Владимир Круковер.

Извращение желаний

(страница 17 из 24)

скачать книгу бесплатно

     Люблю тебя, как брата,
     В объятья страстные
     О, не зови – молю.
     Тебе принадлежать,
     Вот в жизни что хотела,
     Об этом знаешь ты,
     Как я тебя люблю.

   Наивная, нескладная песня. Но будит она тоскливые и тревожные мысли у пассажиров «столыпина». Даже охрана притихла, прислушалась, не стучит коваными прикладами в железные двери-решетки импровизированных купе тюремного вагона.

     – Я так тебя люблю!
     Усталая, больная,
     Пришла к тебе,
     О, не гони – молю.
     Пусть я преступная,
     Но пред тобой чиста я,
     Об этом знаешь ты,
     Как я тебя люблю.

   Потянулся профессор, повел мощными плечами, удивился в сотый раз мощи нового тела, пресек гнусное побуждение шкодливой руки почесать в паху, пресек монолог прямой кишки.
   Конвоир черномазый у двери маячит.
   – Эй, бандита, часы есть наручный, кольцо есть зелетой, деньги есть?
   – У нас все есть, дубак нерусский, – отвечает с верху Верт. – А у тебя что имеется?
   – Водка есть, слюшай, хороший водка. Одеколона есть. Светалана називается. Все есть.
   – Баба есть?
   – Баба много есть. Все моледой, карасивый. Только твой пусть сама ее просит. Крычи коридор, какой баба хочет? Я твоя маленький комната выводить буду с ней. Только палати дэнги.
   – Гоша, поразмяться не хочешь? Я зэчек не люблю, они больно уж жадные и жалкие. Да и в тюрьме у меня этих лярв хватало.
   – Как в тюрьме? Там-то откуда?
   – Гоша! Коси, но знай меру. Будто ты надзирательниц за четвертак не трахал в изоляторе? Ты лучше отвечай по делу, я-то знаю, что ты в голяках, но займу на это святое дело.
   Ой, как захотелось профессору заняться экзотической любовью с какой-то тюремной страдалицей, такой же отверженной, как и он. Ему представилась интимная тишина отдельного купе, бессовестные губы неизвестной женщины, могучая Гошина плоть добавила переживаний профессорскому мозгу и он робко кивнул, облизывая враз пересохшие губы.
   – Эй, девчата, молоденькие есть? – возопил Верт в коридор.
   Женская камера откликнулась разноголосьем:
   – Всякие есть. – А молоденькие, это со скольки? – Целку не желаете? У нашей Фроси целка из жести. – Сыночек, мне всего семьдесять, но я еще крепкая. – Я девчонка молодая, у меня пизда тугая.
   Уверенный голос перебил девчоночий галдеж:
   – А выпить будет?
   – Ты старшая, что ли? – спросил Верт.
   – Ну, я.
Что предлагаешь-то, и чего хочешь?
   – Сама знаешь. Мне для кореша. Водяру сейчас пришлю тебе до хаты.
   – А я девчонку пришлю, гони дубака. А может, сам хочешь? Для тебя я и сама бы расстаралась.
   – Ты же меня не знаешь.
   – Пахана по голосу чую.
   – Спасибо на добром слове, ласточка. Дорога длинная, повидаемся. А сейчас принимай посыляку.
   Верт передал конвойному какую-то вещичку и сказал резко:
   – В женскую хату передай три бутылки водки и жратвы. Девчонку выводи вместе с моим человеком.
   Дормидон Исаакович спрыгнул вниз. Сердце его билось, как у кролика. Загремели засовы и профессора провели коридором в туалет, шепнув, что в его распоряжении десять минут, «а то начальника может прибегать – бальшой шум делать может».
   Не успел почтенный доктор наук войти в маленькую комнатку, как цепкие руки схватили его, подтягивая к чему-то потному, рыхлому, колышущемуся.
   – Скорей, миленький, хорошенький мой, да какой же ты робкий, ну быстрей, что ли, падла ты моя бацильная, – горячо шептала женщина, прижимая растерянного ловеласа и торопливо расстегивая ему штаны.
   Профессор с трудом отодвинулся, пытаясь разглядеть прекрасную Джульетту, приобретенную за три бутылки водки. Глазам уголовного Ромео предстала здоровенная бабища преклонного возраста с суровым лицом, густо побитым оспой. То рыхлое, к чему прижимали профессора, было ее молочными железами гигантских размеров и колыхалось на уровне пупка.
   – Не смотри, миленький ты мой, – продолжала шептать тюремная обольстительница, цепко подтягивая ученого к себе, – люби меня скорей, сучара противная, я самая сисястая в хате, меня многие любят.
   Профессор рванулся и зацепился лодыжкой за унитаз. Спущенные проворной Джульеттой брюки помешали ему сохранить равновесие, он полуупал-полуповис в тесном пространстве сортира, увлекая на себя даму сердца. Последние зачатки желания испарились. И лязг ключа в двери прозвучал для профессора желанной музыкой освобождения. Он кинулся под защиту смуглого охранника с живостью цыпленка, упорхающего от грозных когтей коршуна и помчался по коридору к родному купе. Вслед ему неслись изумительные в этимологическом отношении проклятия обманутой Джульетты.
   – Эй, бандита, как быстор-быстро ходи, как баба, совсем якши был, такой кыз, якши баба? – едва поспевал за ним охранник.
   Он ввел профессора в купе и спросил:
   – Еще батыр бар, есть, там – купе много-много якши кыз. Какой еще хочет керем дар кунет? Моя деньги бэри, баба воды.
   – Гуляй, Вася, – откликнулся Верт. Принеси жратвы лучше, на тебе червонец.
   – А водка?
   – Водку сам пей. А нам квасу купи на станции, прямо в ведро налей.
 //-- *** --// 
   Стучат колеса. Мчит этап, ползет этап, стоит этап на станциях сутками. Конвою – что, конвою суточные идут, доппаек лопают себе черномазые, автоматы начищают, денежки у зэков выманивают. Зэкам скучно. Все байки пересказаны, все разборки разобраны, все ценности проданы. Паек тоже съеден. Да и что там есть: селедка тухлая, хлеба две буханки тюремной выпечки, тушенки две банки и горсть сахара.
   Но все равно, спасибо Столыпину, что отменил пешие да конные этапы в Сибирь, оборудовал для каторжан вагончики-теплушки. Прославили уголовнички имя его, в скрижали совдеповской пенитенциарной системы занесли.
   Стучат колеса. Дремлет Юра Слепой, привалившись к мягкому брюху Адмирала, храпит во сне бравый разведчик, отвесив воловью желтую челюсть, заунывно напевает соловей в соседнем купе.

     – И глядит Раджа на нее, дрожа,
     В ней черты любимые видны…
     Радж узнал лицо своей жены.

   Вслушивается в песню профессор, удивляется сам себе, но все равно вслушивается, познавая новое искусство подворотни.

     – Ту, которою любил,
     Для тебя, Раджа убил,
     Ты так сказал, так приказал,
     Месть слепа!
     Так получай же, Раджа,
     Пусть эта голова
     Тебе напомнит о пролитой крови.

   В детстве профессор попытался было освоить это искусство. Он пришел со двора домой сияющий и торжественно исполнил петушиным тенором:

     – Помидоры, помидоры, помидоры овощи,
     Пизда едет на машине, хуй – на скорой помощи.

   Продолжить про топор, который плывет по речке из села Чугуева, ему помешало мокрое полотенце мамаши. Мама всем видам телесных репрессий предпочитала почему-то мокрое полотенце, которое било хлестко и звонко.
   После столь неудачного дебюта попытки маленького Дормидона Исааковича проникнуть в заманчивый и таинственный мир двора прекратились. К нему был приставлен папин шофер – дюжий дядька, который иногда возил отца на работу на сверкающей «Победе», но большей частью выполнял многочисленные поручения хозяйки дома. Нельзя сказать, что роль гувернера (или, вернее сказать, дядьки) ему нравилась, но исполнял он ее, как и все другие поручения, с угрюмой крестьянской добросовестностью. В результате маленький профессор был признан дворовыми ребятишками персоной «non grata» и более в круг двора и улицы не допускался, кроме, разве, как для насмешек.
   От детских воспоминаний профессора оторвал неугомонный Верт. Ему, вдруг, захотелось написать профессору жалобу, о которой, кстати, Дормидон Исаакович просил его уже вторую неделю. Адвокат приспособил на коленях самодельную столешницу из куска ДВП и начал покрывать тетрадные листы неразборчивыми каракулями. Переписывать после Верта для шестерок, обладающих красивым почерком, было сплошным мучением. Именно в этот момент профессора посетила мысль, что почерк его должен был измениться, а содержание его писем следует считать лучшим свидетельством полного отличия нынешнего телоносителя от Гоши. Но профессор, к сожалению, не имел образцов почерка гражданина Бармалеенко, так что проверить свою идею пока не мог.
   Тем более, что жалобу они, по совету опытного Верта, строили на критике конкретного следователя, прибегавшему для добычи фальшивых показаний к недозволенным приемам ведения следствия. Адвокат считал, что правоохранительные органы погрязли в коррупции, и для них нечестный следователь естественен, как вся система обмана и лжи. При хорошей раскладке кто-то из начальства не упустит возможность сделать карьеру за счет подчиненного.
   – Мы просто даем предполагаемому, абстрактному хищнику (а они все – хищники), вкусную жертву. Тому остается открыть рот и заглотнуть под одобрительные аплодисменты руководства. Они там, наверху, сидят, как муравьиные львы, в засаде, знай, кидай им всякую мошку – все сожрут. Своего им сожрать еще приятней, у своего мясо вкусней. Дзержинский как учил: у чекиста должен быть холодный, лучше медный, лоб, стальные челюсти и горячая, не менее 40 градусов, кровь.
   Профессору упомянутая цитата представлялась несколько иной, но он спорить не стал. Профессор продолжал робеть перед странной логикой Верта. К тому же, Дормидон Исаакович никак не мог привыкнуть к неподвижному лицу старого зэка и холодным огонькам приглушенной ярости в его темных зрачках.
   Жалобу Верт написал быстро. Он прочитал ее всему купе и передал в соседнее для переписки какому-то художнику. И напомнил Брикману, что вместе с женщиной тот теперь должен ему солидную сумму. И сразу утешил:
   – Не ссы, в зоне сочтемся.
   Профессор смутно представлял, как он сможет рассчитаться в зоне. Он уже знал, что наличных денег, ценностей зэку иметь не положено. Правда, почти все, ехавшие в этом вагоне, как раз наоборот имели и деньги, и ценности, о чем свидетельствовал непрекращающийся пьяный ор. Только их купе было трезвым. Мертвый Зверь запретил покупать водку и никто не решился ему перечить. Зэки жевали пирожки с пряниками, попивали вкусный, ягодный сибирский квасок и переживали об отсутствии алкоголя только, похоже, для вида. Но в большинстве пассажиры этого купе спали – Верт имел при себе огромное количество сонных таблеток, колес на языке зоны.
   Так и ехал этап по земле российской. Мимо тополей и березок, мимо елей и осин, мимо могучих кедров и стройных сосен. Столыпинский вагон, набитый правонарушителями, мчал и тащился по железной дороге, построенной их предшественниками – «комсомольцами» первого призыва. И колеса его вовсе не скрипели на скелетных костях этих первопроходчиков, не вязли в плоти трупов, а бойко стучали на стыках рельс.
   В этом же поезде был спальный вагон, в котором играли в преферанс крупные командировочные чины, были вагоны купейные, в них ехала, пожирая вокзальных холодных куриц, публика поплоше, а в плацкартных пили водку, закусывая желтыми, мятыми солеными огурцами и крутыми яйцами. Имелся в поезде вагон-ресторан, где пили ту же водку, но уже не из стаканов, а из фужеров, заедая маринованной селедкой и шницелем, похожим на раздавленную коровью лепешку.
   И во всем громадном союзе советских социалистических республик никому не было дела до мятущегося сознания Дормидона Исааковича Брикмана, отбывающего странный срок в грубом теле Г. Г. Бармалеенко, которое, в свою очередь, отбывало заслуженное незаслуженное наказание в соответствии с решением Калининградского народного суда и Законодательными актами России, изложенными в УПК России и УК России.
   И лилась над просторами Сибири песнь голосистого зэка из соседнего купе:

     – Джони, ты меня не любишь.
     Джони, ты меня погубишь.
     И поэтому тебя
     Я застрелю из пиздолета…



   Глупость и тщеславие вечно идут рука об руку.
 Эмиль Золя

   Они появились неожиданно и как-то сразу. Все вместе. Два кота: рыжий и черный, ведьма и некто, мне неизвестный.
   – Что, помирились? – беззвучно спросил я котов.
   В их присутствии мой телепатический орган действовал безукоризненно. Я видел их сущность, а не кошачью наружность. И Мефиса, полного сиреневого тумана, который проплывал над нами, и Ыдыку Бе, в сознании которого горела печальная Звезда, и толстуху соседку, сущность которой была тоже полной и вредной.
   – Мы и не ссорились, – подумал Мефис.
   – Идеологические споры, – подумала Елена Ароновна, – для непосвященных они выглядят жутко.
   – Успокойся, – подумал Бе, – все скоро кончится.
   – Меня зовут Некто, – подумал некто. – Я – арбитр.
   В комнату вернулась из кухни великолепная тройка. Вид у них был сытый. Похоже, что ни котов, ни соседки, ни арбитра Некто они не видели.
   – Ну, гражданин писатель, – сказал полосатый галстук, – пора и поговорить. Чай у тебя, кстати, хороший.
   – Может, сразу, без разговоров?.. – спросил галстук без полосок.
   – Хорошо бы, – сказал галстук с оттенком, – но нельзя. Инструкция.
   – Да, – сказал полосатый галстук. – Инструкцию не перешагнешь.
   – И не отменишь, – добавил галстук без полосок.
   – Зато ее можно нарушить, – зловеще сказал галстук с оттенком.
   Их абсурдную беседу прервала материализация соседки. Елена Ароновна проявилась во всей красе: в ярком халате, с необъятной грудью и множеством подбородков.
   – Мальчики, – сказала она напевно, – милые мои мальчики. Как я вас всех люблю!
   Бесцветные смущенно потупились.
   – Ну, не стесняйтесь, хорошие мои, давайте, показывайте…
   – Я, – сказал тот, что галстуке без полосок, – я не все помню…
   Он мялся и ковырял линолиум ножкой в блестящем туфле.
   – Что помнишь, – строго сказала ведьма, растекаясь в кресле. – А ты, милашка, чайку мне принеси.
   Дымчатый галстук умчал на кухню. Галстук с полосками тихонечко стал у стены. А скромняга, продолжая ковырять ножкой, начал читать с выражением:

     Вышел я на улицу
     И увидел курицу.
     Я спросил у курицы:
     – Ты чего на улице?
     И сказала курица:
     – Я того на улице,
     Что другие курицы
     Тоже все на улице.

   – Вот видишь, не забыл оказывается, скромняга, – сказала ведьма, принимая подносик с чаем и бутербродами от расторопного дымчатого галстука. – И ты молодец, растарался, ишь ты – с черной икоркой и красной сочинил бутерброды. А что ж без маслица?
   – Я не виноват, – сказал дымчатый виновато, – это все он, нет у него масла.
   Ведьма повернулась в мою сторону.
   – Нет? Конечно нет, откуда он его возмет, если он связанный. Ты бы смог масло принести, если бы был связанный?
   – Нет, – жалобно сказал дымчатый, – связанный бы не смог.
   – То то же. И что надо сделать?
   – Развязать? – вопросительно поднял глаза от пола дымчатый.
   – Молодец, сообразительный мальчик.
   «Мальчик» осторожно распустил узлы и высвободил меня из пут.
   – Можно я новости расскажу? – поднял руку полосатый.
   – Расскажи, милок, расскажи, – благосклонно кивнула Елена Ароновна и откусила половину бутерброда с черной икрой. – Давненько я новостей не слушала.
   Полосатый стал в позу чтеца-декламатора, рубанул воздух рукой и начал:
   – Беспредел в Чечне. Чеченские террористы захватили автобус с чеченскими террористами.
   – Любопытной Варваре на базаре сумку оторвали. С кошельком.
   – По заверению Солнцевской братвы они, в натуре, давно бы выплатили долг России Парижскому клубу, только те козлы налом не берут.
   – В связи с годовщиной трагедии все американские летчики решили 11 сентября ровно в 11 часов остановить двигатели самолетов на одну минуту.
   – В результате упорных тренировок гражданин Петров стал в совершенстве владеть своим телом. Теперь другие тела ему до лампочки.
   Декламатор изменил позу и объявил:
   – А теперь – реклама. Ничто не красит стол, как взрывчатка в оливье. Лучшие взрывпакеты от фирмы Ферручи. От вашего Хачапури у нас пучит хари. Канализация – вот что всех объединяет. Канализационные трубы «Краузе». Я ужас, летящий на крыльях «Allwaуs».
   – Но, но, – оторвалась от бутербродов ведьма, – зарвался, милок. Отдохни пока. А ты подойди, пожалуй. Мы с тобой сыграем в игру: «Угадай песню». Я пою однй строчку, а ты называешь главного героя.
   Елена Ароновна прополоскала рот чаем, шумно сглотнула и запела. Голос у нее оказался неожиданно красивым, чем-то напоминающем голос Пугачевой.

   Постой паровоз, не стучите колеса…

   – Знаю, знаю, – радостно сказал дымчатый. Это Анна Каренина.
   – Ишь ты, какой начитанный, – пробурчала ведьма, и спела очередную строчку:

   Ты жива еще моя старушка…

   Дымчатый замялся.
   – А я знаю, – запрыгал на одной ножке полосатый. – Это Родион Раскольников.
   – Молодец, – сказала ведьма, только не лезь вне очереди.
   – Зачем вы, девушки, красивых любите… – пропела она следующую строчку.
   – Это Квазимодо, – гордо сказал дымчатый. – Из романа «Парижская богоматерь».
   – Сам ты, богоматерь, твою мать, – сердито прокомментировала ведьма. И спела еще:

   – Парня молодого полюбила я…

   – Это Алла Пугачева, – опять влез полосатый.
   – Накажу, – сердито глянула Елена Ароновна. – В угол поставлю. Последняя загадка:

     – Как-то летом на рассвете заглянул в соседний сад…

   Вся троица замялась. Никто не знал героя. Я сказал:
   – Лопухи, это Мишка Квакин.
   – Молодчина, – обернулась ко мне ведьма. – Только тебя не спрашивают. Что за поспешники вы все тут?!
   Она грузно встала и неожиданно рявкнула, как старшина на плацу:
   – Ррра-а-а-зой-дись!
   Невзрачные вместо того, чтоб разойтись, построились в колонну и четким строевым шагом покинули мою квартиру. Рыжий и черный коты, наблюдавшие за самодеятельностью со шкафа, мягко спрыгнули на пол. Арбитр наклонился к Елене Ароновне и поцеловал ей пухлую ручку.


   Если сидишь – сиди.
   Если идешь – иди.
   Главное – не мельтешись попусту.
 Бодхидхарма, Патриарх Дзен

   … Один огромный лагерь общего режима в Нижнем Ингаше, десяток лагерей строго режима в Решетах. Весь этот лесной район Красноярского края окутан лагерями. И называть его нынче лесным не вполне корректно – большинство елей и сосен вырублено, места заболочены, зэки допиливают никому не нужную осину, шьют рабочие рукавицы, сколачивают из гнилой древесины ящики для бутылок, маются дурью и в зимнее время мрут от дурной пищи, помноженной на сырые бараки и антисанитарию, как мамонты в геологическую эпоху Великого Обледенения.
   Было бы очень заманчиво описать приезд профессора в самый хреновый лагерь в Решетах, его знакомство с зоной (колонией, лагерем), но противное и скучное это занятие. Ну заставим мы профессора раздеваться донага, наклоняться, раздвигать руками ягодицы, пока надзиратель, командующий обыском, заглядывает туда с видом ученого-микробиолога… Что хорошего во всех этих описаниях для эстетического развития нашего постсоветского, демократического и демократичного читателя? Уверяю вас, ничего в этом описании увлекательного нет. Ну, разве что, – наколка на ягодицах Гоши Бармалея. На левой ягодице у него изображен черт с лопатой, а на правой – топка с котлом. В котле корчится грешник с лицом, весьма напоминающим хозяина (начальника) исправительно-трудовой колонии № 9 полковника Васильева А. С [38 - Этот полковник никакого отношения к зоне в Красноярском крае не имеет, так как он начальник зоны строгого режима в городе Калининграде. Это метр с кепкой, насыщенный подлостью. С ним профессору еще предстоит встретиться, а наколка на заднице Бармалея появилась давно, когда Васильев еще был подполковником и терроризировал Гошу кандеями…]. И, когда Гоша (а теперь уже профессор), двигается, черт активно шевелится и кидает в топку лопатой уголек, а грешник, похожий на упомянутого полковника, корчится и страдает.
   Рассказав об этом, единственно увлекательном элементе, длительной процедуры размещения этапника в лагере, отбросив нудные описания карантинного отряда, обысков, осмотров, распределений и т. д., и т. п., мы сразу перейдем в отряд № 3, куда был распределен профессор с Вертом. Но, прежде чем окончательно настроимся на описание профессорских приключений, уделим пару строк другим героям наших опусов. Их роли, хоть и статичны, но весьма важны для восприятия траурной музыки зон.
   Юра со своим поводырем – Нельсоном распределены в отряд инвалидный. Туда же направлен бравый разведчик, разрушитель автобуса. Инвалидные отряды для внимательного натуралиста представляют зрелище удивительное. Будто собрали мистических гоблинов, гномов, троллей и прочих чудищ лесных и болотных. Вот сидит на шконке (кровати) Коля-Карлик, нос у него до подбородка вытянулся, горб над затылком выпирает, ступни, как у гигантской утки. Сидит, курит, заметьте, трубку. Мало того, что он является известным аферистом, промышляющим сдачей чужих квартир в аренду, он еще и богат сказочно, дом гигантский у него в Юрмале на жену записан, дети катаются на «Чайках», где-то закопана здоровенная банка из-под халвы, полная крепеньких царских золотых червонцев. И при всем при этом скуп наш Коля катастрофически.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24

Поделиться ссылкой на выделенное