Владимир Круковер.

Извращение желаний

(страница 23 из 24)

скачать книгу бесплатно

   А не будь этой необоснованной резкости, профессор мог ограничиться «предупреждением», так как недоверчивый и ранимый капитан Свентицкий и сам в душе считал майора Момота, если не «волком тряпичным», то, по меньшей мере, человеком с неприятными привычками. Упомянутый майор завалил рапортами всю зону, можно было подумать, что он не начальник лечебного учреждения, а начальник оперативно-режимной части, причем – очень ретивый.
   Профессор не мог научно обосновать поведение своего второго «я», но дилетантское знакомство с некоторыми работами Фрейда и Павлова, наводило на мысль о преобладании над сознанием группы сложных инстинктов или условных рефлексов, могущих привести к серьезному заболеванию психики. Впрочем, если быть честным, профессор знал о Павлове только два факта: то, что академик мучил собак, кормил их по звонку, а потом вместо еды только звонил. Профессор сочувствовал собакам: он ждал каждого звонка на завтрак, обед и ужин с таким же нетерпение, как лабораторные псы, а уж слюна бежала у него даже до звонка, демонстрируя преимущество высшего разума перед низшим. Второй известный Дормидону Исааковичу факт из учения Павлова относился, скорей, к биографии академика. Он знал, что Павлов прожил более 90 лет и отличался до самой смерти завидным здоровьем.
   О Фрейде профессор, если опять быть честным, знал только то, что все изобретения связаны с инстинктами продолжения рода. Так, если человек выдумал самолет, то аналог в человеческой психике один – вздымания фаллоса при возбуждении. Единственное, чего не мог понять профессор, – как установить связь между сексуальными побуждениями и изобретением трактора.
   Рассуждая обо всех этих серьезных проблемах, профессор замешкался при выходе из жилой зоны в рабочую и получил от Толи Ковшова звонкий удар счетной доской по ягодице. Тут уж Гошино подсознание, не советуясь с мудрым мозгом Брикмана, рявкнуло во весь голос:
   – Ты че, падла ментовская, все стрелы перепутал? Кого бьешь, фраер дешевый?!
   Толя-Жопа и бровью не повел, а товарищи быстренько оттащили разгневанного Бармалея от проходной.
   В рабочем бараке профессору дали хитроумное приспособление, называемое челнок, и попытались было объяснить, как при помощи этой деревяшки сплести сетку-авоську, но вовремя вспомнили, что Гоша честный «отрицалово» и оставили в покое. Остальные рабочие отвлеклись на миг от вязания сеток и посмотрели на Бармалея грустно. Его появление в рабочей зоне означало для них еще одно удержание из мизерной зарплаты. Ведь Гоша будет с сего дня числиться полноправным сотрудником бригады, а следовательно, ему полагается четкая норма выработки и зарплата.
   Профессор сел в кружок с другими «авторитетами», глотнул чифира и начал прикалывать за дальняк и Адвоката. Слушали его уважительно, вполне прощая неожиданные для прежнего Бармалея интеллигентные обороты речи. Тем более, что они постоянно сглаживались репликами бунтующего подсознания.
   И, когда профессору задали загадку: «Мы бьем исправно каждый час.
Но вы, друзья, не бейте нас» – подсознание не дало профессору оплошать, как у Свентицкого, ответив за него: «Менты, кто же еще!»


   Если глупость отсутствует на лице – значит она присутствует в уме причем в троекратном размере.
 Чарлз Лэм

   День начался весело. Я рано встал, помылся, побрился, выпил кофе. Вспомнил стишок, изображенный на коробочке из под ваксы, доставшейся мне от бабушки. Там нарисован веселый черт с сапожной щеткой в лапе и написано: «Мылся, брился, умывался – Сатана на бал собрался». И проставлены реквизиты: «Фабрика А. Штольца, Екатеринославль, 1892 год». И Сатана именно с большой буквы. Многое из детства утеряно, а вот эта коробочка всегда со мной. Чудны дела твои, господи.
   В жизни мне везло на необычные происшествия. Как-то включил телевизор, а оттуда: «Выключи сию же минуту!» Я выключил, оглянулся смущенно, вновь включил. «Выключи, кому сказал» Чуть не выключил вновь, забавно совпало.
   А как-то увидел низко летящего лебедя. Он летел над высоковольтными проводами, и я подумал – не задел бы. И тут лебедь задел за провод и грузно упал недалеко от меня. Я хотел подбежать, потом чего-то испугался, повернулся и быстро ушел. До сих пор щемит сердце при этом воспоминание.
   Помню еще, ехал в автобусе и водитель объявил: «Поднимитесь с подножки». А маленькая девочка на переднем сидении подняла ножки и сказала маме: «Подними ножки, просят же».
   Чудны господние дела! Как-то бухой в мат выпал из поезда, скатился по заснеженному откосу. Весь в синяках, а бутылка, что за пазухой грелась, цела. Глотнул из горла и поплелся на станцию. Если бы не водка – не дошел бы, холодно, я в одном пиджаке, а топать два километра.
   В зоне проснулся от того, что капало теплое на голову. Посмотрел, у парня на верхней шконке горло от уха до уха вскрыто. Перелег головой наоборот, чтоб на голову не капало, заснул снова. Зона…
   Впрочем, все мы в зоне, только режим у нас разный. Оборотни пристроились около государственной кормушки, живут добротно, но спят плохо – у кормушки полно других желающих, того и гляди отпихнут. Не до сна. Другие на помойках кучкуются, жратва и теплый подвал – все что нужно для жизни. Третьи – охранники. На государственном обеспечении, под защитой закона. Ну и хозяин, естественно, некто, вроде полковника Васильева. Целая свора с ним вместе: оперативники, замполиты, начальники отрядов, снабженцы. Ну а есть еще некие, вроде нейтральные. Ни нашим, ни вашим. Тем всего трудней. Их хата только на словах с краю, а на деле то те, то другие норовят их хату налогом обложить или каким еще побором.
   Джентльмен это тот, кто напросившись к одинокой женщине на чай, попьет чай и прощается, считают в Британии. Джентльмен это тот, кто забрав у человека все имущество, оставляет ему жизнь, считают в России. Так что в охранниках у нас сплошные джентльмены.
   А день начался вроде весело. Что ж это такие мысли в голову лезут. Уж не Сатана ли сапожный их навеял?
   Я активировал свой телепатический орган и попытался найти Ыдыку Бе. Но что-то разладилось после путешествия в прошлое, к забавным богатырям. Я увидел какого-то мрачного редактора неопределенного пола, черкающего мою рукопись [41 - Что – мою, я почему-то знал точно.]. Это видение явно было из будущего. Редактор пробегал текст, изредка ставя пометки, а потом уселся за разгромную рецензию. Я попытался заглянуть ему в сознание, но там было мутно, ясно виделись только орфографический словарь и гонорарная ведомость. В текст рукописи он не вникал, а скользил по нему, будто бегал на коньках «снегурочках» по тонкому льду.
   Что же это за рукопись? – подумал я. – Не сочинения ли? Нет, за них я уже получил аванс, теперь их в любом случае добьют до выпуска.
   Неожиданно мне удалось прочитать название рукописи, сам не понимаю как – но удалось. Рукопись носила название: «Извращение желаний», в подзаголовке уточнялось: «Разтроенный Ыдыка Бе в России».
   Я вновь заглянул в сознание редактора. Теперь к словарю и ведомости прибавилась чашка кофе. «Так свари и выпей», – подумал я в муть его головы. «Рад бы, да нету дома кофе», – с неожиданной четкостью пришла ответная мысль. «Купи!» – разозлился я. «Денег нет, – пришла ответная мысль, вот сдам рецензию на эту муру, получу бабки, тогда, конечно, куплю». «Сам ты мура! – обиделся я. – Все тут правда, конкретные события описаны». «Что-то у меня мозга за мозгу заходит, – возникла отвлеченная мысль моего абонента, – надо завязывать у фантастов работу брать, перехожу в отдел прикладной литературы».
   Связь прервалась. Как же так, подумал я для себя лично, когда же я успел написать об этой чертовщине? Вот бы в конец заглянуть…
   – Успеешь, – раздался в голове сварливый голос, походивший на сопрано Пугачевой, – вечно вы, люди, куда-то спешите. Даже на собственные похороны.
   – Елена Ароновна? – обрадовался я.
   – Я, я, – ответила ведьма, – сиди дома, никуда не уходи. Скоро мы все у тебя будем.
   Я выглянул в окно. Вдоль двора к моему подъезду тянулась длиннущая кишка из плеч и голов разных существ. Люди и нелюди двигались так, как обычно переступают в очереди к Владимиру Ильичу, – внешне печально, строго в затылок друг другу.


   Простите за откровенное выражение моего мнения и примите коммунистический привет от надеющегося, что Вас проучат тюрьмой за бездействие власти, и от глубоко возмущенного Вами
   Ленина.
   (12. Х. 1918. Полн. собр. соч. т. 50, стр. 191—192.
 Из письма в Президиум Московского Совета рабочих и красноармейских депутатов)

   Жизнь на зоне всегда насыщенна событиями. Зэки постоянно создают друг другу крупные и мелкие неприятности, насыщая эту жизнь коммунальными «разборками», а начальство добавляет жару в костер страстей. Профессор абстрагировался от этой мелочной возни, удачно прикрывая неординарность своего поведения частичной ненормальностью. Но администрация не могла себе позволить допустить отстраненности какого-то осужденного от склок дружного семейства ИТУ-9, а в сумасшествие Бармалеенко не верила. Поэтому, пока ум профессора витал в эмпириях, шкодливое подсознание Гоши активно участвовало в жизни зоны, навлекая на профессора изменение режима на «строгий усиленный». Зловещая тень БУРа уже почти покрыла недальновидный спинной мозг вместе с витающим в облаках, головным, когда педантичный майор Момот попытался вмешаться в стройное течение событий.
   Майора долго мучила незавершенность его беседы с профессором. Он ведь так и не получил ответа на свой вопрос (по крайней мере, ему так казалось). Вызвав осужденного Бармалеенко вторично, майор настроился на спокойную беседу, но на всякий случай позвонил в дежурку и попросил прислать охрану.
   Войдя в кабинет начальника санчасти, профессор обнаружил Толю-Жопу, равнодушно стоящего у окна и чистенького Момота, сосредоточено отлавливающего незримую грязь на колпачке авторучки. После того, как майор закончил многосложную операцию с марлевыми тампонами и спиртом и удовлетворенно положил стерилизованную авторучку на стол, профессору была заново рассказана предыстория его болезни, с небольшими научными комментариями по поводу открытия палочки Коха. После этого монолога добросовестный Момот задал основной вопрос:
   – Вам все понятно, гражданин осужденный?
   В кабинете наступила напряженная тишина. Даже прапорщик Ковшов прервал на миг перманентную зевоту и вперил оловянные глаза в гражданина Бармалеенко.
   Активный спинной мозг не стал на этот раз советоваться с отвлеченным сознанием профессора, а сообщил бойко, почесывая волосатой ручищей излюбленное место в паху:
   – Чего темнишь, начальник. В БУР упрятать хочешь, так не темни – крути вола. А чернуху мне кидать нечего, в гробу я всех вас, волков тряпичных, видал в белых галошах.
   – Вы слышали, товарищ прапорщик? – монотонно спросил майор.
   Толя-Жопа слышал подобное уже 20 лет. Сказанное не вызывало у него никаких эмоций. Он и сам на подобный вопрос ответил бы точно так. Поэтому прапорщик Ковшов зевнул и мотнул головой сверху вниз.
   – Отконвоируйте его в дежурную часть, – приказал майор, – рапорт доставит мой санитар.
   Толя-Жопа ничего на свете не боялся. Он обладал завидным здоровьем, в любую погоду исполнял свою службу без бушлата или шинели, презрительно поглядывая на мерзнущих коллег, каждый день съедал здоровенный шмат деревенского сала, ничего, кроме пива, не пил и при необходимости мог уложить быка ударом кулака между рогов. Но невидимые палочки Коха вызывали в его невежественной головке смутную неприязнь. И, если, например, про гром Толя-Жопа еще со школы прапорщиков имел научное объяснение, что «это молнии стукаются в небе», то палочки туберкулеза все-таки его настораживали. Поэтому Ковшов уперся, сказав:
   – Чего это я его в дежурку поведу, волка тряпичного? Он там всех перезаразит этими бацильными палочками.
   В глубине души санитарный майор тоже не питал доверия к таинственным палочкам. Он предпочел бы, конечно, чтоб они витали в помещении охраны, чем в великолепном дизайне санчасти, но по нелепой прихоти судьбы его вотчина носила лечебное направление. А туберкулез никак нельзя было отнести к нарушению режима. Поэтому в кабинете повисло тревожное молчание, во время которого прапорщик смотрел на майора, а майор на блестящую столешницу. Профессор же смотрел прямо перед собой. Его сознание в этот момент обдумывало вопросы ландшафтных клумб, а подсознание чесалось и мечтало о глотке чифира и жирном педерасте.
   Напряжение разрядило селекторное сообщение. Жестяной голос начальника оперативно-режимной службы майора Токарева разыскивал осужденного Бармалеенко для предоставления его в штаб.
   Майор Токарев отличался высоким ростом, военной выправкой, металлической дикцией и непримиримостью к нарушениям режима содержания. Он был прислан в Калининград из Москвы, свою службу в колонии расценивал, как ступень к передвижению в Управление, успел уже уволить трех оперативников, поймав их во время продажи чая осужденным, и в чем-то превосходил даже главного человека лагеря полковника Васильева.
   Прапорщик Ковшов, не мыслящий жизни без службы, вытянулся по струнке, обнаружив кругленький животик, отдал репродуктору селекторной связи честь и быстренько увел осужденного из гостеприимного кабинета стерильного Момота.
   В кабинете майора Токарева профессор обнаружил высоко-поставленное общество. Там находился длинный Токарев, коротенький полковник Васильев, носящий среди осужденных ласковую кличку «Василиса», незнакомый гражданин в гражданском с унылым вытянутым лицом дятла, который впоследствии оказался прокурором по надзору за местами лишения свободы. Еще там была пышная дама, полная столичного шарма. Она представляла прокуратуру РСФСР.
   Профессору не предложили сесть. Его спросили сухо:
   – Жалобу в Москву писали?
   – Писал… – вспомнил профессор коварное перо Верта-Адвоката.
   – Рассмотрена, – столь же сухо сообщили профессору. – Вот, товарищ из Москвы к вам.
   И профессор услышал от столичной богини, что нерадивый следователь и раньше принуждал доверчивых осужденных давать ложные показания, избавляясь от груза нераскрытых дел, и,. что Прокуратура РСФСР приняла необходимые меры: профессорское дело в данный момент пересматривается, мера пресечения на этот период изменена на подписку о невыезде, а профессор должен в двухчасовой срок покинуть колонию, в которой ему теперь находиться не положено.
   Дятлообразный прокурор задал уставной вопрос – нет ли у товарища Бармалеенко жалоб на условия содержания в колонии, на что профессор, загнав титаническим усилием ликующее подсознание в мозговой уголок, сказал, что всем доволен. Он действительно был доволен, но не колонией, а тем, что удержал контроль над голосовыми связками, не дав им произнести: «сучья зона, все менты – волки тряпичные, а майор Момот – петух голожопый».
 //-- *** --// 
   Оставшиеся два часа были заполнены до отказа. Профессор еще только выходил из штаба, а в бараке уже варилось ведро чифира. Все зоновские «авторитеты» собрались на проводины. Давались различные поручения на волю. Спешно готовились некоторые ценности для передачи надежным людям. Профессор рассматривался коллегами, как почтовый вагон, который надлежит загрузить до отказа.
   Если разнообразные «ксивы» почтенный ученый просто приклеил лейкопластырем к бедру, то ювелирные украшения требовали более серьезного хранилища. Их очень качественно изготавливали зоновские умельцы из серебра и золота. Серебро выплавлялось из различных электроприборов, золото попадало в лагерь, в основном, через комнату свиданий в виде обручальных колец. Кроме того, большим спросом пользовались перстни из металла, имитирующего золото, – «рандоля». Пробы ставились любые, по желанию заказчика. Единственным местом для размещения изделий из драгметалла была, простите за реализм, прямая кишка. Этот физиологический орган прежнего профессорского тела никогда не смог бы вместить длинную полиэтиленовую «колбасу», начиненную сережками, крестиками, перстнями. Но Гошин анус принял весь товар безропотно, что свидетельствовало о высокой степени подготовленности.
   Нельзя было избежать и еще одного ритуального действа, необходимого освобождающемуся – последнюю помывку в лагерной бане. Профессор мылся на совесть, стараясь не думать о смутном и опасном бытие на воле, где его не ждали больше профессорский оклад вкупе с другими льготами его ранга. У него на воле не было даже квартиры. А о том, что профессорское тело лежит на кладбище, ему даже думать не хотелось.
   Профессор хотел было посоветоваться с могучим подсознанием бандита Гоши, но подсознание связно могло произносить только простейшие фраза, типа: «волк тряпичный» или «падла бацильная». В роли советчика оно выступать не желало, излучая мощные импульсы радости. Эти импульсы ассоциировались в привыкшем к корректной расстановке данных мозге ученого Брикмана с какими-то безумными оргиями, ящиками водки и обнаженными женскими телами.
   Последние объятья с уголовными коллегами, последняя проверка в пропускном пункте между жилой зоной и штабом, последний визит в кабинет заместителя начальника колонии по оперативно-режимной работе.
   Майор Токарев выразил на лице радость по поводу досрочного освобождения гражданина, а теперь уже товарища Бармалеенко. Полковник Васильев, заглянувший к своему заму, посмотрел на Дормидона Исааковича снизу вверх и произнес важно:
   – Надеюсь, мы расстаемся не надолго, товарищ Бармалеенко? – И вручил ему бумагу:

   «Наказ-памятка администрации учреждения освобождающемуся.
   Товарищ Бармалеенко. Сегодня вы становитесь полноправным гражданином советского общества, перед вами открываются широкие возможности для честной трудовой жизни. Мы надеемся, что вы пересмотрели свои жизненные понятия, серьезно обдумали совершенные ранее ошибки. Администрация всемерно стремилась помочь вам осознать сваю вину перед обществом, повысить политический, общеобразовательный и культурный уровень, приобрести специальность. Мы выражаем уверенность, что вы будете добросовестно трудиться на благо нашей любимой Родины, строго соблюдать советские законы и правила социалистического общежития. Всегда помните, что где бы ни пришлось вам жить и трудиться, вы обязаны дорожить честью советского гражданина.
   В день вашего освобождения даем вам несколько добрых советов. В пути к месту следования ведите себя достойно, не употребляйте спиртные напитки, будьте выдержанным, не заводите случайных знакомств. Прибыв к месту жительства, сразу же обратитесь в милицию. Здесь вы получите паспорт, решите вопрос о прописке, вам окажут помощь в трудовом и бытовом устройстве. Если встретитесь с трудностями при решении этих вопросов, обратитесь в местную юридическую консультацию, где вам помогут выяснить некоторые правовые вопросы.
   Стремитесь к знаниям. Используйте имеющиеся возможности в повышении своей трудовой квалификации и общеобразовательного уровня. Любите книгу, искусство, занимайтесь физкультурой и спортом. Добросовестно выполняйте общественные поручения. Будьте самостоятельны и честны в своих действиях, учитесь разбираться в людях, оценивайте их не только по словам, но и по делам. Если ранее у вас были сомнительные приятели, не восстанавливайте с ними связь. Помните, что хороший друг – это добрый советчик и наставник. Он всегда предупредит от неверного шага.
   Будьте хорошим семьянином, воспитывайте детей достойными строителями коммунистического общества. Не омрачайте недостойным поведением своих близких, не лишайте их радостей жизни.
   Поддерживайте с нами письменную связь. Сообщайте о своей жизни. Желаем успехов и большого настоящего счастья!

   Администрация учреждения».

   Звонко щелкнули железные створки второго КПП, сержант наружной охраны проверил документы бывшего зэка, с жужжанием отодвинулась вторая металлическая калитка и профессор вышел с территории исправительно-трудовой зоны № 9 на территорию г. Калининград – свободной экономической зоны «Янтарь».
 //-- *** --// 
   Не раскатывай губу, дорогой читатель. Ты, конечно, предвкушаешь различные приключения Дормидона Исааковича в Калининграде. Так и хочется тебе увидеть новые лица из числа высокопоставленных бывших знакомых профессора Брикмана и никак не поставленных новых знакомых товарища Бармалеенко. Очень тебе любопытно послушать про свободную зону. Но ты же сам в этой зоне живешь. Уверяю, тут все так же, как и в ИТУ-9. Есть свой полковник, который даже спит в огромной фуражке, есть свои варяги, исполняющие оперативно-режимную работу, целая стая стерильных майоров, огромное количество лупоглазых Ковшовых…
   Понимаю, что большинство читателей привыкли к конечному продукту писательского мастерства. Они с удовольствием поедают многослойные пироги Дюма, запивают наваристым бульоном Пикуля, черпают десертной ложкой нежное суфле Моэма, смакуют с чаем воздушные пирожные Бабеля. Я же не привык, да и не люблю готовить. Моя задача дать вам все необходимые компоненты будущего блюда. Вот вам мука, яйца, корица, ваниль, густая сметана, отличное масло, сода, сахар, какао. Это на сладкое. Но в холодильнике лежат бараньи ребрышки, ветчина, шпроты в оливковом масле, розовая семга, ядреный лук. На полке вы найдете гречку, вермишель, любые приправы. Готовьте сами, уверяю, что это не так уж сложно.
   Вы можете отдать власть над нынешнем телом профессора наглому Гоше, посадить его на очередной самосвал и наехать на бывшего секретаря обкома КПСС. Уверяю, секретари обкома [42 - Как и горкома, райкома или крайкома] ведут себя в тюрьмах более умело, чем ученые. И дня не пройдет, как Бармалей – коммунист станет председателем СВП (совета внутреннего порядка колонии) или тайным осведомителем старшего кума. Так же тепло устроится думак, дерьмократ или яблочный почитатель. От изменения названий суть партийных нечистых не изменилась ни на грош.
   Впрочем, пьяный Гоша на столь любимом им автотранспортном средстве может наехать на кого угодно. Например, на самого полковника Васильева. Любой симбиоз Гоши с кем-то окажется интересным.
   Если же вам полюбился именно Дормидон Исаакович, то пожалуйста: организуйте ему встречу с любимой женщиной товарища Бармалеенко, помните, – ту, в суде, придайте их интимным отношениям профессорский робкий шарм…
   Даже на соперничестве двух сознаний вы можете построить любую забавную или трагическую ситуацию. Только не забывайте, что и в каждом из нас живет Гоша, готовый в любой момент вылезти из дремучих мозговых тайников и «порвать пасть» окружающим его «тряпичным волкам».
   Короче, готовьте свои блюда сами. Пора привыкать к самостоятельности. Вся наша жизнь – огромная кулинарная книга. Из одних и тех же компонентов можно изготовить тончайшие блины или вязкую коврижку – все зависит от их пропорции. А можно просто зажарить яичницу, только для этого надо разбить яйца. Беда в том, что многие из нас хотят иметь яичницу, не разбивая яйца.
   Не разевайте рот, дорогие читатели. Я не буду помогать вам искать черную кошку в темной комнате. Тем более, что ее там вообще нет. Могу только добавить, на этот раз вполне серьезно, что данную книгу я начал писать в лагерях Красноярска, продолжил в ИТУ-9, где условия подвала 15-го инвалидного отряда довели меня до медсанчасти с настоящим, а не выдуманным, туберкулезом. Амнистия Горбачева не дала мне сгнить в тюремном лазарете, а горы Киргизии излечили дырявые легкие. Мрачные образы, действующие в моих игривых зарисовках, вполне реальны. Более того, я смягчил некоторые черты момотов, васильевых и батухтиных, дабы читатель не обвинил меня в бредовом фантазировании. В реальной жизни все эти монстры гораздо страшней, чем в моих опусах. Но вины их в этом нет. Они – обычное порождение коммунистической диктатуры, разделивших великую державу на охранников и охраняемых.
   Ищи истину сам, читатель. В каждом из нас есть Зверь, есть Бог. И каждый из нас имеет выбор. Трудно быть Богом. Зверем – легче.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Поделиться ссылкой на выделенное