Виктор Точинов.

Великая степь

(страница 2 из 26)

скачать книгу бесплатно

   …Три суденышка подходили с озера. Переднее и замыкающее топорщились стволами, на палубах краснели бочонки глубинок. На идущем посередине – ведра и ящики, с горой наполненные яйцами. Интересно, кто кого переупрямит – птицы, привыкшие от века гнездиться на трех островках в паре километров от берега или полковник Радкевич, регулярно уже месяц собирающий несомые ими яйца? А они, бедолаги, несут новые. Надо бы объявить мораторий, а то следующей весной…
   Гамаюн оборвал сам себя, поняв, что просчитывает планы уже не на дни и месяцы вперед – на годы. Не стоит. До отключения – не стоит.
   Он вышел из айвенговской башни, и прошел соединяющий ее с берегом мостик, и собирался продолжить прогулку по-над заминированным безлюдным пляжем, и проходил мимо «шилки» с неисправной ходовой, используемой как неподвижная огневая точка, и хотел о чем-то спросить ее наводчика, когда…
   Нет, его не убили. Даже не попытались. Просто взревели ревуны (тавтология, но так и было). А колокола громкого боя – забили. Тревога. Наводчик метнулся мимо Гамаюна, не спрашивая дозволений и разрешений – все правильно, все на рефлексах, не зря гоняли.
   Гамаюн прикрыл ладонью глаза от солнца. Неужто Верблюд? Да нет, не может быть. Тут мелковато, такой громаде не поднырнуть, не подплыть скрытно.
   Три моторки действовали как и положено по сигналу тревоги, очищали батареям сектор стрельбы – закладывали широкую дугу, в сторону от причалов и пляжа – выпустив вперед безоружную. Вслед им под водой быстро, быстрее суденышек, двигалось нечто – невидимое, угадываемое лишь по возмущениям поверхности. Большое и опасное нечто . Догоняло. Совсем рядом… Все артсистемы – бесполезны. Если не жертвовать людьми и лодками.
   Ну, бля, Гнатенко!!! Давай!!! Им ведь ни хрена с лодок под таким углом не видно… Лупи! Не жалей патронов! Огонь!!!
   Гнатенко его не слышал, но и сам знал службу, звук от ДШК перекрыл и рев ревунов, и бой колоколов. Вода вскипела – там, где колебалась над массивной невидимой тушей. И плыл там, конечно, не Верблюд.
   Там плыл айдахар.
   Водяной Змей.


   Тревога оказалась почти учебной.
   Айдахар наскочил молодой и мелкий – длиной метров двадцать, много двадцать пять. И, похоже, ученый . Из местных, а не заплывший издалека по весне. Чтобы отпугнуть змея, достаточно оказалось двух длинных очередей Гнатенко. Пули, ясное дело, сквозь слой воды и толстую шкуру даже не пощекотали айдахара – но характерные звуки их ударов по воде были твари знакомы. И она поспешно отступила вдаль и вглубь.
   Все расчеты сработали идеально – и у «шилок», и у безоткаток.
   И у бомбометов – эти самодельные конструкции метали посредством порохового зарядика здоровенные красные бочонки – боевые части от старых зенитных ракет С-75.
Атак с воздуха на Девятку не предвиделось, да и семьдесятпятки давно списаны и утилизированы – но зачем-то сохраненные БЧ теперь неплохо играли роль глубинных бомб. Убить айдахара могли лишь практически прямым попаданием – но отпугивали надежно, даже самых матерых. Хотя против Водяного Верблюда вся их артиллерия, и самопальная, и штатная, не смотрелась. Это вам не айдахар, не уж-переросток с непомерным аппетитом.
   …Водяной Верблюд действительно смахивал на одноименную сухопутную тварь. Издалека. Очень издалека. Двумя торчащими над водой горбами и надменно-верблюжьей головой на длинной шее.
   А вблизи… Да… Вблизи он тоже выглядел как верблюд – насмотревшийся фильмов про Годзиллу и Кинг-Конга, и свихнувшийся на этой почве, и покинувший свою верблюдицу с верблюжатами, и ушедший в жизненный поиск. И нашедший в том поиске бесхозно брошенный мировой стратегический запас анаболиков, стероидов и гормональных ускорителей роста. И в одночасье пресловутый запас сожравший – со всеми вытекающими последствиями. И отбросивший в результате копыта, и отрастивший взамен ласты, и перешедший на водно-двоякодышащий образ жизни.
   Что там ваш занюханный Лох-Несс, господа шотландцы. Тут один клык с лоховатую Несси будет…
   По счастью, думал Гамаюн, вблизи клыки Водяного Верблюда им довелось лицезреть один раз – когда двугорбый житель глубин нежданно-негаданно решил десантироваться на городской пляж Девятки. Один раз – но этого хватило. Они стянули к пляжу и пустили в ход всё, что у них было. Все, кроме ядерного заряда, которого у них не было. И все оказалось детскими игрушками, комочками жеваной бумаги из трубочки – монстра они не убили. И не ранили. И даже не напугали. Скорее – смертельно ему надоели. Верблюд плюнул на этот негостеприимный пляж и уплыл. Плюнул в буквальном смысле – поверхность береговой скалы на нескольких десятках квадратных метров разъело, как кислотой.
   Чем, интересно, этот дромадер-бактриан питается? – подумал Гамаюн без всякого интереса. Такая мысль приходила ему на каждой прогулке, при взгляде сверху на изжеванную и выплюнутую Верблюдом пляжную кабинку для переодеваний (тонны две металла и железобетона – пляж возводил стройбат, на века). Вопрос был риторический. Раз живет – чем-то питается. Может айдахарами. Может – тюленями. Может, ежегодными девственницами от окрестных племен.
   …Шаланды, полные яичек, причалили – прямо на пляж, все по инструкции. Высоковато, конечно, бегать по бетонной лестнице с ящиками, но под дулами береговых батарей надежнее. А бойцам тренировка полезна.
   Гамаюн пошел дальше, в сторону от озера.
   Дальше стояли руины тридцать второго и тридцать первого домов. Напоминали они о Сталинграде, и о вспарывающих камень и кирпич фугасах, и о фельдмаршале Паулюсе, выползающем из-под схожих развалин с поднятыми передними лапками.
   Но бои здесь, что характерно, не шли – не докатился германский блицкриг до прибалхашских степей. И фугасы иных супостатов из-за периметра не залетали. И Паулюс, понятно, в подвалах этих трехподъездных домишек не ошивался… Все разгромили свои – за одну ночь. Зимой (уже после Прогона) дома расселили и отключили от света и тепла в видах экономии. Дабы перевести в личный генерала Таманцева резерв жилого фонда. Ага. Перевели. Всю ночь тени-морлоки копошились в опустевших зданиях – к утру остались лишь стены и перекрытия. Окна, двери вместе с косяками, паркет и линолеум с полов, сантехника, электрика – все под метелку. Обошедший утром оба дома Гамаюн обнаружил лишь два относительно пригодных к употреблению предмета – забытую на гвоздике в ванной мочалку средней степени изношенности и выцветший древний постер Саманты Фокс – причем о левую грудь секс-дивы кто-то долго и старательно гасил окурки. Гамаюн вполне мог выяснить – кто, но не стал…
   Никто из домов-призраков на него не покусился. Хотя местечко идеальное – никто не будет канючить под руку: “ну дай, дай пальнуть!”, узнав, что собираются покончить с опостылевшим начальником Отдела. И дорожек для отхода – куча. Но руины молчали.
   Значит – и дальше не убьют. Дальше людно, дальше не с руки. Отлично. Наша благодарность “орлятам” и их штабу. И их рядовым членам, не допустившим нарушения приказа и партизанской самодеятельности. Нервы не шалят, руки не дрожат, все под контролем, все идет по плану заговорщиков. И Гамаюна.
   …Он шел в сторону штаба чуть быстрее обычного – возня с айдахаром сбила график прогулки.
   Тут в него и выстрелили.
   И – попали.



   Она спустилась с откоса у шестьдесят второго дома, крайнего в городке, и пошла к гаражам.
   Гаражи стояли двумя рядами. Один – вдоль мелководной бухточки (опасные жители озера в эту лужицу не заплывали). Здесь хранились лодки. Моторки. Катера Замки и двери ржаво-безжизненные – на рыбалку в озеро теперь не выйдешь. И на закате знакомую девушку по гладко-зеркальной воде, прямым курсом на полуутонувшее солнце, – не покатаешь. И в город Балхаш, по магазинам, напрямик, не объезжая долгой степной дорогой озеро – не сгоняешь. Катера уныло ржавели в темноте гаражей – кроме самых больших, реквизированных Отделом на нужды береговой охраны.
   Во втором ряду – хоромы автолюбителей. Здесь владельцы появляются чаще, но не особо – за периметр выезжают колонны или конвои, где легковушкам места нет. А невеликие расстояния Девятки и пешком одолеть можно… Да и бензин стал дороже спирта. Женькин папа, впрочем, пешком передвигаться не любил, и добился-таки служебного горючего, и по утрам подбрасывал ее до школы… Но свой «жигуленок» держал под окном – жили они от гаражей далеко (по меркам Девятки, понятно).
   Женька проскользнула между кладбищем кораблей и автокладбищем. Двинулась прямиком к периметру, пытаясь издалека углядеть, кто стоит на крайней вышке. Василек? Похоже, он… Точно он. Тогда проблем не будет.
   – Привет, – она помахала, остановившись в тени кабины – наскоро сваренной из листов котельного железа – солнце припекало все сильнее, даром что май месяц. Улыбнулась – прекрасно зная, как действует ее улыбка на таких вот тонкошеих, восемнадцати-девятнадцатилетних Васильков.
   Он промямлил что-то восхищенно-невразумительное.
   – Я схожу, окунусь? – Женька улыбнулась еще раз, стараясь вложить в улыбку некое сожаление: дескать, жаль, что ты на посту, а то бы пошли искупаться вместе, туда, на дальний “партизанский” пляж, куда никто сейчас и не ходит, и где можно купаться как хочешь и с кем хочешь – вдали от сторонних глаз.
   Ну как он мог запретить?
   Периметр она обошла – заграждения далеко в воду не уходили. Считалось, что водные обитатели стерегут Девятку лучше бетонных плит ограды, колючей проволоки и минных полей. Не совсем так, но знала об этом одна Женька – и не говорила никому.
   Она приподняла платьице и прошагала озером. Василек – тощий, с выгоревшими ресницами – смотрел ей вслед. Женька знала: смотрит – и отпустила подол на десяток шагов позже, чем могла. Скучно ему стоять там…
   Васильку было не просто скучно – тоскливо до безнадежности. Призвали его в прошлом году, глубокой осенью – акурат перед Прогоном. Думал – попал почти на курорт – солнце, фрукты, озеро как море. И, в отличие от солнечного Кавказа, – вражеские пули не летают. Ага, попал так попал… Вот те солнце – загорай, вот те море-озеро – с вышки поглядывай, вот те фрукты – облизывайся. Пули, правда, не летают. Летают дротики.
   Он тоскливо смотрел на невысокий холм, за которым исчезла Женька – скалистый кряж полуострова здесь сходил на почти на нет, степь полого спускалась к озеру… Смотрел – и поневоле представлял, как там, на партизанке, куда Женька минут через десять дойдет, она стянет через голову платьице, под которым у нее ничего, как поднимет руки, вынимая заколку из копны черных волос, как побежит к воде, и что у нее при этом будет упруго подпрыгивать, и что заманчиво покачиваться, и… Воображение Василька работало бешено, куда там видеопорнушкам – работало в цвете, в звуке, в запахе, со стереоэффектами. Глаза его закрылись, дыхание участилось, рука рванулась вниз, чуть не оторвав с мясом пуговицы хебешных форменных брюк третьего срока…
   Он не был маньяком или извращенцем-педофилом. Но из без малого восьми с половиной тысяч обитателей Девятки особы женского пола составляли меньше семи процентов – и одиноких женщин не имелось. Все заняты. Ну, почти все – но шансы солдатика-первогодка в пудовых кирзачах и форме на два размера больше… о чем тут говорить…
   Рука двигалась все быстрее. Учащенное дыхание Василька перешло в легкое постанывание.
   Жить ему оставалось восемь с небольшим часов.


   Женька в гипер-многодетном семействе Кремеров оказалась генетическим казусом.
   Кто был в этом виноват: старик Мендель, или Вейсман (тоже не молоденький), или нобелевский лауреат космополит Морган, или гениальный практик Мичурин, или хитро-бездарный практик Лысенко, или многочисленные последователи упомянутых пяти личностей – неизвестно.
   Лицам, по глупости своей или нетрезвости осмелившимся предположить, что полтора десятка лет назад послужил причиной казуса кто-то из сослуживцев или соседей майора Кремера – таким дуракам майор долго смотрел в глаза и предлагал тихим до страшности голосом на выбор: получить от него незамедлительно в морду или прогуляться завтра на рассвете за периметр с двумя табельными ПМ. Дураки мгновенно трезвели, растерянно смотрели на пудовый кулак, лихорадочно вспоминали результаты последних стрельб – и в большинстве своем на глазах умнели. А поумнев – первым делом просили прощения у Кремера. И у Эльзы, супруги майора. Та, добрейшей души женщина – прощала поумневших, а хроническим дуракам безвозмездно и вне очереди вставляла потом зубы – раболата Эльза Теодоровна (до 1989 г. – Елизавета Федоровна) стоматологом-протезистом.
   Сам майор полагал, что нагадил тут все-таки Мендель со своим законом независимого расщепления генных признаков. Иногда, выпив (пил Кремер по-немецки, редко и аккуратно) – рисовал колонны и шеренги мушек-дрозофил с крылышками разного колера и типоразмера. Соединял насекомых стрелочками и значками брачных союзов. Потом давал мушкам имена: “дедушка Фридрих”, “прабабушка Паулина” и т.д. и т.п. – историю рода Кремер знал превосходно и в лицах. А его семейный альбом начинался с дагерротипов середины девятнадцатого века, сохраненных на всех виражах судьбы (разгон республики поволжских немцев, и выселение в Казахстан – это все мелочи, орднунг есть орднунг). В результате долгих объяснений становилось относительно ясно, отчего Женька так непохожа на остальных Кремеров – белобрысых и веснушчатых.
   А ей – было все равно. Она себе нравилась.
   Другим – тоже.


   Взбудораженное воображение Василька не ошиблось – она стянула платье через голову именно так, как он себе представлял. И – еще один плюс наблюдательному дозорному – под платьем действительно ничего не оказалось. Сверху видно все – знайте это, девушки, гуляющие под сторожевыми вышками…
   Но полным провидцем солдатик все же не стал – к воде Женька не побежала. Осторожно подошла, пощупав ногой – в мае на партизанке вода могла быть всякая. Прогревалась несколько дней спокойно – входишь как в молоко. Заветрило ночью с берега, отнесло теплую, поднялась холодная – зуб на зуб не попадает… Женька купалась здесь уже три недели. А до этого больше месяца приходила просто посидеть на берегу. Посидеть не в одиночестве…
   Фрау Эльзу от преждевременных седин и глубоких стрессов спасло единственно незнание факта, куда дочь ходит каждый день после школы (теперь – с утра, занятия кончились).
   И – с кем встречается при этом.
   Вода оказалось средней паршивости, и купаться Женька не захотела. Одна – не захотела. Легла на нагревшийся, но не раскалившийся плитняк. Легла на спину, раскинув руки, закрыла глаза… И уплыла. Не в озеро – в мечты.
   …Она была красивой, очень красивой. Ее сестер тоже не считали дурнушками, вполне миленькие пикантные пышечки, но Женька… Хотя Девятка стала раем для не блещущих красотой (и умом) девушек. Город женихов, как знаменитое Иваново – город невест. Но Женька и в Иваново имела бы все шансы…
   А здесь выбор оставался лишь за ней. Женька не спешила – и не потому, что ей зимой исполнилось всего пятнадцать. По их меркам, особенно по нынешним, – невеста. В маленьких, затерянных у черта на рогах гарнизонах свои законы.
   Раньше бывало так: девушек старше семнадцати в Девятке практически не оставалось – закончив школу, уезжали учиться дальше. Не поступив сразу, зацеплялись как могли в больших городах – лишь бы не возвращаться в затерянную в прибалхашских степях дыру…
   И что прикажете делать молодым лейтехам, сдуру не успевшим жениться в училище или сразу после выпуска? Все выбиравшим, да так и не выбравшим? Принцессу ждавшим? А молодым холостым прапорщикам? Молодым и не очень гражданским специалистам (не только холостым, они, бедняги, тут бывали в длительных командировках, без семей, и соотношение специалистов к специалисткам было десять к трем). Ну и?
   Что им всем делать? Бром пить? Или наоборот, листать “Плейбой” на ночь глядя? Для стимуляции эротических сновидений?
   К чужим женам лучше не соваться. Там у господ офицеров свои игры. Перекрестное опыление. По обоюдному согласию. Не всегда, конечно, все мирно, случаются и эксцессы – но не часто. Сегодня я у тебя, завтра ты у меня, – всё не так постыло служба тянется… Но чужой, сиречь холостой, – не суйся. И убить могут. На дуэли. Были случаи – убивали… И без дуэли могут – тоже были случаи.
   (Это, все, кстати, оставалось проблемами белых людей – а солдатские казармы за обиталища таковых от века не почитались.)
   Молодые товарищи офицеры выкручивались как умели. Одни гуляли-целовались с малолетками, балансируя на грани между статьей за растление и спермотоксикозом – и мгновенно, уже не выбирая, женились в первом же отпуске. Год-другой холостой жизни в Девятки – любая принцессой покажется. Таких стерв привозили…
   Другие – тоже гуляли-целовались со школьницами, но этим дело не заканчивалось. Заканчивалось тем, что юная Джульетта переезжала с вещами к своему Ромео – не такому юному, лет на семь-восемь старше. Родители не препятствовали – пожившие в похожих гарнизонах оч-чень с пониманием ко всему относятся. Справляли неформальную свадьбу – а потом невеста ждала пару-тройку лет, дабы подтвердить свершившийся факт штампом в паспорте. С выпускных экзаменов десятиклассницы порой выбегали к коляскам – покормить, перепеленать…
   Так и жили.
   Правда, сейчас появились вдовы.
   …Женька все видела – и не хотела. Хотела в город, учиться… Хотела… А теперь ничего не ясно и не понятно. Брожение и смятение в умах. Но ясно одно – выпускники и выпускницы этого года завоевывать столицы не поедут. Скорее всего не поедут… Может – не поедет и следующий выпуск. Может – всё навсегда.
   Они и сами не знают, эти взрослые и умные. Даже папа, знавший все и обо всем – не знает. И генерал Таманцев, ставший бывать у них в гостях после Прогона – не знает. (По молодости лет Женька не задумывалась, нормальное ли это явление – генерал-майор, вдруг начавший дружить семьями с просто майором…) Чего-то они ждут важного, и скоро – она чувствовала это хорошо – но совсем-совсем не знают, что это будет и чем закончится…
   И даже Гамаюн – не знает.
   Она называла его по сохранившей с детства привычке “дядя Гамаюн”, он любил, когда его звали по фамилии, и она звала, и посматривала на него так, как сегодня на солдатика на вышке, как смотрит порой женщина на мужчину – даже если ей едва исполнилось пятнадцать, а ему уже стукнуло сорок два. Он лишь улыбался уголками губ, у него была Милена, рядом с которой – и только рядом с которой – Женька начинала стыдиться царапин на торчащих из-под платья коленках…
   Она звала его “дядя Гамаюн”. Но в мыслях употребляла другое имя. Услышанное от Славки Завадского. Имя страшное, как дым степных пожаров, – доносящийся оттуда, снаружи. Страшное – как конвои с приспущенным флажком на переднем БТР – их встречали женщины с помертвевшими лицами: кто?! чей?! Страшное, как ночной звук ревунов с периметра или озера.
   Имя страшное, но – чем-то прекрасное.
   Карахар. Черный дракон.


   Женька лежала, раскинув руки, на теплом плоском камне у самой воды. Мечтала с закрытыми глазами. Странные это были мечты. Считается, что все мечты завершающей половое созревание девушки прямо или опосредованно связаны с иным полом, но…
   Ей не надо было мечтать. Стоило лишь выбрать и сказать: да. Или прошептать. Или просто кивнуть…
   И – пришел момент, не так давно, когда она кивнула… Но почему-то тогда ничего не получилось… Избранником стал Славик Завадский, лейтенант, из тех, молодых, что напросились в Отдел к Гамаюну с опостылевших своих тыловых должностей. Они со Славкой лишь целовались, и кое-что еще, но самого главного не случилось, она не хотела, а потом… Он трижды ходил в степь, в рейды – и рассказывал ей про горящие зимовья, и про кровь на снегу, и про обезглавленные трупы, и про страшный закон Карахара: двадцать ихних за одного нашего – закон, исполнявшийся любой ценой, и про дротики, которые он вынимал из друзей… А еще он пел странные песни, пугающие и зовущие, услышанные в степи и подобранные на гитаре песни, со словами второпях переведенными и срифмованными, пел и смотрел на нее – и она подумала – пусть будет так, пусть будет всё, раз они идут в степь и их убивают, убивают и для нее тоже, чтобы она жила – и она сказала: да! делай, что хочешь! но… он почему-то не захотел в тот вечер, наутро они опять уходили, на Ак-Июс, и Славка не захотел, сказал что вернется и серьезно поговорит с ее папой, и…
   Он не вернулся.
   Колонна попала в засаду, хитрую и хорошо продуманную. Кочевники приучались не бояться Драконов Земли.
   Гамаюн – с черным лицом, с забинтованной головой – своими руками выгружал “двухсотых”, никогда до того дня их не привозили в Девятку столько – а потом Карахар неподвижно стоял и молчал, когда укладывали и прикрывали знаменем – молча слушал проклятия в свой адрес.
   И Женька подумала, что Карахар – имя страшное.
   Но – чем-то прекрасное.


   Она даже не мечтала – грезила наяву.
   Странные были у нее грезы… Здесь, на камне, уже не в первый раз, Женька воображала себя айдахаром. Водяным змеем…
   …Она скользила в глубине – поднимаясь, и вокруг было темно, лишь слабо фосфоресцировали изгибы ее многометрового, длинного и гибкого, налитого страшной и упругой силой тела – когда она, чуть повернув голову, косила назад огромным плоским глазом. Желтым глазом…
   …Поверхность озера раздалась беззвучно, и светлее не стало, и она поняла – вокруг ночь. Она скользила, набирая ход – уже поверху. А потом слева будто возникло огромное зеркало, увеличивающее зеркало – с ее отражением… Но там появлось не зеркало, там появился Хаа, самый огромный, самый старый, самый мудрый айдахар в озере… Она была велика – он был больше, она была сильна – он сильнее… И – он был прекрасен. Они скользили, касаясь иногда чешуи друг друга, словно случайно – но не случайно… И она чувствовала, что внутри ее что-то растет, что-то зреет, что-то грозит лопнуть и разорваться, если она не будет плыть быстрей и быстрей, и она плыла быстрей и быстрей, она неслась спущенной с тетивы стрелой – огромной многотонной стрелой, способной пробить насквозь небо и землю… Хаа не отставал, он все время держался рядом, и она знала, куда они несутся сквозь ночь – на потаенный, никому не известный островок в самом сердце озера – островок, где такими безлунными ночами свиваются в любовных играх огромные тела айдахаров… В странных играх – и прекрасных.
   Интересные бывают грезы у завершающих половое созревание девушек.
   Женька ничего не услышала – почувствовала, что солнечные лучи перестали светить сквозь веки – и открыла глаза.
   Неохватным вековым стволом над ней нависло поднявшееся из озера тело. Голова размером с глубинную бомбу приблизилась. Огромный плоский глаз смотрел на Женьку. Желтый.
   Айдахар. Водяной змей.
   Она не удивилась. И не испугалась. Она спросила, уже зная ответ:
   – Это ты, Хаа?
   Айдахар не умел говорить. Он наклонил огромную голову и повернул чуть набок – она увидела шрам над левым глазом. Это был Хаа – так его называла Женька.
   Она встала.
   Она подошла.
   Они беседовали – Женька расспрашивала его о тайнах глубин, и о загадках других берегов, и о бесчисленных стадах золотых сазанов, и о тюленях, неизвестно откуда появившихся зимой в озере, и о многом другом… Только о затерянном в самом сердце озера островке, где безлунными ночами сплетаются в странных любовных играх огромные тела айдахаров – только об этом не спрашивала Женька у Хаа…
   Змей отвечал, наклоняя голову или чуть покачивая ею – и смотрел на Женьку огромным плоским глазом. Желтым.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

Поделиться ссылкой на выделенное