Виктор Точинов.

Пасть

(страница 6 из 27)

скачать книгу бесплатно



   Спускаться по дурацкой лестнице было еще труднее, чем подниматься – но как-то он ее все-таки преодолел, может, скатился кубарем, может, лихо спрыгнул, приземлившись на все четыре конечности, – Колыванов сам не знал и не помнил, в ходе событий появились непонятные пробелы. Но сейчас в любом случае находился внизу, возле большого зеркала – за весь день он впервые приблизился к этому предмету обстановки, – и смотрел на собственное отражение, ожидая, что оно ему скажет. Что разговор состоится, он почему-то ни на секунду не сомневался.
   Зеркальный двойник не обманул его ожиданий.
   – Тебе не стоит подходить к зеркалам. – Голос казался удивительно похожим на голос убитого фавна, но звучал мягко, без ехидных ноток.
   – Почему? – тупо спросил оригинал. Удивительно, гортань, язык и губы слушались великолепно, говорил он как обычно – а может, ему это просто казалось.
   – Если начнешь всматриваться в свои глаза, в свою косматую морду – загипнотизируешь сам себя и не сможешь оторваться. Так и погибнешь. – Ничего осуждающего в словах обитателя зеркала не было. Ничего сочувствующего, впрочем, тоже – простая констатация факта.
   Косматая морда? Колыванов поднял руку и ощупал лицо, покрытое на удивление длинной, уже не колющей пальцы щетиной. Колыванов в зеркале не повторил этого жеста – он был чисто выбрит, бледен, под глазами лежали густые тени – такие густые, что казались нарисованными дешевым театральным гримом. Колыванов попытался заглянуть через его плечо – в Зазеркалье; Колыванов в зеркале услужливо отодвинулся.
   А в Зазеркалье все было не так, как в окружающем Ко-лыванова дурном и нереальном мире: через окна дом заливало солнце, утреннее солнце; вся мебель цела, и на стенах нет рваных следов картечи; в стоящей на столе Стеклянной банке шевелят плавниками золотистые карасики; откуда-то снаружи доносится смех – звонкий смех Саши, мягкие прыжки Филы и ее добродушное ворчание…
   – Все это ты убил. Ты… – Колыванов в зеркале говорил грустно, но не обвиняюще. – И Сашу убил ты…
   – Я не убивал!!! – взревел Колыванов, хотел крикнуть, что это все Горянин и его свихнувшаяся сука, – и замолчал.
   Он все понял: на самом деле в Зазеркалье был он. Невероятным образом его разум вселился в двойника, живущего в этом страшном мире… Или нет?
   Или он никогда не был человеком, а всегда был фантомом здесь, в кровавой нереальности, – и сейчас неизвестно зачем обрел Сознание… Нет… Нет… Не-ет!!! Он Миша Колыванов, и он все помнит, и он не имеет отношения к здешней круговерти взбесившихся вещей и окровавленных трупов…
   И есть только один способ это доказать…
   Он поднялся с четверенек (когда, как на них опустился?), подтянул правую руку, ремень «Сайги» все еще стягивал запястье. Копируя его жест, Колыванов в зеркале быстро вскинул ствол.
   Они выстрелили друг в друга одновременно.
 //-- * * * --// 
   Он успел первым – зеркало взорвалось и разлетелось сверкающим ливнем осколков, встречный выстрел ушел в никуда.
Колыванов смотрел на открывшуюся деревянную стенную панель и медленно осознавал, что же он наделал.
   А когда понял до конца – рухнул с диким воем на пол и забился в отчаянии среди обломков и осколков.
   Это конец! Он был в полушаге от спасения, от двери, ведущей из этого свихнувшегося Зазеркалья обратно – в свой родной, уютный и спокойный мир. Был – и сам уничтожил единственную лазейку, навсегда замуровал себя здесь. Все было так легко – прыгнуть вперед, в зеркало, как прыгнул на деревянную поляну; вышвырнуть двойника-самозванца…
   Колыванову хотелось выть – и он выл.
   …Он оказался на улице, не зная и не понимая, как и когда выполз из дома. Солнце. закатилось уже больше чем наполовину, но напоследок решило доконать Колыванова. Он двигался, не открывая глаз, не мог открыть, почти полз по земле, крепко зажмурившись и медленно переставляя руки и ноги, – но тем не менее ничуть не хуже прежнего знал, что происходит вокруг. Возникшая на мгновение тогда, в схватке с сатиром, способность остро и ясно ощущать все на большом расстоянии вернулась.
   Больше того, он знал не только что происходит вокруг, но и что происходило раньше: вот тут, слева, пробежала утром юркая мышь-полевка (это неинтересно, слишком мелкая…); вот тут он сам исходил участок во всех направлениях; а это что? – это следы того маленького человека, как там его звали, Колыванов не помнил, он уже почти ничего не помнил… Дальше, дальше… вот здесь, на берегу, челове-чишка долго сидел, затем вскочил и побежал…
   Колыванов шел по следу. Он не понимал, что вело его вперед – не любопытство, нет, любопытства в нем уже не оставалось, как не оставалось других человеческих чувств. Но он упорно стремился туда, где пересекались в одной точке все невидимые глазу дорожки.
   Вот и конец пути.
   Он понимал все, что здесь происходило, ясно и четко, все до мельчайших подробностей, вплоть до того, куда отлетели выброшенные «Сайгой» стрелянные гильзы. И, конечно, сразу понял, кто убил Сашу, проклятая псина здесь ни при чем (о, как он ненавидит собак!), рыжая сука оказалась тут уже дохлой… Понял – но все равно не вспомнил, как он все сделал.
   Зато сразу догадался зачем. И что за неведомая сила влекла его сюда: голод. Самый обыкновенный голод, про который он как-то позабыл… А ведь рядом еда, много вкусной еды…
   Ничего неожиданного в открытии не было и ничего странного и пугающего, говорили же ему двойник в зеркале и деревянный дьявол…
   На самом деле таких понятий, как «двойник», «зеркало», в том, что осталось от мозга Колыванова, уже не существовало – смутные, никак не называемые образы. Но с дьяволом что-то было связано, что-то важное, что нельзя забыть, нельзя, невозможно, смертельно опасно… о-о-о-а-
   Дьявол – Катя, Катя – дьявол… Он несся к дому длинными скачками, стелясь над землей, и повторял про себя последнее уцелевшее имя: Катя, Катя, Катя… Больше имен и слов не было, зато вставала зримая и яркая картина – Катя открывает калитку и заходит во двор, он смотрит на это снизу, из густой тени кустов, бросается вперед и…
   Катя, Катя, Катя-я-я – имя удерживало оставшиеся крохи сознания на краю бездонной пропасти, готовой поглотить все: имя-соломинка, имя – тонкая нить, готовая вот-вот лопнуть.
   Дверь, по счастью, оказалась распахнутой, сейчас он не справился бы с ручкой… Ворвался в дом, «Сайгу» искать не пришлось – обоняние тут же услужливо подсказало, где она брошена…
   Клыки лязгнули по стволу, оставляя на прочнейшей оружейной стали глубокие вмятины. Колыванов запихал дуло глубже в и судорожно шарил передней лапой в районе скобы, пытаясь хоть как-то, хоть чем-нибудь, зацепить, нажать, дернуть спусковой крючок.
   Последняя мысль у него была все та же: Катя, Катя, Ка…
   Он не успел.
   Крохотный островок сознания исчез – Миши Колыванова больше не было. Тело, мало похожее на человеческое, застыло, сомкнув челюсти на дробовике, и пролежало так больше часа.
   Тварь зарычала и мотнула косматой башкой – гнусное, отвратно пахнущее железо вылетело из пасти и звякнуло об пол. Тварь освободилась от остатков тряпок, зачем-то опутывающих ее (ткань расползалась, как гнилая мешковина), – и выскользнула из этого чужого и опасного логова на улицу, в тихую ночную прохладу.
   Движения ее были легки, даже грациозны, не похожи на неуклюжие прыжки Колыванова. Но завыла на полную луну она точно так же – хрипло и торжествующе. Нырнула в темноту, через несколько мгновений перемахнула ограду и исчезла – ничего не помнящая и освобожденная от всего. И голодная, очень голодная…
   Лежащие неподалеку останки оборотня не привлекали – непонятно откуда взявшийся инстинкт гнал на поиски живого, трепещущего под клыками мяса…
   Папа Бойчевский резко вдавил тормоз, разбудив все семейство: сын и дочка спали на заднем сиденье, жена клевала носом на переднем – возвращались со слегка затянувшегося семейного пикника на водопаде в Саблино.
   – Что, что такое? – встревоженно закудахтала мадам Бойчевская, пытаясь повернуться к недовольно занывшим детям и не догадываясь расстегнуть мешающий ремень безопасности.
   – Вроде собака… – протянул Бойчевский-папа. – Большая, не меньше ньюфа… Сама под колеса нырнула, похоже, зацепил чуть-чуть крылом…
   Бойчевский, мягко говоря, слегка лукавил. Удар по корпусу машины был весьма чувствительный.
   – Надо бы выйти, посмотреть… – добавил он неуверенно.
   Не нравилась ему эта история. Хозяева сбитой на въезде в поселок собаки могли считать себя крутыми, очень даже крутыми, особенно в сравнении с ним, мирным коммерческим директором мирной обувной фабрики…
   – Сиди уж, нечего тебе там смотреть, не театр… Езжай лучше быстрее, темень какая, двенадцатый час, дети толком не ужинали… – Мадам Бойчевская завелась надолго, и муж ее, на свое счастье, не стал настаивать.
   …Тварь получила первый жизненный опыт – огнеглазое шумящее существо несъедобно, даже опасно, несмотря на то что сквозь вонь бензина и раскаленного металла пробиваются вполне аппетитные запахи. Платой за урок стала перебитая передняя лапа и три сломанных ребра. Но срасталось и регенерировало у вервольфов все почти мгновенно.
   Всегда так, думал Бойчевский-папа под монотонное бухтенье супруги. Построишь домик на безлюдной, уютной окраине, не успеешь оглянуться – понаедут, понастроят, навезут зверообразных тварей, гуляющих по ночам без поводков и намордников… И начинается не жизнь, а черт знает что…
   Как в воду глядел.



   В летний солнечный полдень:
   – Ленка, Ленка! Давай сюда скорее! Во прикол, а? Прямо как настоящая… Я такую у Славки Шеркунова видел, так та еще отпаднее была – волосатая, с ногтищами окровавленными…
   – Фу-у-у, грязная… – Леночка смотрела на находку старшего брата с брезгливым любопытством, не решаясь притронуться.
   – Выбросили, факт! – уверенно заявил Павлик с высоты своего восьмилетнего жизненного опыта. – Славка тоже все девчонок пугал на переменах, а потом взял и мамане своей подложил в холодильник… Выпорола и на помойку кинула – так и не нашел потом… Заначим, а?
   Но Леночка уже бежала к машине.
   – Мама, папа! Смотрите, что Павлик нашел!
   Павлик припустил следом, пытаясь обогнать и первому похвастаться находкой.
   Мама, раскладывающая на расстеленном покрывале провизию для пикника, и папа, накачивающий резиновую лодку, – обернулись! Не слишком-то заинтересованно – ну что там эти сорванцы могли раскопать в прибрежных кустах?
   Но когда мама, зацепившись беглым взглядом за находку, сжатую в руке сына, вгляделась повнимательнее – ей стало дурно. Совсем как героине сентиментального романа: кровь отлила от лица, вообще от головы, обмякшие ноги с трудом удерживали тело, норовили подкоситься и уронить свою хозяйку на траву. Лоб покрылся холодной испариной, все звуки доносились откуда-то издалека, приглушенные и искаженные, – обращенных к ней слов мама не понимала…
   Папа слабонервностью не страдал – его проняло чуть позже, когда он отправился осмотреть указанное сыном место находки… В коротком перерыве между желудочными конвульсиями папе пришла в голову совершенно несвоевременная мысль, что пикник безнадежно испорчен и любовно замаринованные шашлыки теперь пропадут – защитная реакция мозга, пытающегося хоть как-то и чем-то отгородиться от увиденного…

   Тот же день, раннее утро.
   Из автобуса Ботву все-таки высадили. Он долго игнорировал громогласные предложения толстой кондукторши всем вошедшим оплачивать проезд и потом, когда она добралась до задней площадки и обращалась уже лично к нему, пытался прикинуться совсем полным идиотом, не понимающим, чего от него хотят. Иногда такое срабатывало – отставали, понося проклятых бомжей, расплодившихся до полного неприличия и вконец потерявших совесть.
   Но чертова баба оказалась на редкость вредная и настырная, тут же наябедничала водителю – тот остановил автобус между остановками и недвусмысленно раскрыл заднюю дверь.
   Ботва не реагировал, крепко вцепившись двумя руками в поручень. Зловредная кондукторша воззвала к пассажирам: он же всех вас задерживает, пока не выйдет – никуда не поедем. Тоже не конец истории, тоже можно поиграть – кто кого переупрямит, чаще пассажиры применять силу не спешат, сидят, уткнувшись в окно или книжку… Но сегодня, как на грех, случился в салоне какой-то плечистый придурок в рабочей спецовке, и до вынужденной остановки весьма нервно поглядывавший на часы.
   Он просто подошел к Ботве и без слов показал рукой на дверь, сложив пальцы другой в огромный кулак. Ботва, обладавший незаурядной способностью предчувствовать грядущее битье, понял, что у него есть буквально несколько секунд, – и напуганным земляным червем выскользнул из автобуса.
   До поворота на Войсковицы – цели его путешествия – оставалось не больше трех километров, и он бодро зашагал по дороге. Сегодня урожай будет обильным, не то что на прошлой, дождливой неделе… Сегодня Ботва будет при деньгах и проставит Гороховне (когда-то давно, в иной жизни, – Изотте Генриховне, преподавателю французского языка) давно обещанную «Льдинку». И они… хе-хе… Черные пеньки зубов Ботвы оскалились в похабной усмешке.
   Небольшое живописное озеро совсем недалеко от шоссе, и от Гатчины рукой подать (да и от Питера путь не дальний), берега причудливо изрезанны бухточками и заливчиками, несколько маленьких островков; и неглубоко, метра полтора самое большее, утонуть трудно, да и вода чистая, до самого дна прозрачная – неудивительно, что здесь любимое место для пикников богатеньких автовладельцев. (Богатенькими Ботва считал даже обладателей скромных «москвичей» и «жигуленков», разные бывают критерии богатства.) А у богатых свои причуды, они опустошенные пивные бутылки в багажник не складируют, норовят зашвырнуть в кусты или в озеро.
   Бутылочное Эльдорадо Ботва обнаружил прошлым летом и почти год был его единоличным владельцем: коллеги по промыслу на пикники как-то не выезжают, вообще от города предпочитают не удаляться… В конце нынешней весны повадились шастать по берегам две гнусного вида бомжихи – Ботва попытался их вытурить с законного места, но сучки отбивались яростно, вопя на всю округу и норовя полоснуть по лицу ядовитыми когтищами, а чем заканчиваются полученные от таких грязных тварей царапины, Ботва знал не понаслышке. Подхваченная на берегу толстенная палка позволила достигнуть перелома в битве народов, но поганые лахудры продолжали пиратствовать – теперь втихую, прячась.
   Впрочем, у Ботвы был свой секрет, свое ноу-хау, позволявшее легко обходить незваных конкуренток, – он пожинал урожай не только по берегам. Припрятанное в кустах на дальнем берегу плавсредство из двух кое-как скрепленных шпал позволяло собирать плавающие по воде бутылки и даже утонувшие, хорошо видные на светлом глинистом дне – для такого случая Ботва приспособил некое подобие сачка.
   …Первым делом он обшарил самое рублевое место – окрестности удобных подъездов к воде, где трава была изгажена следами колес и свежими кострищами. Добыча радовала, потяжелевший заплечный мешок приятно позвякивал. Траву и кустики Ботва раздвигал увесистой железной трубой – в любой момент был готов к встрече с проклятыми конкурентками. Теперь – прочесать берег до самой стоянки личной яхты. Здесь, в кустах, кучкуются немоторизованные любители выпивки на лоне природы. И улов тут пожиже, но кое-что попадается…
   На этот раз не попалось ничего – лишь длинногорлая бутылка импортного обличья, явно для сдачи не годящаяся, и собачий хвост. Да-да, именно рыжий собачий хвост, совсем недавно расставшийся с законным владельцем, – хвост самого затрапезного, не породистого вида, с застарелыми репьями, намертво спутавшимися с шерстью. Хвост Ботва зашвырнул обратно в кусты, мельком подумав о странных развлечениях иных поддавших граждан, а бутылку держал в руке, размышляя, не прихватить ли ее с собой и заправить вечером разведенной «Льдинкой» в видах произведения впечатления на Гороховну. Как раз в тему пойдет, она баба интеллигентная, культурная, нажравшись стеклорезом или аптекой – ругается на ненаших языках (перемежая и редко попадающими в печать словами великого и могучего…). От таких размышлений Ботву отвлекли неясные звуки прямо по курсу, сопровождавшие некое трудно различимое сквозь кусты шевеление.
   Он остановился, перехватив поудобнее трубу. Неужели опять те суки? То-то с этого краю все как метлой выметено… Но там были не суки, по крайней мере не в переносном смысле, в доносящихся сквозь зелень звуках явственно прорезалось низкое рычание. Расплодились тут – Ботва злобно и сильно швырнул в кусты столь приглянувшуюся бутылку, враз позабыв о грядущем светском рауте с Горо-ховной…
   Дальнейшее напоминало плохо сделанный мультфильм старых времен, когда художников-аниматоров еще не заменили неутомимые компьютеры, а они, иные художники, от торопливости или просто лени не слишком тщательно прорисовывали все фазы движений, и экранное действие получалось рваное, с режущими глаз скачками-переходами.
   Слов таких Ботва не знал, но именно так ему виделись последовавшие секунды: огромная, обросшая черной шерстью туша прыгает на него – над кустами, небывало длинным и высоким прыжком… Ботва ничего не успевает, да и никто бы не успел… но тварь сама напарывается на выставленную вперед трубу – хрустко, с лету, мордой – и вместо своей цели – горла – врезается в живот Ботвы. Потом Ботва бежит напролом к воде, почему-то именно к воде, выпавшие кишки мешают, цепляются за ветви, но он мчится, ни на что не обращая внимания. Потом падает – поскользнувшись на осклизлом, окровавленном куске рыжей шкуры. Потом – сразу, без перехода – одна только, ничего больше он не видит – рвется к горлу, он прикрывается рукой… Потом состояние космической невесомости, рука – его рука! – растопыренные пальцы, запястье, часть предплечья – уплывает по воздуху, медленно поворачиваясь, рядом крохотными спутниками – красные шарики, вылетающие из ее разорванных вен и артерий… Потом – снова, неимоверно распахнутая – во весь горизонт, во всю Вселенную – она сама и есть Вселенная, необъятная и готовая поглотить… Потом… Никакого потом для Ботвы не было.

   Доклад Марченко – Чернорецкого (уцелевший фрагмент)
   …в письменных древнерусских источниках полоцкий князь из династии Рюриковичей Всеслав Бречиславович (ум. в 1101 г.). Указания на ликантропию Всеслава встречаются в четырех относительно коррелированных документах [13, 17, 19, 29]. Генезис явления неизвестен, сообщения «Повести временных лет» (Лаврентьевский и По-лоцко-Туровский варианты) позволяют предположить, что имел место случай спонтанно-наследственной ликантропии. Всеслав Бречиславович родился от связи своего отца Бречислава (сына Изяслава, внука Владимира Святого) с дочерью волхва-кудесника; вариант Радзивилловской летописи – «родился от волхвования». При рождении имел на голове знак неустановленного характера – т. н. язвено (версия ак. Лихачева, вошедшая в классические комментарии, о том, что упоминаемое язвено было «сорочкой», т. е. остатками плодного пузыря, представляется малоубедительной). Именно наличием данного знака летописцы объясняли кровожадность Всеслава («немилостивъ есть на кровьпролитье»).
   Судя по ряду указаний, ликантропия князя кратковременно и спонтанно проявлялась в моменты реальной и серьезной опасности для жизни (побег после проигранной битвы при р. Немиге в 1067 г., побег от врагов из г. Белгорода в 1069 году и т. д.) и завершалась полной ремиссией (вариант 26). Описания происходившего неполны, но очень схожи: «в ночи рыскал волком», «скакнул лютым зверем» (т. е. также волком), снова «скакнул волком». Все указанные эпизоды имели место ночью и отличались неправдоподобно высокой скоростью передвижения. Если сообщение «Слова о полку Игореве» о проделанном Всеславом за одну ночь («до петухов») в образе волка пути между Киевом и Тьмутараканью (более 1000 км по прямой) доверия не заслуживает, то в «Поучении» кн. Владимира Мономаха приводится достаточно правдоподобный случай…


   Нет, где и как бы тебя ни швыряло по свету, умирать надо возвращаться в те места, где родился.
   Как стронутый с лежки заяц, несется вроде беспорядочно вперед – и совсем пропадает из виду, только слабый голос гончей доносится издали, – но, заложив огромный круг, возвращается обратно и падает от меткого выстрела на родной полянке, разгребая подергивающимися ногами багровые и желтые листья. Или скорее как лососи, избороздившие все просторы огромного океана, возвращаются на исходе жизни к истокам крохотных родных речушек – то ползут брюхом по гальке, то взлетают стремительным прыжком над водопады – и умирают там, где родились…
   Так или примерно так думал старик, хотя едва ли смог бы выразить словами эти образы, просто скупо бы сказал, что хочет повидать перед смертью Сибирь, – да не судьба, видно.
   Хотя грех жаловаться, привык за десять лет к местам этим, привык и даже полюбил: полюбил старый деревянный дом, унаследованный от старшей сестры; полюбил и скромную здешнюю природу, отнюдь не поражавшую размахом и величественностью пейзажей, буйством рек и бескрайностью тайги, – мирно журчащую Кузьминку, почти не видную летом сквозь зелень ольх и кустарников, невеликие осиновые рощи, таящиеся по укромным оврагам, и, конечно, старые парки – старые, заросшие, превратившиеся просто в леса, прорезанные аллеями, и позабывшие свое блестящее императорское прошлое: стук копыт, и звон шпор, и торопливые поцелуи под густыми кронами дубовой аллеи, и мнущийся под жадными руками шелк придворных платьев, и щелчки взводимых курков на скрытой от глаз утренней поляне, и негромкую команду: «Сходитесь!» – а может, и не позабывшие, может, грезящие блеском Империи в бесконечном сне полуразрушенных дворцов над затянутыми ряской прудами…
   …И нехитрые крестьянские заботы полюбил старик – огород, сад, дрова к зиме, – хоть и непривычно было поначалу, после того как прожил всю жизнь на казенных квартирах и флотских пайках. Сказал бы кто лет двадцать назад, что будут у него и кролики, и куры, и даже корова, – не поверил бы, рассмеялся бы, как веселой шутке: корова? молоко? да нет, ребята, я из молочного только молочными железами интересуюсь…
   Однако вот как все повернулось – прошло двадцать лет, и сейчас, этим теплым июньским вечером, он шел на выпас за Магдаленой – неизвестно, отчего четыре года назад покойной жене стукнуло в голову этакое коровье имечко… Да Бог с ним, с имечком, было бы полно вымечко – старик улыбнулся пришедшему в голову двустишию. Раньше, в прежней жизни, подобные стишки получались у него хлесткие и малоцензурные, принеся старику славу одного из первых хохмачей Тихоокеанского флота. Давно это было, ой как давно… Но старик не страдал ностальгией. Всю свою жизнь он прожил, не оглядываясь назад. Цель и способ ее достижения – и никаких ностальгии с рефлексиями.
   Правда, какие уж теперь цели, на шестьдесят-то восьмом году… дальше чем на месяц вперед и загадывать не стоит…
   …Он почти дошел – осталось подняться по склону, обогнуть заросли кустарника, отвязать Магдалену и…
   Старик остановился. Коровы на лужайке не было.

   Генерал аккуратно сложил пачку фотографий. Сомнений не оставалось, но все-таки он спросил:
   – Ошибка исключена?
   – Исключена, – подтвердил очевидное Капитан. Теперь, странное дело, когда потенциальная угроза превратилась в реальную, требующую ответных действий опасность, – он успокоился совершенно. Тянувшиеся больше месяца усиленные и подспудные поиски контейнера ничем не закончились, штамм сработал, и сработал самым поганым образом, поставив под удар все их дело, – но зато исчезла проклятая, изматывающая неизвестность. Ловля черной кошки в темной комнате закончилась. Начинается охота на смертельно опасного, но зримого и осязаемого противника.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27

Поделиться ссылкой на выделенное