Владимир Круковер.

От Аллегро до Аданте

(страница 1 из 2)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Владимир Исаевич Круковер
|
|  От Аллегро до Аданте
 -------


     И это кладбище,
     однажды…
     Но в третий раз, в четвертый раз;
     и каждый
     похоронен дважды,
     хотя и не в последний раз.


     Какой-то странный перекресток:
     На красный цвет дороги нет.
     Столетний разумом подросток
     Ехидно шепчет мне: «Привет».
     «Здорово, – отвечаю скучно, —
     Чей прах тут время хоронит?»
     Могилы выкопаны кучно
     И плесенью покрыт гранит.


     И повторяется,
     однажды…
     В четвертый раз и в пятый раз;
     места,
     где похоронен каждый,
     хотя и не в последний раз.


     Пылает красный. Остановка!
     От перекрестка ста дорог.
     В глазах столетнего ребенка
     Есть не стареющий упрек.
     Могилы – в очередь к исходу,
     Надгробья – в плесени веков,
     Дурацкий памятник народу
     В скрипучей ветхости бех слов.


     Как красный глаз шального Бога,
     Как сфетофор с одним глазком,
     Моя – вдоль кладбища – дорога
     С присохшим к разуму венком.


     И повторяется,
     однажды…
     И в пятый раз, и в сотый раз,
     Апрельский поезд,
     Зной
     И жажда,
     И чья-та смерть,
     Как Божий глас…


   28 апреля 2000.
   Утром, после того, как поезд «Янтарь» ночью переехал женщину, о чем я еще не знал, когда написал это стихотворение.



     Кто то живет в музыке фортепьяно.
     В мире Моцарта и Чайковского,
     В торопливом аллегро рояльных струн.
     Кто то живет в музыке скрипки.
     В девственном изгибе ее грифа,
     В длинном всхлипе скрипичной струны.
     Кто то живет в музыке флейты.
     В нежном дыхании ее голоса,
     В свирельной пасторали ее выдоха.
     Кто то живет в музыке гитары.
     В цыганской вальяжности ее переборов
     В романтичности ее голоса.
     Кто то живет в музыке органа.
     В мире Баха и Храмов,
     В космическом многоголосии его труб.
     Я живу в мире клавесина.
     В хрустальности его звуков.
     В ужасной прелести прошлого.
     Жаль, только, что нет у меня клавесина. 




     Снимите шапки перед мавзолеем,
     В котором прах задумчивый лежит.
     Лежит спокойно беспокойный Ленин,
     У стен Кремля великого лежит.
     Снимите шапки, не спеша войдите
     И этот труп спокойно разглядите,
     Чей на портретах радостный оскал.
     Как долго он Россией торговал!
     Теперь лежит, нахохлился, как кочет,
     И над Россией проданной хохочет,
     И жалок голый черепа овал.
     И скулы Чингис-хана, не ссыхаясь,
     Рельефно выступают под глазницы,
     И все идет толпа к немой гробнице,
     Чтоб поклонится? Или чтоб понять?
     Но мертв под желтой кожей мощный череп,
     И тягостно обычаю поверить,
     Что мертвых неэтично оскорблять.
     Его иконы мрачною усмешкой
     На мир глядят.
Люд молится поспешно,
     Вдыхая сладкий смрад от трупов книг.
     И – никто, чтоб проколоть гнойник.
     Снимите шапки. В этом мавзолее
     Лежит, как идол, равнодушный Ленин.
     Сквозь узкое окошко виден рот,
     На вечную усмешку осужденный,
     И, словно на заклание, народ
     К нему идет, Свободой угнетенный.




     Погадала… На сердце
     Стало легче, вроде.
     Кошка нынче ластиться,
     Как к плохой погоде.
     Ты опять за старое,
     Ты опять гадаешь,
     Будто все бывалое
     Заново листаешь.
     А стихи, как песенка,
     Грустные и нежные,
     И слова, как лесенка,
     В сумерки безбрежные.
     Пишутся и пишутся,
     И легко читаются,
     А тобой услышаться.
     А, как кровь впитаются.




     Санкт-Петербург лежит в ночи.
     Ночное требуйте такси,
     На Черной речке ждет вас Он
     Под звук скрежещущий ворон.
     На Черной речке много лет
     Вас ждет дуэльный пистолет,
     Вас ждет усталый секундант,
     Бретер, повеса и педант.
     Вас ждет молчание ночи
     – Ночное требуйте такси,
     – И вмиг туда, где пистолет
     Вас ждет угрюмо много лет.




     Отойди. Но от этой встречи
     Отойти невозможно…
     Ночь
     Предвещает на Черной речке
     Обнаженную правду – ложь.
     Отойди.
     И спокойным шагом
     Приближайся к проклятью дня,
     И в дуэльную сущность разом
     Окуни горожанина.




     А потом на такси рассветном
     Ты вернись в тишину квартир,
     И на листике неприметном
     Запиши, кто кого убил.




     Расстреляйте меня под утро,
     Все равно я давно убит,
     И на речке той неуютно
     Мое тело в снегу лежит.
     Воздух утренний очень гулок,
     Дым из дула… И все – зола.
     И стоит секундант – придурок,
     Словно призрак того вчера.
     А таксисты в двадцатом веке,
     Тормозят, чтоб тебя вести
     В это прошлое…
     Стынут реки,
     На часах еще без пяти…
     У кого-то свиданье с дамой,
     У кого-то свиданий нет,
     Я прощаюсь сегодня с мамой
     И беру с собой пистолет.
     Утро гулкое, снег сыпучий,
     Невозможно колючий снег,
     И до носа закутан кучер,
     И кончается прошлый век.
     Еду я и мой вальтер старый,
     В пиджаке на груди лежит,
     И шофер на такси устало,
     Про инфляцию все брюзжит.
     И жужжат фонари на старых,
     На облупившихся столбах,
     А ямщик, как шофер усталый,
     Норовит завернуть в кабак.
     Секунданты, нахохлив спины,
     И упрятав носы в пальто,
     Режут линию в снеге синем,
     Только это еще не то.
     То наступит, когда проклятьем
     Приподнимется пистолет,
     Чьих-то лиц, чьих-то рук распятье,
     Тех, которых давно уж нет.
     Чьих-то слов безобразный шорох,
     Чей-то стон
     И удар о снег,
     И одежды ненужной ворох,
     И дрожанье замерзших век.
     А потом, когда тело взгрузят
     На пролетку
     И вскач – к врачу,
     Я куплю у на проспекте водку,
     И грехи свои залечу.




     Жевать свои стихи, как жвачку,
     Устать от вялости строки,
     И ждать от гения подачку
     В снегу колючем у реки.
     Поднять тяжелое запястье,
     Прицел заучен был за век,
     И выстрел, словно бы причастье,
     И крест тяжелый – пистолет.
     И тишина, но искупленье
     Еще готовится. Исход
     Давно назначен. Преступленье
     Свершилось…




     Решетки, снег, унылый вечер,
     Извозчик, легкий стук копыт,
     И чей-то веер, чьи-то плечи,
     И кто-то речи говорит.
     И кто-то нес цветы к надгробью,
     А кто-то воздрузил плиту,
     А кто-то смотрит изподлобья
     На человечью суету.
     А я опять в унылый вечер
     Иду ссутулившись к реке,
     Хоть не назначены там встречи,
     И нет убийцы в парике.
     Смотрю на смуглые решетки,
     Сквозь ночь мне слышен стук копыт,
     И рвется хриплый стон из глотки,
     И сердце горестью свербит.




     Мне все время это чудится,
     Просто грех,
     В фонарях беззвучных улица,
     Черный снег,
     Я листок спешу дописывать,
     Рассветет
     И в то утро очень чистое
     Жизнь пройдет.
     Будет речка не замершая
     Чуть журчать,
     Будет эхо меня прошлое
     Окликать,
     Распахнет рубаху доктор мне
     На груди,
     И привидится кошмар во сне —
     Разбуди.
     Не добудишься теперь меня,
     Просто грех,
     Переулками заблудишься,
     Просто смех,
     Фонари в беззвучных улицах
     Отгорят,
     Речки Черные запрудятся,
     Отжурчат.




     Я лабиринтом улиц ранним утром
     Пройду и выйду к месту,
     Где дуэль
     Должна свершится.
     Я – усталый Уллис,
     И стих мой – на подверстку нонпарель.
     Я выйду и замру между акаций,
     Дождусь, когда пролетка подойдет.
     Увижу все,
     Но не смогу вмешаться,
     И смерть меж мной
     На землю упадет.
     И будет так стонать она,
     Как будто
     Самоубийством разрешилась смерть,
     И будет черным
     И кровавым утро,
     А тень акаций хлещет, словно плеть.




     Мне кажется, что я опять в Москве,
     Из под машины выскочил счастливо.
     Нет, я сижу тихонько на траве
     В каком-то парке в центре Тель-Авива.
     Никто не смотрит хищно на меня,
     Никто не просит закурить и денег.
     И даже пламя вечного огня
     Не бьется у заплеванных ступенек.
     Не громыхает хиленький трамвай
     С нашлепками о «баунти» и «марсе»
     И никакой прохожий негодяй
     Не рассуждает о рабочем классе.
     Никто про перестройку не гундит,
     Никто не вспоминает время путча.
     И то, что человек в траве сидит,
     Ничье самосознание не мучит.
     Все порвано давно. Закрыт хешбон,
     Я к «должности» олима привыкаю.
     Здесь мне не скажут: убирайся вон!
     В очередях меня не затолкают.
     Символик нет, хоть символ – вся страна
     И нет плакатов с текстом дебилизма,
     А вот детьми исписана стена,
     Но в надписях не славится Отчизна.
     В их тексте больше слово sex видно,
     А может быть, чего-нибудь похуже…
     Зато не хлещут горькое вино
     И меж собой так трогательно дружат.
     Они горды ТАК Родиной своей,
     Своей такой малюсенькой страною,
     И так они похожи на людей,
     Что я, порой, от зависти к ним вою.
     И зависть эта вовсе не во грех,
     Я вою лишь о том, что был закован,
     Что я среди ребяческих утех
     Не замечал насколько обворован.
     Что я кричал: Москва, моя, Москва!
     И слал привет кремлевским воротилам…
     Москва. Москва… Я убежал едва,
     Что бы дожить умеренно счастливым.
     Что б на траве тихонько посидеть,
     Ничей покой при том не потревожить,
     Что бы чуток под старость по умнеет,
     Порадовать детей счастливой рожей.
     И, если вспыхнет в памяти Москва,
     Которую покинул торопливо,
     Вмиг успокоят воздух и трава
     В каком-то парке в центре Тель-Авива.




     Не поют золотые трубы,
     Имя Дьявола шепчут губы,
     Нету сил назад возвратиться,
     Светлогорск – моя заграница.
     Я не смог бы там жить счастливо,
     Не осмыслить мне Тель-Авива,
     Мне в еврея не воплотиться,
     Черняховск – моя заграница.
     Средиземное море где-то
     Ворожит на прекрасный берег,
     Ну а песня моя допета,
     И никто мне уже не верит.
     Ну а песня моя устало,
     В немоту до-ре-ми нисходит,
     Словно день в тишину провала,
     Где проклятые черти бродят.
     И не та уже в жилах сила,
     Не забыть бы зайти в больницу,
     За границей, конечно, мило,
     Ну, а как перейти границу?
     Как пройти мне любви таможню?
     Кто откроет для сердца визу?
     Что мне можно, а что не можно?
     И чего я опять не вижу?
     Сто вопросов и нет ответов,
     Не забыть бы зайти в больницу.
     Вы пришлите мне сто приветов
     В Светлогорскую заграницу.
     Средиземное море тихо,
     Потревожит покой прибоем,
     Да, в России сегодня лихо
     Для того, кто Россией болен.
     Да в России опять морозы,
     И кого-то опять убили,
     И уныло стоят березы,
     Те, которые не срубили.
     Да, на Балтике море хуже
     И студенней, чем в Тель-Авиве,
     И народ тут не так уж дружен,
     И тоску избывает в пиве.
     И вдобавок, шальные цены
     И правители – вурдалаки,
     Кровью залиты Храмов стены,
     Воют брошенные собаки.
     Не поют золотые трубы.
     И пора бы давно проститься.
     Почему нас совсем не любит
     Светлогорская заграница? 




     Старик – еврей играет на баяне,
     Коробка рядом с мелочью стоит.
     Старик играет. А на заднем плане
     Весь Израиль обыденно гудит.
     Старик недавно въехал из Одессы.
     Профессор и немного музыкант.
     Играет он заученные пьесы
     И жалким агора наивно рад.
     Старик не знает местного наречья,
     Он тут недавно _ тчо ему иврит.
     Немеют от баяна его плечи,
     И мучит в пальцах рук его артрит.
     Он доиграет слабенькую пьесу,
     Пойдет тихонько в ближний магазин…
     А вечером он вспомнит «за Одессу»
     И жалобно вздохнет старик – олим. 




     Россия вновь в огне,
     А я ее покинул,
     Мне надоели ваучеры там.
     Россия снов во мне,
     Ее я не отринул,
     В душе навечно
     Всероссийский гам.
     В душе навечно
     Всероссийский холод,
     И площадей, встревоженных, набат,
     И бесконечный наш российский голод,
     В котором наш народ не виноват.
     Я вижу все. Я даже вижу плахи,
     На площадях
     И палачей при них.
     И на ветру
     Полощатся рубахи
     На депутатах проклятых твоих.
     Я вижу как
     Окрашенные кровью, Несутся псы
     На сворке егерей. Россия мне
     Ты отомстишь любовью
     За то, что я Отчаянный еврей.
     Ты за стихи, за гневные двустишья,
     Не раз меня на плаху возведешь.


     А в Тель-Авиве
     Я навечно лишний,
     И все мечты
     Об Израиле – ложь.
     Сюда не плохо приезжать купаться
     И тут не плохо можно отдохнуть.
     Россия ж – дом.
     В который возвращаться
     Я обречен…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2

Поделиться ссылкой на выделенное