Владимир Круковер.

Извращение желаний

(страница 18 из 24)

скачать книгу бесплатно

   У него есть баночка такая плоская из-под леденцовых конфет (он вообще любит всякие банки), в ней он держит маргарин, который перекладывает туда частями от основной массы, хранимой в коптерке. Килограмма маргарина Коле хватает на месяц. Он сберегает пайку хлеба с обеда, вечером мажет ее тончайшим слоем и с аппетитом ест. Если учесть, что в тайном месте лагеря у Коли есть тайник, заполненный четвертными бумажками – толстой пачкой, а месячное диетическое питание с мясом, сливочным маслом и прочими зоновскими деликатесами стоит десять рублей, то поведение Коли в высшей степени странное. Но он счастлив. Особенно к концу месяца, когда у его соседей кончается запас маргарина, а у него этой гадости еще целая коробка леденцовая.
   Паноптикум инвалидного отряда можно перечислять долго. Чего сто-ит, например, Антон по кличке Комбайн, или знаменитый микроцефал по имени Глиста. Или безногий Рубик Хо Ши Мин. Все эти существа любопытны, как по отдельности, так и вместе. Но их изучение нам придется отложить, так как в 3-ем отряде назревает драка.
   Профессор, вернувшись с работы, не обнаружил в тумбочке заветного пакетика с карамельками. А после тяжелого физического труда на свежем воздухе мощный Гошин организм требовал глюкозу.
   – Э-э, Адвокат! Ты не видел мои конфеты? – спросил Дормидон Исаакович.
   – Поищи у Экскаватора, – ехидно сказал провокатор Верт.
   Старого афериста не устраивало внезапное примирение профессора с жизнью в зоне. Для полного созревания потенциального напарника побега последний, по мнению психолога-Верта, должен был находиться в состоянии постоянного неудовлетворения.
   Верт с удовольствием наблюдал, как профессор направился к могучему хохлу по кличке Экскаватор и, старательно выговаривая, потребовал:
   – Ну-ка, засвети курок, э-э, падла.
   Хохол не первый день пребывал в лагере, а посему прекрасно понимал, чем грозит обвинение в краже у своих – крысятничестве. Не исключено также, что жадный обжора Экскаватор имел отношение к профессорским карамелькам. Поэтому потомок Киевского княжества завизжал, будто его режут, и влепил наивному профессору в рожу свой громадный кулак.
   Профессор еще пребывал в изумлении от этой наглой агрессии, но тело Бармалея, управляемое в экстремальных ситуациях шустрым спинным мозгом прежнего владельца, среагировало адекватно. Драка началась, протекая с переменным успехом. Полетели на пол тумбочки, загремели железные прутья кроватей, соприкасаясь с тугими черепами драчунов.
   Все кончилось прозаически: набежавшие солдаты внутренней охраны скрутили драчунов и переместили их из семейной благости барака в штрафной изолятор – ШИЗО.
   Верт, наблюдавший за сварой с непроницаемым лицом, был удовлетворен. Гоша в его планах о побеге должен был сыграть важную роль.
 //-- *** --// 
   Верт стоял на краю плаца, поглядывая то в сторону надзорки, то – штрафного изолятора.
Сегодня выпускали дуролома Гошу, Верт намеревался встретить его с почетом, ибо по собственному опыту знал, как остро запоминается первая встреча с волей. А зона, по сравнению с бетонной камерой карцера, была почти волей, лишний раз подтверждая великий Закон относительности чудаковатого А. Энштейна.
   Верт закончил разработку плана. Как все гениальное, он был прост. В колонии выполняли спецзаказ для детского садика. В числе различных скамеечек, столиков и прочей муры собиралась небольшая песочница. Эта песочница исполнялась по проекту контуженного начальника столярного цеха – майора внутренних войск Иванова А. Б., и потому была несколько необычной. Во-первых, она была в форме больной полиомиелитом трапеции, во-вторых, – имела крепкое днище, будто ей предстояло стоять не во дворе, а в холле впавшего в детство миллиардера.
   Верт недавно внес смятение в сердца начальства тем, что вышел на работу и даже приколотил за смену одну досточку к детскому столику. (То, что досточку он приколотил не так и не туда, значения не имело – важен был сам факт участия в трудовом процессе главного представителя «отрицаловки» блатной группировки лагеря). Начальство приписало себе значительную победу в славном деле перевоспитания правонарушителей и ждало только того сладостного момента, когда все блатные, коим работать «за подло», бросятся к молоткам, пилам, гвоздодерам и прочим инструментам, дабы колотить, пилить, отрывать, приколачивать, созидать и исправляться. «Честный труд исправляет» было написано при входе в рабочую зону. Но, кроме Верта, никто не спешил следовать плакатному призыву. Отрицаловки выходили иногда в рабочку, чтобы развеяться, увязать какие-то маркетинговые делишки, позубоскалить над мужиками – работягами, а то и подстегнуть их в работе. В конечном итоге от заработка мужиков шла зарплата и блатягам, числящимся в бригадах рабочими высшей категории. А от зарплаты зависила отоварка. Известный закон Маркса «деньги-товар-деньги» осуществлялся в колонии практически.
   Участие Верта в трудовом процессе внесло смятение и в сердца блатной элиты колонии. Но пригласить Мертвого Зверя на разборки никто не решился. Порешили считать этот эпизод прихотью скучающего «авторитета» – авторитетного блатного, вора в законе – и замяли.
   Но Верт последние годы ничего не делал просто так. Особенно в лагере. Он логично рассчитал, что сделать двойное дно труда не представит, а в днище этой песочницы могли поместиться не только он с Гошой, но и половина бригады не слишком толстых зэка. Поэтому Верт угощал сейчас Гошу чифиром с вкусными шоколадными конфетами, выслушивал Гошины жалобы на «противозаконное поведение старшины «кандея», дилетантское знание последним юридиспруденции», поддакивал чекнутому Бармалею и думал свою думу.
   Тут нашу славную парочку вызвал начальник отряда, старший лейтенант Козырь О. О. и повел такую беседу.
   – Гражданин Бармалеенко, – сказал бравый старлей Козырь О. О., – директор школы жалуется, что вы не посещаете занятия. Вы уже пропустили двенадцать уроков. Вы понимаете, что пятый класс – основа всему, основа вашему дальнейшему учению в шестом и других классах, в училище, наконец, в техникуме. Что вы улыбаетесь, вы вполне могли бы окончить восемь классов в лагере, срок у вас достаточный, а после освобождения поступить в техникум и получить специальность. Некоторые наши осужденные очень даже поступили. Вот, один поступил в кулинарное училище на отделение повара-кондитера и, может, даже смог бы его окончить…
   – А почему не окончил? – поинтересовался любопытный Верт.
   – Да, так. Сельмаг поставил, ну и получил вилы. В Норильск уехал чалиться1. Впрочем, – опомнился начальник отряда, – не это главное. Главное, что осужденный Бармалеенко в школу не ходит. А, когда ходит, – спит на уроках. Вот, рапорт от учителя русского языка. Пишет, что спал, не слышал, о чем рассказывал учитель, поставлена двойка. Когда исправлять двойку будете, осужденный? Я ведь могу и отоварки лишить.
   – Исправит он, исправит, – вмешался Верт, который давно распределил профессорскую отварку сообразно своим нуждам. Я лично его подтяну по русскому. Что там вы сейчас проходите, Бармалей?
   – Суффиксы, – пробормотал заслуженный доктор наук, профессор Дормидон Исаакович. – Надо было выписать слова с суффиксом «еньк».
   – Ну и почему не выписал. Трудно, что ли?
   – Спать хотел.
   – Да… – Верт мрачно посмотрел на отрядного. – Займусь лично, все будет «вери гуд».
   – Можете идти, – царственно махнул рукой Козырь. Он был очень горд собой, тем, как без угроз, в форме воспитательной беседы, решил такой сложный школьный вопрос. Школа была вечным камнем преткновения великовозрастных, уматывающихся на работе зэков. Где-то, в глубине души, Козырь и сам не понимал, зачем обучение в лагерях обязательное и контролируется режимной частью. Но старший лейтенант гнал эти крамольные мысли. Он служил не так еще давно и рассчитывал получить звание капитана.
   Пока ушлый Верт объясняет подавленному профессору, что такое суффикс и как его отличить от других морфем, позволю себе рассказать про тюремные школы. Не стану размусоливать эту пикантную тему, а сразу предложу вам зарисовку с натуры.
   – Отряд, стой. Раз – два.
   Это завхоз, он в отряде вроде армейского старшины, привел к школе учеников. Прошли они, уже без своего, отрядного, завхоза, но под строгим надзором завхоза школьного, которому активно помогают два дневальных, вдоль коридора, заглядывая в окна. (Двери в тюремной школе снабжены большими смотровыми окнами, дабы охрана и школьное начальство могли наблюдать за учебным процессом в каждом классе). Ввалились в свой класс. Первый урок – история России. А история России – это упрощенная история КПСС, так как новых учебников в зону до сих пор не завезли. Предмет, несомненно, важный, уголовникам просто необходимый. Ведет этот предмет девушка второй свежести (в отличие от осетрины девушки могут быть всех стадий свежести). Она, правда, по образованию биолог, но вакансия в школе колонии была только для историка. А учитель в этой школе получает почти в два раза больше, чем учителя школ обычных. Им за опасность платят и еще разные там надбавки. Да еще, что очень важно, предоставляют ведомственную квартиру.
   Сидят зэки, слушают про штурм Зимнего, завидуют лихим революционным массам, представляя, сколько всего в суматохе можно было слямзить в царском дворце. Кто шибко на лесопилке наломался, – те спят, стараясь не храпеть. Те, у кого работа не слишком утомительная, сеансы ловят: пристраивают под партой самодельные зеркала и наблюдают тощие ноги учителки. Кто-то самодельными «стирами» – картами – в рамса режется на сигареты. Кто-то «мастюжничает» – мастерит некую безделушку для продажи или натурального обмена. Вон, Карлик-куркуль, вечный пятиклассник, заканчивает изготовление суперкипятильника. Ни одна капиталистическая держава со своей «знаменитой» промышленностью подобного не сделает. Берутся два бритвенных безопасных лезвия, прокладываются с обоих концов спичками, обматываются суровой ниткой, к каждому лезвию присоединяется провод. Включайте в сеть и пользуйтесь. Вода для чифира в литровой кружке вскипает через 30 секунд.
   – Иванов, – вдруг кричит учительница, – ты чем занимаешься?
   Иванов – человек честный.
   – Драчу, – откровенно сообщает он.
   – А о чем я сейчас объясняла? – старается не услышать ответа Иванова учительница.
   – Об Авроре, – уверенно сообщает нерадивый пятиклассник, почесывая седеющую щетину. – О том, как коммуняги из нее бабахнули по дворцу и сразу все временные слезли с кресел и грабли подняли – сдаемся мол, не мочите, явку с повинной напишем.
   Иванов увлекается, забавная мозаика из художественных фильмов и плакатных лозунгов преобразуется в его мозговом аппарате в совершенно оригинальную трактовку революционных событий.
   – Тут Ленин на броневике во двор заезжает и начинает прикалывать за фартовую жизнь. Каждому, говорит, шпалер бесплатно с приблудой, каждому ксиву с печатью ревкома, всем кожаный френч и штаны милюстиновые. А бабки – бери от пуза в любом магазине или сберкассе, и ничего за это не будет, потому как вся власть – советам. И на кичу только фраеров сажать будем, а деловых с мандатом пошлем на Украину за хлебом.
   Учительница поднимает растерянные руки к вискам, думая про себя:
   «Уж лучше бы ты дрочил, бандюга немытая, И зачем я, дура такая, его вызвала?!»
   Я мог бы рассказать о зоновской школе много интересного. О том, как погас свет и в темноте класса учитель химии, вредный фискал и придира, заблеял:
   – Хлопчики, ну что вы делаете, я же старенький, ну не надо.
   О вечерних оргиях, устраиваемых в школе школьным завхозом с дневальными, поварами и библиотекарем. Все это делается при молчаливом попустительстве охраны, им тоже перепадает от щедрот зажравшихся «козлов» – ментовских подручных из числа осужденных, самых ярых и опасных врагов каторжной братии.
   О взятках за право пропускать уроки. О сексуальных связях между вольняшками и зэками. О множестве контрольных, курсовых и дипломных работах, созданных грамотными осужденными для офицеров-заочников.
   Вот, как раз сейчас Верт пишет начальнику колонии контрольную по криминалистике. Пишет прямо на пишущей машинке, хотя осужденным к множительной технике даже подходить запрещается, пишет, почти не заглядывая в заботливо принесенные учебники, строчит наизусть, без черновиков, про родамин, пасту «К», про работу с ферромагнитным железом при снятии дактилоскопических следов на месте происшествия…
   Козлячее это дело – ментам помогать. Но Верту можно, согласовано на сходняке с ворами. Верт, он вообще не такой, как все. Странный он. Недаром его Зверем зовут, да еще Мертвым.
   Работает он в кабинете начальника отряда, наплевав на распорядок дня, отбой там, подъем и т. д. Рядом сидит профессор, старательно выписывая суффиксы «еньк» и ворча себе под нос.
   – Видели бы меня сейчас мои коллеги… Или, не дай Бог – студенты…
   Верт явно забавляется ситуацией.
   – Бармалей, уверяю – никто из твоих студиозов не разбирается в грамматике, а уж в морфемах – тем более. Вот скажи, какой корень у слова псих?
   – Ну, – блеет профессор, – я, в некотором роде, тоже подзабыл эти детские правила. Но, полагаю, – все слово является одним корнем.
   – Полагай, полагай, – добродушно говорит адвокат. А лучше сходи, завари чайку. Вот тебе «слоник».
   Чая у Адвоката много. Начальник колонии щедро оплачивает интеллектуальный труд. Особенно, когда этот труд направлен на повышение его личного благополучия. Он еще не знает, что курсовую по диалектическому материализму шкодливый Верт усыпал цитатами из книги Адольфа Гитлера «Моя борьба», приписывая их В. Ленину и К. Марксу. Но и Верт не знает, что его чудесная память и лукавый ум не будут по достоинству оценены преподавателями юрфака. Курсовая будет зачтена и похоронена среди многочисленных образцов студенческой компиляции. А сам «хозяин» никогда свои курсовые не читает, а если, вдруг, и прочтет – не отличит Гитлера от Маркса.
   Но Верт сейчас уже не думает о «хозяине», а курсовая по криминалистике почти закончена. Верт сейчас обращен мыслями к странному поведению Гоши. Сомнение в его сумасшествии часто закрадывалось в чуткую душу афериста.
   – Профессор, – обращается он к входящему с дымящейся кружкой Брикману, – какой язык сдавал на кандидатском минимуме?
   – Инглиш, – со свободной естественностью отвечает гибрид бандита с ученым.
   – Переведи, to bе or not to bе?
   – Быть или не быть, – переводит профессор и разражается длинной английской фразой, продолжающей монолог Гамлета.
   Верт чешет в затылке. Его смутные подозрения об иной сути Гошиного сознания подтверждаются фантастически. Но напрягаться Адвокат не желает. От заинтересованности в человеке один шаг до привязанности к нему. Верт не желает быть привязанным ни к кому.
   – Гут, – говорит он резко. – Чай попил, суффиксы выписал – дуй спать, мешаешь работать.
   Вспыхнувшая надежда профессора на понимание гаснет, как перегоревшая лампочка. Он грустно выводит свое долговязое тело из кабинета, вздыхая, укладывает его на жесткую «шконку» и пытается заснуть.
   А Верт сидит в кабинете и старательно отгоняет мысли об удивительном. Он не имеет права расслабляться – до побега остается два дня, так как именно через два дня должны вывозить детсадовский заказ вместе с заветной песочницей. И ему нужен не интеллигентный профессор, а примитивный Гоша, чтобы пустить эту гору мяса прокладывать гончим псам ментовки ложный след, отвлекая легавую свору от драгоценной особы Верта.


   Люди часто путают взволнованную глупость с бурлящим умом.
 Фэзиль Искандер

   – Собрались как-то раз ежи со всего мира, сбились в стаи и решили податься на юг. Ежей было очень много. Их стаи походили на бескрайний серый океан. И пошли ежи к своей заветной цели, через леса и поля, реки и горы, кручи и косогоры, сметая своими маленькими серыми иголочками все вокруг. И оставалась после них лишь пустая голая пустынная земля. Словно адский ураган, посланный из ада, проносились стаи сквозь города и села, чиня голод и разруху. Через несколько недель сумасшедшего похода, ежи вышли на опушку великого южного леса. И вдруг маленький хромой ежик, выбившись из общего потока, протиснулся в начало стаи, выбежал вперед и закричал, срывающимся голосом:
   – Братва, СТОП!!! А не гоним ли мы?!
   – Это вы к чему? – спросил я Елену Ароновну, досадуя, что так внимательно слушал.
   – Да что, просто, – неопределенно ответила ведьма. – Странный ты какой-то, соседушка, все хочите по полочкам разложить. Проявляете заботу о слонах, хотя они и сами о себе позаботиться могут. Ты лучше о мухах заботьтесь.
   Если никакого смысла нет в вопросе не стоит искать его в ответе, подумал я.
   Честно говоря, тогда, в кульминационный момент, я – книжный мальчик – думал, что черный кот сообщит бесцветной троице, что он «не шалит, никого не трогает, примус починяет». Увы, все оказалось прозаичней. У меня создалось впечатление, будто Ыдыка Бе заразил своим безумием наших земных нечистых.
   – Вот тут ты, батюшка, не правы. Ой, не правы! – сказала ведьма. – У нас мозги по другому устроены. Да и не инфицируются земные формы жизни инопланетными.
   – Как, как? – не понял я.
   – Исследования, проведенные доктором Джеймсом Уайтом, – терпеливо сказала ведьма, – позволяют уверенно считать, что инопланетные вирусы или микробы безвредны для нас, равно как наши – для представителей других жизненных видов. В своих работах он, кстати, опирался на труды главного диагноста, патофизиолога Торннастора. И не только. Конвей, Мерчисон, Приликла… Даже происшествие с Хьюлиттом не изменило эту точку зрения галактических медиков.
   – Что за галактические медики?
   – А, ты же не знаете про космический госпиталь. А я тут распинаюсь. – Ведьма сокрушенно хлопнула пухлыми ручками по толстым коленям. Она сидела в том же кресле, откуда заколдовала представителей спецслужбы. – Нам бы сейчас помощь майора Корпуса Мониторов О`Мары. Он у них Главный психолог госпиталя. Специалист, хотя и хам, конечно. Ксенофобов лечит. У меня, кстати, в этом госпитале есть знакомый, шеф-повар Гурронсевас. Мастер, скажу я, высшего класса. Для кого угодно готовит. Да так вкусно! Я-то до знакомства с ним тоненькой была, как былинка.
   Елена Ароновна сделала пассы рукой и я увидел тоненькую, большеглазую девушку с русой косой. Ничего общего у этой девушки с Еленой Ароновной не было.
   – Большинство людей предпочитают держать в ванной дохлую белую лошадь, – сказала девушка пугачевским голосом. Даже удивительно, что у такой былинки был такой мощный голос. – Нет никакой разницы между коровой, с потребностью в хлеве и жвачке и человеком, с потребностью в холодильнике и «сникерсе». Люди покупают на деньги, которых у них нет, вещи, которые им не нужны, чтоб произвести впечатление на соседей, которым наплевать. Люди забыли об истинной реальности, переместив советы древних в категорию сказки. Лишь дети еще способны жить в сказочном мире, который и есть настоящей реальностью. Но скоро и дети будут лишены такой возможности. Американские мультики делают все, чтоб убить сказку.
   Девушка повела ручкой и я вновь увидел пышнотелую соседку.
   – Ты меня понимаете? – спросила ведьма.
   Голос был тот же. И это было неприятно.
   – Ты скучаете о мне прежней? – подмигнула Елена Ароновна. – Эх, люди, форма для вас все, содержание – мимо глаз.
   – Что вы мне то анекдоты, то сказки рассказываете, – сказал я и резко вышел из комнаты.
   Намеки ведьмы меня достали. И то, как она все время меняла стилистику речи, достало. Я вышел на кухню и узрел идиллическую картину Оба кота соорудили перед собой по миске с красной икрой и уплетали ее за обе щеки.
   – Мою икру жрете, – сказал я.
   – Никак нет, – не поворачиваясь отрапортовал черный кот. – Ваша в холодильнике.
   – Не вмешивайтесь, сказал Некто, вы мешаете арбитражной оценке. Идет соревнование. Пока соперники идут голова в голову… вернее – живот в живот.
   – Дурдом какой-то! – возмущенно подумал я. – Черт-те во что квартиру превратили!
   – Никак нет, – возникла у меня в сознании коллективная мысль. – Ты еще настоящего дурдома не видел.
   Я промолчал. Вообще-то видел я настоящий дурдом, сидел в нем. И он все время жил в моей памяти…
   Серое небо падало в окно. Падало с упрямой бесконечностью сквозь тугие сплетения решетки, зловеще, неотвратимо.
   А маленький идиот на кровати слева пускал во сне тягуче слюни и что-то мурлыкал. Хороший сон ему снился, если у идиотов бывают сны. Напротив сидел на корточках тихий шизофреник, раскачивался, изредка взвизгивал. Ему казалось, что в череп входят чужие мысли.
   А небо падало сквозь решетку в палату, как падало вчера и еще раньше – во все дни без солнца. И так будет падать завтра.
   Я лежал полуоблокотившись, смотрел на это ненормальное небо, пытался думать.
   Мысли переплетались с криками, вздохами, всхлипами больных, спутывались в горячечный клубок, обрывались, переходили в воспоминании. Иногда они обретали прежнюю ясность и тогда хотелось кричать, как сосед, или плакать. Действительность не укладывалась в ясность мысли, кошмарность ее заставляла кожу краснеть и шелушиться, виски ломило. Но исподволь выползала страсть к борьбе. K борьбе и хитрости. Я встал, резко присел несколько раз, потер виски влажными ладонями. Коридор был пуст – больные еще спали. Из одной палаты доносилось надрывное жужжание. Это жужжал ненормальный, вообразивший себя мухой. Он шумно вбирал воздух и начинал: ж-ж-ж-ж-ж… Звук прерывался, шипел всасываемый воздух и снова начиналось ж-ж-ж-ж-ж…
   К 10О-летию со дня рождения Ленина ребята в редакции попросили меня выдать экспромт. Я был уже из рядно поддатым, поэтому согласился. Экспромт получился быстро. Еще бы, уже какой месяц наша газета, телевидение, другие газеты и журналы надрывались – отметим, завершим, ознаменуем. Придешь, бывало, до мой, возьмешь областную газету: «коллектив завода имени Куйбышева в ознаменование 100-летия со дня рождения…»… Возьмешь журнал: «Весь народ в честь…»… Включишь радио: «Готовясь к знаменательной дате, ученые…»… По телевизору: «А сейчас Иван Иванович Тудыкин – расскажет нам, как его товарищи готовятся к встрече мирового события…»… Электробритву уже остерегаешься включать: вдруг и она вещать начнет? В детском садике ребята на вопрос воспитательницы: «Кто такой – маленький, серенький, с большими ушами, капусту любит?» – уверенно отвечали: «Дедушка Ленин». Вот я и написал экспромт, который осуждал подобный, большей частью малограмотный, ажиотаж. Кончался стих так:
   А то, что называется свободой,
   Лежит в спирту, в том здании, с вождем…
   Стихи шумно одобрили. Наговорили мне комплиментов. И в продолжении гульбы я листик не сжег, а просто порвал и бросил в корзину. Утром, едва очухавшись, я примчался в редакцию. Весь мусор был на месте, уборщица еще не приходила, моего же листа не было. Я готовился, сушил, как говорят, сухари, но комитетчики уже не действовали с примитивной прямо той. Судилище их не устраивало. Меня вызвал редактор и сказал, что необходимо пройти медосмотр в психоневрологическом диспансере. Отдел кадров, мол, требует. Что ж, удар был нанесен метко. Я попрощался с мамой, братом и отправился в диспансер, откуда, как и предполагал, домой не вернулся.
   Стоит ли пересказывать двуличные речи врачей, ссылки на переутомление, астению, обещания, что все ограничится наблюдением непродолжительное время и легким, чисто профилактическим, лечением. Скорая помощь, в которой меня везли в психушку, мало чем отличалась от милицейского «воронка», а больница своими решетками и дверьми без ручек вполне могла конкурировать с тюрьмой.
   Для меня важно было другое – сохранить себя. И я придумал план, который несколько обескуражил врачей. Я начал симулировать ненормальность. С первого же дня.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Поделиться ссылкой на выделенное