.
   – И все-таки по каждому такому сигналу выезжали и проверяли совершенно серьезно. Потому что на десять или двадцать таких неумных шуток мог прийтись один серьезный случай – когда взрывчатка действительно была заложена.
   – Гм…
   – Конечно, решать вам самому. Но я бы на вашем месте…
   – Легко представлять, – хмуро проворчал он, – что бы ты сделал на чужом месте; куда сложнее, если это место – твое. По-вашему: насколько достоверным может быть предположение Люциана о катастрофе?
   – Более чем наполовину. Правда, я не могу судить беспристрастно.
   Минич глянул на часы:
   – Пожалуй, поздно уже звонить, а?
   – Смотря куда.
   – Моему главному. Теперь он уже наверняка дома.
   – Не знаю. Я бы позвонила.
   Минич поморщился. Но подошел к телефону и снял трубку. Набрал 095 и номер. Постоял. Положил трубку.
   – Занято.
   – Значит, дома. Позвоните через пять минут.
   – Позвоню, – кивнул он. – Давайте еще раз посмотрим – надо подумать, как ему сказать и что.
   – Я бы по телефону не очень распространялась. Мало ли?.. В самых общих чертах. Есть, мол, серьезные данные о грозящей всему миру катастрофе. Главное – чтобы голос был взволнованным и убедительным. Внушите себе, что вы верите Люциану на сто процентов, на сто двадцать! Разве вы не верили ему всегда?
   – Откровенно говоря, раз-другой он вовремя предупредил меня – помог отвратить неприятности…
   – Вот и помните об этом, когда будете говорить.
   Минич снова набрал номер.
   – Еще разговаривает с кем-то. Вообще-то он не любитель долгих бесед по телефону.
   – Значит, есть о чем поговорить.


   Поговорить Гречину, главному редактору «Вашей газеты», которую принято было считать рупором оппозиции (не очень громким, конечно; чего же вы хотите: такие времена), собственно говоря, не пришлось, потому что на этот раз от него требовалось в основном слушать. И поддакивать.
   Прошли, прошли те времена, золотое десятилетие, когда газета публиковала материалы без оглядки на власти, когда можно было спорить, а свою правоту доказывать даже в суде – и не так уж редко дела выигрывать. Об этом можно было лишь вспоминать, вздыхая. А потом настали дни, когда власть явилась перед львами и орлами СМИ с кнутом в одной руке и с пряничком – в другой. Но это не означало, что можно выбрать то или другое. Выбора не давалось никому, кнут означал сегодняшнюю реальность, а пряник, маленький и зачерствевший, – возможную перспективу. Власть объявила новые правила игры: «Кто не согласился, я не виноват». Большинство согласилось, надеясь на то, что долго это не продлится: и Запад надавит, да и свои правдолюбцы не дадут пропасть. Но правдолюбцы снова обосновались на кухнях, на Запад же – после того как кредиты иссякли и все мыслимые уступки получены – всем стало наплевать и растереть.
   Однако Гречин, сохраняя ярлык оппозиционности, все же смотрел не только в рот кремлевскому пресс-секретарю, но очень внимательно прислушивался и к тому, что выходило из уст оппозиции. Так что, ответив на звонок, даже встал с дивана, как только уяснил, кто с ним разговаривает.
   Глава оппозиции был очень вежлив и доброжелателен. Справился о здоровье самого Гречина и семьи, похвалил газету – сказал, что регулярно читает ее с интересом и, как он выразился, «почти без раздражения». Гречин слушал и благодарил, отлично понимая, что это все – политес, протокольное общение, и не ради этого ему позвонил столь сильный человек, да еще в нерабочее время. Приподнятым тоном выговаривая слова благодарности за высокую оценку, Гречин пытался сообразить, в чем же была ошибка, что сделали не так, какой материал мог вызвать неудовольствие – явно немалое. И никак не мог понять: вроде бы все было в порядке. Впрочем, долго гадать ему не пришлось: политик не любил длинных увертюр. Да и звонил он очень издалека, и приходилось экономить доллары – пока ситуация не прояснится окончательно.
   – У вас там работает некто Минич, я не ошибся?
   Сукин сын Минич, тут же подумал Гречин. Нет, написать он ничего такого не писал уже давненько, значит – что-то другое себе напозволял: высказал, например, где-нибудь в публичном месте что-нибудь не соответствующее, особенно если был под газом – это он любит. Почему я его до сих пор не выгнал? Давно уже была пора!
   – Работает, – отвечал он тем временем. – Вернее, работал.
   – Он что же: ушел?
   – Н-ну… я как раз завтра собирался…
   – Значит, он еще у вас?
   – Если подходить формально…
   – У вас. А зачем вам его увольнять? По-моему, журналист не из самых плохих, верно?
   – Ну, собственно… Да, иногда ему удается. Конечно, если вы так считаете… раз он вас интересует…
   – Интересует. Селен Петрович (странным было имя у Гречина, но тут уж ничего не поделаешь), не исключено, что в ближайшем будущем он предложит вам материал об угрожающей Земле космической катастрофе…
   – Он у нас не занимается космосом. Это Жихарев скорее.
   – Не перебивайте, если вам не трудно. Так вот, ни строчки, ни слова на эту тему – космической катастрофы, несущей угрозу Земле, – у вас появиться не должно. Ни за его подписью, ни за любой другой – хоть самого президента Академии наук. Вы поняли меня?
   – Разумеется. Я его с этой темой шугану так, что он никогда…
   – А вот этого делать не следует. Наоборот. К его идее отнеситесь положительно. Пусть напишет все, что у него на душе. И сдаст вам. А вы перешлете это мне лично. По «Экспрессу». Новый адрес я вам дам.
   – Да конечно же!..
   – Попросите его не медлить.
   – Непременно.
   – Это у меня все. Да, кстати: об этом нашем разговоре – никому ни полслова. И о катастрофе – тоже. Это совершенно закрытая информация, понимаете?
   Гречин закивал головой, забыв, что по телефону это не видно; его аппарат был без видеоприставки.
   – И еще: если услышите, что кто-то из ваших коллег получил какой-то материал на эту тему, – немедленно сообщите мне.
   – В ту же минуту!
   – Да, вот еще что: я тут на недельку улетел в Штаты, так что если услышите что-то в мое отсутствие – звоните по моему сотовому. Как вот я сейчас. Он и тут в действии. Вы ведь мой номер не забыли?
   – Ну что вы! Как можно…
   – Вот и прекрасно. До свидания.
   – Счастливо, – пробормотал Гречин, облегченно вздыхая. Положил трубку. Перекрестился: слава Богу, пронесло…
   И тут же телефон грянул снова.
   – Алло! – рявкнул он, давая выход напряжению. – А, это ты, Минич? Что же это – на ночь глядя: пожар, что ли? Ну давай, раз уж позвонил, что там у тебя?..


   Оба телефонных разговора имели своих свидетелей. Хотя в каждом случае эти свидетели были другими. Разговор, исходивший от политика-оппозиционера, был зафиксирован тем подразделением СБ, которое некогда называлось ФАПСИ и ведало, как и нынче ведает, как известно, не только всей правительственной связью, но обслуживает и многих видных политических деятелей – обеспечивает защищенность, кроме всего прочего, и их мобильников от вмешательства и прослушивания со стороны кого бы то ни было – кроме себя самого, разумеется. Не то чтобы глава оппозиции не знал об этом; отлично знал, конечно, но (как это обычно бывает с людьми, располагающимися если и не на вершине власти, то по крайней мере в близком соседстве с нею) даже и сейчас был уверен, что его-то прослушивать никто не осмелится. Руководитель этого подразделения кое-чем (и в названной конторе это было известно) был политику обязан, так что работники этой важной службы находились пусть и не в прямой, но все же в зависимости от него; но глава оппозиции не подумал как-то, а может быть – просто успел забыть, что из всего начальства на свете подчиненные больше всего ненавидят свое собственное, непосредственное. Чувство это не всегда выливается в конкретные дела – скорее всего просто потому, что не возникает нужных условий; но уж если возможность украдкой сморкнуться в кофейник начальника создается – будьте уверены, ее не упустят.
   В том случае, о котором тут идет речь, офицеру, прослушавшему запись (человеку с большим опытом), что-то в ней не понравилось; сама манера разговора, что ли? Тональность, в которой говорил политик, как-то не соответствовала содержанию. А главное – такой секретной темы офицер не знал, а думал, что все они ему известны. На всякий случай он сверился с перечнем; нет, и в нем о космической катастрофе не было ни слова. А перечень был свежим, только вчера обновленным. Точно так же ничего не было известно о состоявшейся поездке политика в США – а ведь следовало обеспечивать надежность связи с ним во время нахождения главы оппозиционной партии за рубежом, тем более – за океаном.
   Хорошо тренированным чутьем офицер уловил: что-то тут было не так, как следовало. И принял решение незамедлительно доложить начальству о происшествии.
   Начальник же, выслушав подчиненного, не отмахнулся от доклада, как от чего-то, не имеющего значения, но поблагодарил и запись оставил у себя, чтобы потом прослушать в одиночестве. А прослушав – задумался.
   Вообще-то (так рассуждал этот начальник) инициатива с обозначением новой секретной темы могла исходить и от самого президента, и точно так же он мог послать политика в Вашингтон в рамках «тихой дипломатии»; если президент не счел нужным поставить связистов в известность об этом, значит – у него были на то свои основания, и в таком случае самым глупым было бы показать, что тебя что-то заинтересовало: каждый должен знать ровно столько, сколько ему положено, а если ему стало доступно большее – ни в коем случае этого не демонстрировать. Так что наведение справок было делом необходимым, и его никак нельзя было откладывать, напротив – следовало осуществить именно сейчас, когда президента в Москве не было, и потому в его администрации (как и всегда в таких случаях) люди вели себя куда свободнее, чем при нем.
   Начальнику подразделения не пришло в голову, что он может, наводя справки, оказать скверную услугу своему давнему знакомцу. Будь в этом что-то такое, рассуждал он, Кирилл предупредил бы. А раз звонит, не оповестив нас, – значит с этой стороны все в порядке. Просто он в курсе этого дела, а я – нет.
   Но все же связист решил навести справки окольным путем, а именно – через главу администрации, с которым тоже поддерживал – хотя бы по долгу службы – неплохие отношения и который всегда был в курсе всего.
   Но поскольку час был уже поздним, директор отложил визит в администрацию до утра.
   Что же касается второго разговора – между Миничем и главным редактором, – то он стал известным, поскольку телефон в доме покойного Люциана Ивановича успели уже поставить на прослушивание. Никаких особых усилий это не потребовало, «жучок» в аппарат был запузырен – так, на всякий случай, – еще во время первого пребывания в доме оперативников с Комаром во главе.
   О содержании разговора тут же доложили майору Волину, который незамедлительно сделал вывод:
   – Уже запел, как канарейка. Надо брать, пока он не раззвонил по всему свету.
   И распорядился: скомандовал только что вернувшимся из городского поиска.
   – Комар, поднимай своих ребят. Объект сам засветился – там, в деревне, где вы уже были. Заночевал, значит. Сразу – в машину, и привезете этого… писарчука ко мне. Пошмонайте там, найдите что-нибудь…
   – Дозы две-три героина? – предположил старший лейтенант.
   Но героина, как ни странно, в этот миг под руками не оказалось, и сейчас, поскольку был уже поздний вечер, быстро разыскать его, выйдя в город, не оставалось времени.
   – Обойдешься без героина. Полдюжины пистолетных патронов, хватит с него.
   – Ага. А если он все еще не один там?
   – С той девицей? Ее тоже прихватите, только руки не распускайте – все-таки в наш дом она вхожа. Везите и ее, а тут посмотрим. Раз она – наш человек, то пусть и выкладывает все без утайки. Таким вот образом.
   – Дом опечатать?
   – Все сделай по правилам.
   – Слушаюсь.
   И Комар отправился выполнять.


   Вот так на Земле – и в государстве Российском в частности – все больше людей втягивалось в дело, связанное с «Телом Угрозы» – если пользоваться названием, которое как бы завещал Люциан Ржев.
   Само же тело об этом, естественно, не подозревало – да и не могло, поскольку живым, естественно, не было; хотя вопрос – где начинается жизнь и где она кончается – представляется нам не таким уж ясным, как принято считать. Массивная планета, где-то и когда-то каким-то образом присоединившаяся к Солнечной системе, наращивая скорость, продолжала лететь по траектории, вряд ли когда-то кем-то осознанно выбранной. Летела, подчиняясь лишь законам природы – и, разумеется, Тому, кто эти законы установил, сотворяя самое природу.
   И вот в соответствии с этими законами Тело Угрозы (реальной или воображаемой – пока остается неясным), подчиняясь неотразимому призыву гигантов Солнечной системы, чуть изменило орбиту, по которой следовало после легкого обмена гравитонами с Ураном и куда более существенным – с относительно близким Нептуном, в семье которого учинило некоторый беспорядок. После этого изменения траектория искривилась, приближаясь к плоскости эклиптики; кроме того, она уклонилась и в сторону основной, могучей тяготеющей массы – Солнца. Одновременно увеличилось ускорение, с каким двигалась предполагаемая Небира. Хотя это не означало хоть сколько-нибудь реальной угрозы Земле, но все же увеличивало вероятность каких-то нежелательных событий в скором будущем.



   Столбовиц возник не через час и даже не через сутки: его не было три дня. И явился так же неожиданно, как и исчез. Глянул на побагровевшего от возмущения гостя.
   «Ни малейшего чувства такта», – только и подумал политик, выслушивая утонченные формулы извинения.
   – И тем не менее… – попытался он высказать упрек.
   – Увы – мы не всегда вольны располагать своим временем. Зато теперь я полностью в вашем распоряжении и внимательно вас выслушаю, – проговорил Столбовиц. – Понимаю, что вы разгневаны, но время уходит независимо от нашего состояния. Итак – какие проблемы привели вас сюда?
   – Я могу сказать много или мало – в зависимости от вашего ответа на один предварительный вопрос.
   – Интересно: я полагал, что вы привезли ответы, а не вопросы.
   – И все же – вряд ли является секретным, как относитесь вы к перспективе ядерно-ракетного зеро?
   Помолчав несколько секунд, видимо, серьезно обдумывая не только ответ, но и причины, побудившие московского гостя искать его, Столбовиц произнес:
   – Надеюсь, вы спросили не из праздного любопытства?
   – У меня есть очень серьезные основания.
   – Хорошо. Наша точка зрения на эту тему такова: мы против этого процесса. Вы, конечно, понимаете: это не потому, что мы хотели воевать. Как раз наоборот. При полном отказе от ядерного оружия и средств его доставки количество войн вырастет. Сравните число погибших за… ну пусть за последнее столетие – от ядерного оружия и от обычного; в чью пользу будет счет? Зато число жертв такого разоружения может оказаться воистину страшным; я имею в виду компании, фирмы – и, безусловно, занятых в них людей и инвестированные капиталы.
   – Ваш ответ меня радует.
   – Ваши вопросы исчерпаны, сэр.
   – Прекрасно. Перехожу к проблеме. Вероятно, для ваших астрономов уже не является секретом, что…
   Столбовиц действительно слушал очень внимательно, не перебивая.
   – …Итак, прежде всего, коллега: я приехал для того, чтобы повстречаться с некоторыми видными сторонниками Конференции и Соглашения о ядерном нулевом разоружении. Во всяком случае, так это должно выглядеть и для вашей, и для российской аудитории.
   – Но, насколько я понимаю, это не является главной целью вашего визита?
   – Было бы глупо скрывать это от вас: я очень рассчитываю на вашу серьезную помощь.
   – Вы понимаете, конечно: это зависит от характера ваших планов. Я ведь не враг своей стране.
   – Как и я – моей. Теперь слушайте.
   Политик умел излагать суть дела кратко, и ему понадобилось лишь четверть часа, чтобы ввести собеседника в курс событий и дать свою их оценку – включая уровень опасности, какой для Америки явилась бы гонка разоружения. Столбовиц слушал внимательно, не перебивая; если и возникали у него какие-то вопросы, он, вероятно, фиксировал их в памяти – во всяком случае, никаких пометок не делал. Хотя москвич и был уверен, что запись их разговора ведется с самого начала. Если бы они встретились в его доме в Москве, то запись была бы сделана непременно.
   Когда он умолк, Столбовиц сказал:
   – Вы правы, здесь не один вектор развития и, может быть, даже больше, чем два. Какой из них вы предпочли бы исследовать в первую очередь?


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47

Поделиться ссылкой на выделенное