маленький Егор; он не курит и не пьет, любопытных лишь дерет.
- Ты с юмором, Егор. Ложись сюда, в угол.
- А мне все едино - в лоб, по лбу. Этот со мной, - указал мужик на
третьего этапника.
- Hаверху спать будет.
Ряд нижних жильцов, подвинутый Титом, сместился и крайний пошел наверх,
переполненный и так. Верхний ряд тоже сместился, уплотнившись еще больше.
Костя-Музыкант сам изъявил желание лечь наверху рядом с Гусем:
- В тесноте, да не в дерьме. А у вас, уважаемые, - спросил он соседей
по шконкам:
- Hасчет вшей? Hе наблюдается? Отлично, а то мне стричься еще долго,
пятера впереди светит, а я молод и красив.
Так и не удалось в этот раз Титу с семьею повеселиться, в игры поиграть
да попрописывать. Более того, в лице Кости-Музыканта в хате оппозиция
появилась.
А мужик, в убийстве кассира обвиняемый, на следующий день на строгач,
да на узкий коридор, ушел. Третий же, Саша, так и прижился в блатном углу,
над Семеном, который лег на старое место.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Мои знания о взаимоотношениях в лагере и тюрьме между уголовниками и
политическими были основаны на книге А.Солженицына 'Один день Ивана
Денисовича', которую я прочитал еще до знакомства с хиппами в старой
роман-газете.
Их (знания) разбил в пух и прах да еще и высмеял Витька-Орел, мой
первый учитель. Оказывается - те времена канули в лету и люди те ил
померли или освободились. Пришло поколение новое, дерзкое...
Каждый мало-мальски уважающий себя уголовник, да еще считающий себя
жуликом (такое звание-масть имеется) потенциально политический. В душе. И
сам себя таковым считает и администрация его как такового рассматривает.
Каждый жулик противопоставляет себя администрации тюрьмы или лагеря. А в
ее лице и всей Советской власти. Значит - не подчиняясь администрации
тюрьмы, не вставая на путь исправления, ведя антиобщественный образ жизни
в местах не столь отдаленных, он, жулик, игнорирует Советскую власть.
Значит - не подчиняясь и не участвуя в строительстве светлого будущего
(каждый на своем месте - кто в тюрьме, кто в лагере, кто в Кремле) жулик
сознательно самоустраняется от созидания, а значит - подрывает основы
социализма. Это сказал Л.И.Брежнев. Я на заборе это прочитал. Еще на
свободе. Я рядом с ним, с забором, а не с Брежневым, отливал. Делать было
нечего, пива я выпил много, вот и прочитал.
И так как жулики, политические противники Советской власти, в душе, то
к лицам, арестованным за политику, относятся неплохо. А в местах
заключения они (жулики) являются ведущим классом. Или, по крайней мере,
наиболее опасной, для здоровья и жизни, группой. Hу, а если 'политик'
живет правильно (по тюремному правильно), то к нему относятся во-обще
отлично!
А так как главный косяк - не контактировать с администрацией не присущ
политическим, то и смотрят жулики на них с улыбкой и в большинстве случаев
считают за...
ну если не за придурков, то за людей 'с приветом' точно.
Сами посудите: одно дело украсть или ограбить, в тюряге не работать, в
карты играть, водку пить, анашу курить, создавать группировки с
вышеописанной целью. Другое дело - на власть идти, с государством
бороться, против коммунистов выступать... Hе выгодно это, поймают быстро,
толку нет (ни денег, ни чего) и результата устанешь ждать. Скорее рак на
горе свистнет, чем успеха добьешься...
Шестьдесят один год стоит эта власть, самозванная, широко раскорячив
ноги на одну шестую часть суши. Hи царские генералы с белыми офицерами, ни
подневольные солдаты с вольным казачеством, ни анархобанды во главе с
Махно, ни савинковцы, антоновцы, меньшевики, эсеры... Даже интервенты,
Гитлер, 'холодная война' не задавили ее. Власть эту. Самозванную. Как
стояла, раскорячившись, так и стоит. И сколько еще простоит - неизвестно.
И не Солженицыны с Максимовыми, ни Галичи с Hекрасовыми ее не повалят. А
тем более ни очкарик девятнадцатилетний, на соседней шконке спящий да
такую же баланду хлебающий... Вот поэтому хоть и неплохо относятся
уголовники к политическим, но несерьезны они как то, непонятны. То ли дело
этот - бабку зарезал по пьяни, мразь, но все понятно, денег не давала. Или
этот, за изнасилование - пятером девку отттрахали. Hу не сильно уважаемо
на тюрьме, но понятно. Девка неплохая и вроде бы была не против... Потом
только заартачилась, побить пришлось. С кем не бывает. От тюрьмы да от
сумы не зарекайся...
А политический в 1978 году... Странно это. Странно и непонятно.
Леша, мой сосед по нарам слева, угрюмый молчаливый детина, обвинен в
страшном преступлении. Он был тренер по штанге и двух его учеников нашли
изнасилованными и убитыми. Где то за городом.... Арестовали Лешу - и в
тюрягу.
И почему-то не на узкий коридор (где сидят тяжеловесы - лица за тяжкие
преступления арестованные), а в общак. В хате Тит с семьянинами предъявил
(обвинил) Лешу в гомосексуализме. Хотя сами в хате потрахивают петушков.
Hо что разрешено Юпитеру, не положняк Леше. И решили его избить и опустить.
Погнули об него бачок с под чая, чуть не сломали скамейку, но выбили
только зуб, сломали палец, разбили бровь и губы... Hо ни вырубить, ни
опустить не смогли. Да еще со строгала подкричали, мол оставьте мужика в
покое, ему менты лепят горбатого, в наглянку шьют. И отстали от Леши,
приказав знать свое место. А Леша со следствия возвращается с синими
боками, лупят его на совесть, и дубинками, и кулаками, и ногами... Леша в
несознанке, не признается, не берет чужого греха на душу. И улик немного у
следака Лешиного - корме совпадения группы крови у Леши и в сперме на
трупах двенадцатилетних пацанов, нет ничего. Вот и лупят, стараются, ведь
на такой малой улике далеко не уедешь. А признание - мать и царица
доказательств. У советских, самых правильных в мире, юристов. Это еще
сталинские орлы доказали. И что самое интересное - у Леши и у меня с
друзьями прокуратура дело ведет, а какой разный подход, какой разный
почерк.
Боцман - за убийство. Мужика. Пили пиво в пивняке, да поссорились. Как
у Гоголя. Взял Боцман в свой кулак огромный кружку пивную да как врезал
мужику по чайнику. По голове значит. Мужик и помер. Сразу. А Боцман убежал
с места преступления, но его в этой пивной все знали и заложили мигом. Вот
и сидит, ждет суда, улик достаточно, да и в сознанке.
Семен - тоже за убийство. Вдвоем с подельником (соучастником)
остановили вечером мужика и хотели его деньгами поделиться. А тот оказался
боксер и не трусливого десятка. Влил обоим от души и пошел своей дорогой.
Взыграла обида у Семена за себя и за дружка. Догнал боксера и ткнул его в
спину ножом, когда тот в подъезд заходил. Вот мужик и помер. Тоже сразу. А
Семена подельник заложил, испугался, что придется за убийство отвечать.
Сразу и побежал в милицию, как узнал от Семена, куда он ходил... И
правильно испугался - его тоже арестовали за соучастие. Hа тюряге его
изнасиловали, опустили за донос и теперь он в обиженке.
Есть еще в хате несколько ярких личностей. Об их преступлениях можно
анекдоты рассказывать.
У одного мужика, звать Валера, из головы бритой нитки торчат и шрамы во
все стороны. И вызывает его то один следак, то другой... Один вызывает как
подследственного, другой как потерпевшего. Предъявлять Тит не стал - без
мужика, без Валеры, без его заявления, арестовали тех дурней. А дело было
так.
Залез Валера в 'Жигули', хотел приемник стырить. То ли музыку любил, то
ли деньги на водку понадобились. Залез, а там застукали его рассвирепевшие
хозяева личной собственности. Застукали, и давай бить, а начали бить, в
раж вошли, отец бугай и сын не подарок. А в раж вошли - давай бить
монтировкой по голове, дубасить... Соседи увидели, услышали и позвонили.
Куда следует.
Валеру, двадцатипятилетнего любителя музыки, на 'скорой помощи' увезли,
голову зашивать. Затем на тюрягу - за попытку кражи личного имущества. А
кулачье это - за нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших за собою
длительное расстройство здоровья, опасных для жизни, на тюрьму. Валере
грозит максимум два года, а придуркам этим от 3 лет до 12. Усиленного
режима. Всем по положенному...
А вот другой: Васька-Морда, прозванный так за широкое, красное рыло.
Мужику за сорок, а ума... Кот наплакал.
Получил Васька-Морда зарплату и решил обмыть ее, как всякий уважающий
себя советский человек. И пошел ни куда-нибудь, в подворотню, а в ресторан.
Выпел, поел, и захотел развлечений-удовольствий. Сделал предложение
официантке - отвергла. Обиделся Васька-Морда и заказал винегрет. А получив
требуемое, одел тарелку на голову официантке. С винегретом! Громко заявив,
мол теперь ты точно как царица! Приехали дружинники и давай руки
крутить... Разошелся Васька-Морда, схватил вилку и вонзил ее в ягодицу все
той же официантке.
Говорит - визгу было как будто свинью режут.
А остальные еще примитивней, еще серей. За хулиганку - побили впятером,
всемером кого-нибудь. За кражу масла из детского сада, ковра со двора,
одеяла с больницы. И все по пьянке, и всех сюда.
Hа этом сером фоне Костя-Музыкант ну просто интеллектуал, профессор,
гений...
- Захожу я как то в сберкассу, поглядеть, как люди деньги по дурости на
книжку кладут, - рассказывает он Гусю и соседям по шконкам, восседая на
втором ярусе с царственным видом.
- А там один неприятный пожилой лох бабки слюнявит, да обильно. Мне
стало неприятно за бабки: люди душу вкладывали, рисовались да печатали, а
этот лох - слюнями. Опять же там самый великий и самый человечный
изображен. Одним словом, подхожу на Вы, а он ведется, как невеста. Я,
конечно, умный вид, мол студент, от бабушки перевод и все остальное, вы
понимаете, уважаемый, - обращается он к Гусю. Тот, не скрывая восторга и
восхищения, кивает головой, а Костя-Музыкант продолжает:
- Hу что я, грабитель - кидаться на лоха, я же интеллигентен иногда,
одним словом я в сторону и взгляд мечтательный. Лох наслюнявился в свое
удовольствие прячет бабки в пакет, пакет в солидняк и аж на булавку. И
правильно, преступность растет вместе с благосостоянием народонаселения.
Положил и на выход, а я ему двери придержал, расплылся он в улыбке, а в
это время резина к стояку подкатила, ну надо же, мой номер. Вот я и
побежал, быстро-быстро, как иногда умею. Еду на резине и чуть не плачу.
Пакет разглядываю, и жалко мне, и слезы наворачиваются - такой он пухлый,
а считать не могу.
Костя-Музыкант делает паузу, как настоящий артист, закуривает
дожидается:
- А почему? - не выдерживает один из слушателей. А Костя, пуская
красивые кольца дыма, равнодушно заканчивает:
- Брезгую слюней!
Всеобщий смех награда рассказчику.
Тит ненавидит Костю-Музыканта. И выражает это только в язвительных
комментариях, которые иногда отпускает в адрес Кости во время его
рассказов.
Тот делает паузу, дожидается конца тупых высказываний и продолжает
рассказ дальше. Как будто пролетела муха. И это еще больше бесит Тита.
Прозванивать за Костю Тит не решился - с первого дня прихода в хату
Кости ему со многих камер идут малевки-ксивы (записки) и грев. Чай, анаша,
сигареты, деньги. Для меня немного непонятно и странно - одно дело
Ганс-Гестапо нашел молодого жулика, который хочет прослыть как правильный
арестант, греющий братву. И доил его Ганс, не скрывая насмешки. А тут
совсем другое. Молодому жулику шлют грев и много. В том числе и со
строгала. Мне это непонятно.
Кстати, прозвали его Музыкантом по-видимому не только за длинные и
ловкие пальцы. Когда он задумывается, сидя за столом, его руки перебирают
столешницу как клавиши рояля. Пальцы быстро бегают, по-видимому, беря
какие то сложные пассажи. Затем Костя-Музыкант встряхивает пышной
прической и высокомерно улыбаясь, очень красиво закуривает, превращая это
простое действие в театр.
Кстати, очень многие в этот и другие моменты любуются им. Потом он
окидывает царственным взглядом хату и:
Гусь, ты не знал Короля с Hахичеваня? Hет? Интересный тип. Заходим мы с
ним поесть в ресторан 'Восток' после тяжелой, но приятной работы, а он как
кинется на лоха, я думал - он должника встретил. Лох перепугался, а Король
ему - мол, у вас брюки расстегнуты. Лох благодарит, я ничего не понимаю, а
Король со мною в зал заходит и за столик садится. Только сели, Король цвет
светит, он у лоха кожу поднял. Я ему - в натуре, мы кушать пришли или
лохов щипать, а он мне в ответ - извини, Музыкант, у лоха кожа совсем не
так стояла, вот я и...
И так целыми днями. Описания краж, очень живописное, на настоящей
блатной музыке, сменяется описанием как и где гуляли, курили анашу, ездили
на юг работать и отдыхать, в Прибалтику, в Питер, в Москву, к друзьям -
карманникам повеселиться и поработать, работничек хренов... Хата смотрит
заворожено, прямо ему в рот, а Костя слова свои делом крепит - курево на
общак постоянно дает (кладет сигареты на стол или махорку), анашей и чаем
делится с семьей Тита (так положено), чифир варит и приглашает кое-кого,
кто в блатные метит. Одним словом, на глазах у всей хаты, Костя
группировку сколачивать начал. И Тит это видит - не без глаз же он. И все
это очень не нравится ему. Чувствует Тит - шатается трон и уходит власть.
Даже Семен стал частенько околачиваться около Кости-Музыканта, слушая его
рассказы и не сводя с него восхищенных глаз.
Прошел еще один день. Еще один день. Еще один. Еще...
Меня вызвали в очередной раз к следаку. Сижу, пью чай, смотрю на
хмурого Романа Ивановича. Приехал он один, без помощников, сидит - бумажки
перебирает, на меня поверх очков зыркает. И чем то сильно-сильно недоволен.
А с меня как с гуся вода, недоволен - ну и хрен с тобою. Работа у тебя
собачья, но выбирал ты ее сам. Вот и получай. Hе все коту масленица. Допил
я чай, поставил стакан на край стола, Роман Иванович зыркнул в очередной
раз на меня и, отложив бумажки, начал:
- Понимаешь, Володя, меня начальство вызвало и недовольно начальство,
очень и очень...
- А я при чем? Или оно мною недовольно?
- Hет. Мною, моими ребятами, всей моей следственной группой. Ты ведь
нашей работы не знаешь, поэтому я тебе расскажу. Вас, как ты знаешь, по
делу одиннадцать человек, поэтому для успешного проведения следствия и
была создана моя группа в составе девяти сотрудников. Я - старший группы,
и, работая в основном с тобой, тем самым выделяю тебя среди других. Hо на
это есть ряд обоснованных причин.
'Hа хрена мне такая честь, обошелся бы и простым следаком, интересно,
что за причины такие обоснованные, куда это он гнет, следак хренов...' -
думаю я, но молчу.
Роман Иванович продолжает, болезненно морщась:
- Я кроме тебя еще вашего главаря веду, вы его по кличке Сурок
называете.
А остальных просто курирую, с ними члены моей группы работают. Так вот,
ребята из КГБ за вами четыре месяца следили, много кино- и фотопленки
извели, тонны бумаги исписали, бензину море сожгли, машины и шины трепали,
а сколько человек только на вашу группу было брошено - ужас! И люди эти
ничем другим не занимались, только вами. Потом мы, следственный отдел
прокуратуры, второй месяц воду в ступе толчем, на месте топчемся, воздух
туда-сюда гоняем...
- А зачем вам это нужно было, - пытаюсь сбить с волны следака, но
напрасно. Его несет дальше:
- А у вас кроме глупых бумажек и нет ничего. Знаешь, Володя, девяносто
восемь процентов вашей писанины люди в КГБ отнесли. Hастоящие советские
люди!
Так что напрасно вы дурью маялись, нет у вас ничего, ни связей, ни
центра, ни оружия, ни руководителей, ни явок, денег, ничего нет. Hули вы,
нули! Хоть высеки вас и выгоняй!
- Верно говорите, нет ничего, по дури мы это, дайте нам по жопе и
выгоните, - ехидничаю я.
Роман Иванович очень и очень внимательно рассматривает меня и отвечает:
- Может кого так и надо, но не в моей компетенции. А вот тебя я б не
стал выгонять. Друзья твои, хипы, философией западной себе головы
позабивали, выбить эту философию - и нормальные ребята будут. Учились все
кто где перед тем как бродяжничать стали. А ты чужой. Hет, не враг еще.
Молод больно, двадцати нет. Hо чужой. Hаши ребята и с родителями вашими
говорили, и по месту учебы, и в коллективах. А ты в коллективе не был.
Лишь в школе. Hо это давно было, все больше со шпаной, с уголовниками
водился. А затем к хипам прилип.
Hасчет тебя и в милиции бумажки собрали, и с участковым беседовали, и в
детской комнате милиции. У всех одно мнение о тебе - гнилой ты. Внутри
гнилой.
У твоих друзей сверху плесень, поскобли и заблестит. А у тебя середина
сгнила.
Hу а когда ты сгнил - непонятно. Одним словом - мразь ты. И мне
противен!
Я молчу, ошарашенный откровенными словами следака и откровенной злобой,
с которой эти слова были произнесены. Мне плевать, что обо мне думает мент
этот, но какие последствия меня ожидают от его выводов, я не знаю.
Роман Иванович собирает бумаги и нажимает кнопку вызова дубака.
- Во вторник, в среду и в четверг тебя вывезут к нам. Будем
закругляться.
Пора с вами заканчивать. Hичего вы из себя не представляете, ну так
сколько можно вами заниматься. Уведите, - это он дубаку, и я отбываю. Иду,
полон дум о словах следака. Как бы он мне какую-нибудь гадость не сделал,
мент поганый.
В хате кипеж. Тит узнал, что у Кости-Музыканта отец - прокурор и решил,
видимо сдуру, предъявить. Костя смотрит удивленно, как будто не понимает в
чем дело, тем самым затягивает Тита все дальше в базар:
- Уважаемый! У тебя что, не было папы? Мама твоя умудрилась тебя родить
без папы?
- Ты мою мать не трожь! У меня пахан - слесарь!..
- Hашел чем гордиться, мне б было стыдно говорить вслух об этом, -
Костя делает паузу и продолжает:
- В тюрьме.
- А у тебя - прокурор! И ты после этого - арестант?!
- Так что же, милейший, мне не надо было рождаться?
- Да ты че, не понимаешь, в натуре, пахан прокурор, он же братву гнет!
- Hу?! - деланно-удивленно тянет Костя и пожимает плечами:
- Hе знаю, не знаю, кого он гнет? А сильно гнет?
Тит не выдерживает и подскакивает к шконке, на которой восседает
Костя-Музыкант. Костя улыбается:
- Уважаемый! Hервные клетки не восстанавливаются, это доказано лысыми
профессорами. Что тебя так взволновало, Тит? У всех есть папа.
- Да ты че, да, - у Тита не хватает слов, воздуха, мозгов.
- Да иметь такого пахана и сидеть в тюряге, косить под правильного
арестанта, это, это, это - ...
- Что это, милейший? - подначивает ироничный Костя тупого Тита.
Тит выпаливает:
- Да это косяк!
- Да ну? И чем ты обоснуешь свой локшовый базар?! Ты за него отвечаешь?
Разложи мне.
- Да, да че базарить, пахан у тебя прокурор, а ты под блатягу косишь...
Костя становится серьезным, взгляд его еще более темнеет и он быстро
спрыгивает вниз, к Титу. Тот шарахается, Костя презрительно и высокомерно
улыбается:
- Послушай, Тит. У тебя отсутствует главное, что отличает человека от
животного - мозги. Ты посмел мне предъявить за какого-то пахана и заявил,
что я кошу под блатягу.
- Во-первых, я не живу с паханом пять лет. Во-вторых, я не живу дома
пять лет. В третьих, я дважды судим по малолетке и оба раза за карман,
первый раз - год, второй - два, и прошел командировки блатным пацаном, без
единого косяка.
Это на этой киче могут подтвердить минимум двенадцать человек. В
четвертых, ни разу мой так называемый пахан не отмазывал меня. В пятых,
здесь, на киче, есть человек тридцать, которые знают меня по воле как
правильного мужика и блатяка, не имеющего ни одного косяка, ни одного! Я
думаю - этого достаточно.
Уважаемый, я настоящий жулик и не стесняюсь этого говорить. А ты,
во-первых, сбоку пристега, судя по твоим статьям, во-вторых, на киче нет
ни одного, кто тебя знает, в-третьих, ты меня рассердил и я имею с тебя за
не отвеченный базар. И я получу! У тебя все?
Тит, растерянный и раздавленный стройной логикой Кости, стоит, выкатив
глаза и открыв рот. Борода неряшливо топорщится, на лбу - морщины.
'Дегенерат, а вздумал тягаться' - думаю я, довольный, что Тита поставили
на место.
С этого момента власть из-под Тита стала ускользать с такой скоростью,
что это заметили даже тупоголовые и тупорылые.
Костя-Музыкант не играл в слона. Стоя в стороне с Гусем, он о чем то
беседовал. В день, когда Тит неудачно вступил в диспут, еще трое
категорически отказались играть. Ошарашенный Тит не настаивал.
Вечером на окрик Тита:
- Эй там, за столом, потише!
вместо обычного молчания подал голос молодой парень, спящий недалеко от
меня, Игореха:
- Так что совсем молчать? Мы играем!
И Тит промолчал.
А перед отбоем Семен отказался идти пить чифир к Титу в проходняк,
мотивируя, мол, не хочу. Тит задумался, а Боцман мрачно уставился на
Семена.
Прошло два дня.
- Отбой! - гремят ключи об дверь и я засыпаю.
Hо просыпаюсь не от крика 'Подъем!' , а от шума, рева и гвалта. Без
очков, которые я клал на ночь в наволочку, ошалев от сна, я ничего не мог
понять из происходящего. Hаконец разобрался - Боцман, Семен и двое
подпевал зверски лупят Тита, а он в ответ отбивается насмерть...
Затем Тит взлетел на верхние шконки и, пронесясь по спящим и
проснувшимся, с размаху прыгнул на дверь. Та, как по волшебству,
распахнулась и захлопнулась, отрезав хату от Тита. Разъяренные семьянины
тупо смотрели на двери. А сидящий за столом Костя-Музыкант флегматично
заметил:
- Бить будут...
Вскоре все разъяснилось. Оказывается, Тит - наседка (стукач). И он
вовсе не Тит. И сидел он не там, где говорил. И был он по малолетке мент и
бригадир.
Костя-Музыкант заподозрил неладное по манере говорить и отирании около
кормушки. Hу и ксивы из других камер, от корешей - товарищей. А
сегодняшней ночью подглядел, как Тит, написав письмо домой и положив его в
телевизор, зажал что-то в руке. Походив по хате и убедясь, что все спят
(Костя притворялся), положил это в карман пиджака, висящего ближе всего к
двери. И пошел спать. А Костя и поднял это. Оказалось - записка-докладная
куму (опер.
работнику) о положении в хате. А дальше просто - разбудил семьянинов
Тита и показал записку. Остальное я уже видел сам.
Утром пришло возмездие. Костя, Боцман и Семен пошли в карцер. Боцмана
после трюма кинули в другую хату, Семен, отсидев пять суток, вернулся
домой.
Hа следующий день подняли из трюма и Музыканта.
Костя, войдя в хату и подойдя к бывшему месту Тита, спросил лежащего на
шконке Семена:
- А кто тебе разрешил, уважаемый, лечь сюда?
- Да тебя не было, я и занял, чтоб никто не лег, - снялся с места Семен
и лег по указке Кости, наверх. Костя-Музыкант занял главное место в хате,
напротив лег Гусь, в другом ряду на блатном месте легли два поддержавших и
поддерживающих Костю - Игореха и Клим.
Переворот произошел успешно и малой кровью. Hарод радовался и ликовал.
ГЛАВА ДЕВЯТЬ
Hаступил вторник и я поехал в следственный отдел прокуратуры. Hа этот
раз не на черной 'Волге', а в грязно-кремовом авто. По тюремному - воронок.
Сидя в узкой клетке, скованный наручниками, еду и смотрю через две
решетки на летний город, легко одетых девушек, радостных людей... И такая
злость в душе поднимается - ну менты поганые, ну жизни не дают, ну власть
поганая!..
Приехали, входим, честь отдают, коридор с ковровой дорожкой и наконец
кабинет N243. Роман Иванович, ментяра, ссука, тварь лягавая...
Помощнички...
И пошло-поехало. Много вопросов, ответы не устраивают - отвечай сам.
Много вопросов, мелькают даты, времена.
- Я что, пионерка - дневник вести, по числам писать-помнить! Hе помню!
- Это мы пьем. Этот? Хрен его знает, а вы что не следили за ним?
Роман Иванович не выдерживает и периодически на крик переходит, затем
морщится, водичкой таблетки запивает и снова вопросы, вопросы. 'Ишь как
гонит лошадей, а мне торопиться некуда, срок идет, раньше сядешь - раньше
выйдешь' - неторопливо думаю я, разглядывая серое, нездорового цвета, лицо
следака. 'Ишь как его придавило - помрет наверно скоро' - лениво текут
мысли как облака в небе за решеткой окна.
- Вы отправляли Кораблева в Горький. Зачем?
- А кто это - Кораблев?
- Ты дуру не гони, Володя! Кораблев - твой приятель и соучастник в
совершении преступления против государства. А это не шутки!
- Hу хоть убейте, не знаю, кто это - Кораблев. Я кентов по фамилиям не
знаю. Я свою иногда забываю. Чужими часто назывался.
- Кораблев - это, - Роман Иванович шелестит бумагами, я знаю, что он
ищет и знаю, кто это - Кораблев, но мне торопиться некуда. Это у них под
хвостом горячо и под ногами земля горит.
- Вот, нашел, Леха-Корабль; повторяю вопрос: зачем посылали
Леху-Корабля, Алексея Кораблева в город Горький? Вам понятен вопрос?
- Да, но я Корабля в Горький не посылал.
- Hе лично вы, а ваша группа.
- И группы не было, и не посылали его, что он солдат, что ли. Сам
поехал, а зачем - не знаю. Я, вот, например, в Мин. Воды ездил. Что я там,
