Василий Вонлярлярский.

Воспоминания о Захаре Иваныче

(страница 4 из 5)

скачать книгу бесплатно

   – Все благополучно и идет своим порядком, – отвечал врач.
   – Каково здоровье того бедного австрийского графа, которого я, помнится, оставил едва живым?
   – Граф умер в то же лето.
   – Жаль! Ну, а барыня с известковым лицом?
   – И барыня умерла.
   – Также умерла? и барыню жаль. Скажите же мне по крайней мере, доктор, здравствует ли тот забавный старичок, что заставлял мальчишек бегать на приз?
   – Но он лечился не у меня.
   – Все равно! Мне любопытно знать, где он и что с ним?
   – Здоров совершенно и по-прежнему проказит. Нынешний год, – продолжал он, – у нас множество приезжих, и дня не проходит без бала или праздника.
   – А русских много?
   – Нельзя сказать. Впрочем, если хотите, я назову вам некоторых.
   – Сделайте одолжение! Сердце мое забилось сильнее.
   – Во-первых, – продолжал Боргиус, – старуха-графиня N с двумя дочерьми и сыном; у графини пухнут ноги; дочери хорошенькие. Потом, тот седой барин, который, помните, любил, чтобы его называли генералом.
   – Как не помнить!
   – Еще два брата… фамилия мудреная… богатые люди, у одного завал в печени: он пьет воды; другой пьет водку.
   – Еще же кто, доктор?
   – Еще, – повторил Боргиус, – несколько русских, которых не знаю, и недавно приехавшая из Дрездена молоденькая дама.
   – Девушка? – спросил я.
   – А уж не знаю, девушка или дама, но прехорошенькая.
   – Фамилии не помните?
   – Слышал, слышал, даже читал в листке [52 - …читал в листке… – т. е. в местной газете, помещавшей фамилии лиц, приехавших на курорт.], но запомнить никак не мог.
   – Не Трущобова ли?
   – Может быть.
   – И вы говорите, что она приехала одна?
   – Вероятно, с горничной.
   – Кто ее лечит?
   – Некто Вульф, прусак.
   – Не знаете ли по крайней мере ее собственного имени?
   – Нет, не знаю.
   – Вы несносный человек, доктор!
   – Помилуйте, мог ли я знать, что дама эта вас интересует, – отвечал, смеясь, Боргиус, – к завтрему обещаюсь расспросить обо всем подробно и сообщить вам на утренней прогулке.
   Разговаривая с врачом, я незаметно прошел всю Визу и очутился на дороге, ведущей в Постгоф; влево от нас струился Тепель; вправе подымалась гора, обложенная у подошвы рядом каменьев с различными надписями. Общий смысл их состоял в благодарности Карлсбаду за излечение от болезней. Каждый раз, как Боргиус снимал шляпу или останавливался, я невольно вздрагивал; в числе знакомых Боргиуса встречались шляпки, и тогда биение сердца моего усиливалось: под каждой из них я искал черты дагерротипного портрета!
   В Постгофе я предложил медику чашку кофе и приказал приготовить его на одном из столов, стоявших в саду.
С этой точки видны были все лица гуляющих. Постгофом называется загородная гостиница, отстоящая от Карлсбада на расстоянии немецкой полумили [53 - Немецкая полумиля (географическая) – 3710 м. 21 см.]. Дорога, соединяющая эти два пункта, пролегает частию по самому берегу Тепеля, частию по долине, лежащей между живописных холмов, покрытых лесом, извилистыми дорожками и павильонами. По известным дням у Постгофской гостиницы играет музыка и сад наполняется множеством людей всех сословий и возрастов; в день же моего приезда музыки в Постгофе не было, и лишь изредка показывалось кое-где несколько гуляющих. Начинало смеркаться, когда Боргиус вдруг толкнул меня локтем и указал на одну из проходивших мимо нас дам.
   – Вот она, – шепнул он мне.
   Я оглянулся, но лица ее уже не было видно. Бросив на стол мелкую монету, я в сопровождении врача отправился догонять незнакомку. На ней было шелковое железного цвета платье с пелеринкою такого же цвета и соломенная шляпка. Поравнявшись с дамою, я повернулся в ее сторону; хотя нижняя часть лица была закрыта зонтиком, но глаза, глаза принадлежали портрету: я узнал их потому, что сердце мое судорожно сжалось; оглянуться вторично я не имел духу.
   Проходя скорыми шагами вдоль реки, я не замечал ни несчастного Боргиуса, бежавшего со мной рядом, ни темных туч, бежавших к нам навстречу, как вдруг крупная капля воды упала мне на нос, а за нею прыснул такой дождь, что по прошествии нескольких минут не осталось на нас ни одной сухой нитки. Я прибежал домой, переменил платье и отворил окно.
   Туча промчалась; догоравшее солнце заблистало на металлических шпицах церквей и отразилось пламенем в окнах высоких домов. Недавно опустелая Виза начала снова наполняться гуляющими.
   Смотря на все это, я невольно предался самым поэтическим мечтам и предпочитал магнитический взгляд встреченной мной дамы бесцветным глазам дагерротипа; я думал уже не о портрете, а о самой Анне, – о ручке Анны, о талии Анны и о всех движениях ее гибкого стана.
   – А вот и адрес, – раздалось у моего уха, и мне предстал Захар Иваныч. – Спасибо господину капитану-игольщику, – продолжал сосед, – место жительства открыто, и представьте себе, почтеннейший, что в пяти шагах отсюда.
   – И вы нейдете? – спросил я.
   – А как вы думаете, сходить надобно?
   – Надеюсь.
   – Не хочется одеваться, – сказал, потягиваясь, земляк.
   Я пожал плечами и отвернулся. Захар Иваныч становился невыносим.
   – Разве сходить? – повторил он, – как вы думаете?
   – Я думаю, Захар Иваныч, что на вашем месте я не позволил бы себе войти ни под какую крышу прежде, чем не узнал бы лично о здоровье той женщины, которая готовится составить ваше счастие. Вот мое мнение.
   Земляк вздохнул, зевнул и лениво потащился в свои комнаты; а я вздохнул еще глубже и остался один. «По совести, – думал я, – ну, стоит ли он, чтобы хорошенькая ручка Анны касалась его медвежьей лапы и чтобы сама Анна… страшно вымолвить… принадлежала ему!»
   Вплоть до ночи просидела у меня толстая супруга моего хозяина, она вязала одеяло и рассказывала что-то, я слушал хозяйку и не слыхал из рассказа ее ни полслова. Часу в двенадцатом мы расстались, и я лег в постель. Вписав в путевую тетрадь [54 - Вписав в путевую тетрадь… – Точность описаний в «зарубежных» рассказах Вонлярлярского не позволяет усомниться в истинности этого сообщения: писатель несомненно во время путешествий вел дневник, на который и опирался, создавая «Воспоминание о Захаре Иваныче».] все происшествия и впечатления последних трех дней, я хотел было потушить свечу, как дверь отворилась и появился Захар Иваныч; на нем был сизого цвета сюртук, пестрый жилет и коричневые панталоны; лицо его было красно и мокро.
   – Ну, что новенького? – спросил я, усаживая соседа на стул.
   – Уф, как утомился! Дайте дух перевести, – отвечал он, расстегивая жилет, – проклятая лестница: ступень будет с полтораста, да здесь не дома, а голубятни.
   – Невесту видели?
   – Как же! видел слегка.
   – Как слегка?
   – Измочилась до костей, простуда, должно быть, сильно кашляет и жар.
   – Следовательно, она гуляла в этот дождь?
   – Дождь застал ее в версте отсюда. Ба! чуть не забыл! ведь вы, почтеннейший, ее встретили.
   – Кто вам сказал, Захар Иваныч?
   – Она сама; этого мало: она узнала вас, то есть когда я рассказал ей, что мы приехали вместе; ну, бранил, разумеется, говорил: урод, маленький, низенький, горбатый (земляк расхохотался); словом сказать, только я кончил описание, как Анюта и говорит мне, что повстречала вас вдвоем с одним из здешних докторов, ведь правда?
   – Действительно, я прогуливался с доктором Боргиусом. Когда же вы, Захар Иваныч, представите меня вашей невесте?
   – Когда хотите: всегда рад.
   – А рады, так завтра.
   – С удовольствием. Анюта просила меня об этом; она, знаете, добрая такая, у нее вам будет не скучно, а короче познакомитесь, будете вместе гулять, иногда вечерком и преферансик составим, а?
   Никогда еще сосед не казался мне таким добрым человеком, как в эту минуту. Картина будущей жизни нашей в Карлсбаде была им описана так завлекательно, что, думая о ней, я не мог заснуть до четырех часов утра. В шестом же весь Карлсбад подымается обыкновенно на ноги и больные расходятся по источникам.
   Большая половина общества осуждена пить из Терезиенбруна, которого воды несравненно прохладнее прочих ключей.
   Ровно в шесть часов сошел я с лестницы и направил стопы к Шпруделю, ближайшему от меня источнику. Вкруг кипучего фонтана толпились бледные как тени полумертвецы обоего пола; с жадностию и кашлем глотали они кипяток и не ходили, а таскались вдоль деревянных галерей, окружавших источник. Ничто не может быть неприятнее этого живого кладбища, этого сочетания болезней и музыки. Не останавливаясь ни на минуту, я побежал к Терезиенбруну; тут характер картины совершенно изменился: за исключением малого числа полубольных, все то что проезжает чрез Карлсбад, поставляет себе в непременную обязанность являться на утреннее Терезиенбрунское гулянье. Редко встречаете вы на нем серьезные лица, общий говор и громкий хохот прерываются изредка завлекательной полькой или галопом Лабицкого [55 - Лабицкий Йозеф (1802–1881) – австрийский скрипач и композитор; с 1835 по 1853 г. руководил в Карлсбаде собственным оркестром.].
   Глаза мои искали Боргиуса, но Боргиуса не было. Поместясь у одной из колонн павильона, построенного над самым ключом, я устремил все внимание на единственный вход в сад; кругом меня теснилось множество кавалеров и дам, ожидавших своей очереди со стаканами в руках. Тысячи немецких острот, одна другой площе, долетали до моего слуха; нередко французские и английские фразы менялись с немецкими, но ни одного русского слова я не слыхал. Вдруг «Excusez, monsieur!» [56 - Простите, сударь! (фр.)] произнес у плеча моего такой голос, от которого я невольно вздрогнул.
   Странно, голоса этого я никогда не слыхал; мимо меня проскользнула дама; я взглянул на шляпу и чуть не крикнул от радости: соломенную шляпку эту видел я вчера на Анне. С нею разговаривал мужчина лет сорока с густыми черными бакенбардами, и до меня долетело несколько слов.
   – Aussi je vous dis, monsieur, que je me sens tres mal, [57 - Должна вам сказать, мсье, что я себя очень плохо чувствую (фр.).] – сказала дама.
   – Quelle imprudence! quelle imprudence! [58 - Какая неосмотрительность! какая неосмотрительность! (фр.)] – повторил кавалер, качая головой.
   В это время новый прилив толпы оттолкнул меня в сторону и помешал дослушать разговор, который начинал меня интересовать.
   – Кто этот брюнет с черными бакенбардами? – спросил я у стоявшего подле меня господина.
   – Что говорит с дамой в соломенной шляпке?
   – Да, – отвечал я.
   – Это доктор Вульф.
   – А даму вы знаете?
   – Нет, не знаю, но встречал не раз.
   – Кто она, и какой нации?
   – Мне говорили, что русская, – отвечал господин.
   Поклонившись незнакомцу, я отошел от павильона и, не спуская глаз с соломенной шляпки, начал ходить взад и вперед по широкой песчаной дорожке, пролегающей у самого источника.
   Допив свой стакан, дама повернулась в мою сторону. Несмотря на расстояние, нас разделявшее, бледность лица ее поразила меня; я вспомнил ее разговор с доктором, и нетрудно было догадаться, что дело шло о какой-то неосторожности, в которой упрекал ее Вульф. «Неужели она серьезно больна?» – подумал я и чувствовал, что при одной этой мысли вся кровь застывала в моих жилах. Дама пошла к выходу, я побежал за ней; на лестнице из галереи на улицу даму остановила какая-то старуха; я прошел мимо и повернул направо; напрасно оглядывался я на каждом шагу, напрасно возвратился к источнику: ее не было нигде. Я вспомнил, что из галереи можно было выйти в противоположную сторону, выбранил мысленно старуху, разлучившую меня с моею Анною (я говорю моею потому, что, по мнению Трушки, что я, что Захар Иваныч – совершенно все равно), и, взбешенный, отправился домой. На первом перекрестке меня чуть не сшиб с ног бежавший Боргиус.
   – Куда это вас?… – спросил я, хватаясь за него обеими руками.
   – Бегу к Вульфу.
   – Зачем?
   – Затем, чтобы спросить имя русской дамы.
   – Не нужно, – отвечал я, – вы опоздали.
   – В таком случае бегу за самим Вульфом, – сказал Боргиус.
   – На что он вам?
   – У меня случилось маленькое несчастие.
   – Что такое?
   – Вздор, а все-таки лучше пригласить побольше медиков. Один из моих пациентов объелся третьего дня чего-то жирного, И у него сделались спазмы; я прописал рвотного – больному сделалось хуже, я повторил средство – смотрю, еще хуже.
   – Как же вы вчера не сделали консилиума?
   – Думал, пройдет.
   – Бедный пациент!
   – Право, думал, пройдет, – наивно повторил врач.
   – Есть ли же по крайней мере надежда спасти его?
   – Надежды нет никакой, правда, но знаете ли отчего?
   – От дурного лечения, вероятно?
   – Не от дурного лечения, потому что все доктора в мире прописывают от порчи желудка рвотное: это средство признано лучшим.
   – Была ли же у больного порча желудка?
   – Вот в том-то и сила, что нет, – сказал, смеясь, Боргиус, – а было воспаление в кишках, что далеко не все равно; и знай я, что у него воспаление, пустил бы кровь, дал бы каломелю [59 - Каломель – хлористая ртуть, используемая в медицине как дезинфицирующее средство.], поставил бы пиявки, обложил бы припарками, и больной выздоровел бы непременно.
   – Следовательно, почтеннейший доктор, все несчастие произошло от того только, что вы немножко ошиблись в болезни?
   – Ну конечно, только, – отвечал Боргиус.
   – По крайней мере, употребите же эти средства теперь.
   – Куда! – отвечал врач, махая рукой, – к вечеру капут: еле дышит и меня не узнает, плох совсем. Ну вы же как себя чувствуете? – прибавил он, улыбаясь, – полечиться не хотите?
   – Нет, поверьте, доктор, и если бог привел выжить прошлую весну и со мной не сделали капут в Карлсбаде, то надеюсь прожить долго и без лечения.
   – Тем хуже для нас, – заметил, смеясь, Боргиус.
   – И для могильщиков, – отвечал я, также смеясь и пожимая руку доктора.
   Он побежал за Вульфом, а я на свою квартиру. Захар Иваныч, по словам хозяина, вышел из дому за несколько минут до моего возвращения.
   – Скажите мне, ради бога, неужели в самом деле толстый господин собирается жениться? – спросил, провожая меня, капитан-игольщик.
   – Правда, – отвечал я, – и жениться на одной из самых прекрасных женщин!
   – Какая глупость, какая глупость! – проговорил с негодованием честный немец и, прибавив: «Golt erbarme», [60 - Боже сохрани (нем.)] – возвратился к своим занятиям.
   Хозяйка принесла мне шоколад, который я предложил ей разделить со мной.
   Не слушая, как и прежде, словоохотливой капитанши, я беспрестанно посматривал на часы, в которых стрелка как бы назло почти не двигалась; минуты превратились для меня в века, а сосед не возвращался. Допив шоколад, хозяйка ушла. Наступил полдень; пробило два часа, три, четыре – сосед не приходил; я терял терпение и чуть не сходил с ума. Болезнь Анны не давала мне покою ни на одну минуту.
   В Карлсбаде обедают рано; я забыл про обед и, не отходя от окна, пил холодную воду. В таком положении застали меня сумерки, застала ночь. В двенадцать часов раздался звонок; я бросился к двери; сердце меня не обмануло: за дверьми стояла какая-то женщина с письмом в руках.
   – Fьr den russischen Herrn, [61 - Для русского господина (нем.).] – сказала она, передавая мне серый клочок бумажки.
   Письмо заключало следующие строки:
   «Почтеннейший! Анюта больна и горит как печь; я, возившись с ней, устал как собака. Бросьте фасоны и приходите к нам, пожалуйста.
   Ваш Захар».
   Внизу листа была приписка:
   «Захватите с собой трубку, а то в квартире так воняет разными медицинскими специями, что мочи нет».
   Конечно, никогда ни одно раздушенное послание красавицы не приводило в такой восторг ни одного влюбленного юношу, в какой привела меня безграмотная записка Захара Иваныча; я чуть не расцеловал ее, и, сунув талер в руку женщины, приказал ей показать мне дорогу.
   Дом, в котором жила Анна, находился в нескольких шагах от моей квартиры; пройти это пространство и взбежать на высокую лестницу было делом нескольких минут; мы вошли в переднюю, из которой дверь вела в род залы, слабо освещенной. Захар Иваныч встретил меня с улыбкой благодарности на устах и с ногами без сапог. Он шепнул мне, что больная заснула, и, усевшись на диван, посадил меня рядом с собой.
   – Ну, батюшка, наварило же каши вчерашнее гулянье. Представьте себе, что у нее было сделалась горячка; жар страшный, головокружение, тошнота и бог знает что.
   – Как же можно было выходить сегодня утром! – воскликнул я невольно.
   – Да, да, скажите пожалуйста, ведь придет же такая чушь в голову: доктор ужаснулся!
   – Я сам был поражен бледностию Анны Фадеевны.
   – Анюта говорила мне, что она вас видела.
   При этих словах кровь снова хлынула к моему лицу.
   «Если эта женщина замечает меня, – подумал я, – не значит ли это, что она мной интересуется, что я ей нравлюсь. Если же нравлюсь, бедный Захар Иваныч!»
   И я готов уже был броситься обнимать, целовать и даже, прости меня бог, утешать его. О дружба!
   Земляк прервал размышление мое вопросом, принес ли я трубку. Я извинился поспешностию явиться на его зов, и Захар Иваныч послал за нею ту самую женщину, которую посылал за мной.
   Квартира Анны была похожа на все квартиры третьих этажей: довольно чистенькая, без всяких затей, с простенькою мебелью, с узкими зеркалами, с полами, выкрашенными масляной краской, с кисейными драпировками и прекрасным видом из окон. По стенам висели в черных рамках гравированные портреты Шиллера, Гете, Лютера и других немецких знаменитостей; над самим же диваном в золотой раме повешена была какая-то картина, затянутая белою чистою кисеею.
   – Это портрет Анюты, когда она еще была ребенком, – сказал Захар Иваныч, указывая на картину. – Она никогда с ним не расстается; впрочем, вы видели копию.
   – То есть не копию, а оригинал, – прибавил я, нимало не любопытствуя узнать, какова была ребенком Анна Фадеевна.
   В эту минуту в соседней комнате послышался слабый женский голос, земляк вскочил и на цыпочках пошел в спальню больной, а я, притаив дыхание, стал слушать.
   – С кем вы разговаривали? – спросил тот же голос, но он был так хрипл, что я не узнал его.
   «Бедная Анна, – подумал я, – как она сильно простудилась!»
   Захар Иваныч отвечал, что разговаривал со мной.
   – Какой он добрый! поблагодарите его.
   И тут начался разговор так тихо, что я не мог его расслышать; потом больная сказала: «Как можно! в комнате беспорядок, и мне совестно!» Я понял, что речь шла о том, чтобы пригласить меня в спальню. Отказ Анны прошел острым ножом по моему бедному сердцу, но добрый Захар Иваныч, по-видимому, настаивал, и мне даже показалось, что он переставлял какую-то мебель, передвигая стулья, а может быть и сундуки. Умирая от нетерпения, я не спускал глаз с дверей комнаты невесты; наконец – о радость! – дверь эта скрыпнула и показавшийся сосед поманил меня пальцем; не веря своему благополучию, я нетвердым шагом переступил через порог, последнюю преграду, отделявшую меня от Анны. В спальне было темно: прелестные глаза больной не переносили света. Высмотрев ее постель, я почтительно поклонился; Анна протянула мне руку и слабым, хриплым голосом поблагодарила за дружбу мою к Захару Иванычу. Мне стало и совестно и стыдно: я чуть-чуть не сказал ей, что Захар Иваныч не может быть моим другом по тысяче причин, что я ему оказываю приязнь единственно потому, что он жених той, которую я… и проч. и проч.
   – Присядьте-ка без церемоний, почтеннейший, – сказал земляк, подвигая стул к ногам больной.
   – Но, может быть, я буду беспокоить!
   – О нет, пожалуйста, садитесь, – перебила Анна, – я очень рада вашему приходу; мне несколько легче, и мы поговорим.
   – Этого мало, – перебил Захар Иваныч, – я возился целый день, а он свежехонек: так не угодно ли ему без фасонов заступить мое место и давать лекарство, а я пойду в гостиную да отдохну маленько. Так ли?
   Больная хотела возражать, но я решительно объявил, что отказ с ее стороны почту оскорблением, и принял из рук земляка стклянку с микстурой; выпроводив его из спальни, я остался один у постели очаровательной Анны.
   – Вы не в первый раз в Карлсбаде? – спросила она.
   – Нет, сударыня, я провел здесь прошлую весну.
   – Да, Вульф говорил мне, что встречал вас очень часто с прекрасной дамой… вы были не одни.
   Анна ревновала, тем лучше; на вопрос ее я отвечал со всей возможной неясностью.
   – А мы с Вульфом много говорили о вас сегодня утром, – сказала больная.
   – Право? – отвечал я, не зная, что сказать.
   – Да и не только с ним, но и с одной дамой, которая также крайне вами интересуется.
   – Не на лестнице ли?
   – Вы это заметили?
   – Я видел, что вы разговаривали с кем-то, и прошел мимо.
   Я вспомнил, что Анну остановила какая-то старуха, – и переменил разговор.
   – Я почти обвиняю себя в нездоровье вашем.
   – Как это?
   – Вчера вечером, хотя я и не имел чести еще быть вам представленным, но, предвидя дождь, я должен бы был предупредить последствия, предложа вам возвратиться в Постгоф.
   – Это было бы очень любезно с вашей стороны, но вы не могли узнать меня, – сказала Анна.
   – Я видел дагерротип ваш, сударыня.
   – У Захара Иваныча? Но он больше похож на мой портрет, нежели на меня: время и болезнь – эти два врага женщин…
   – Я узнал вас, и этого достаточно, чтобы оправдать сходство дагерротипного изображения с оригиналом. Впрочем, тип Рубенса не в моде, – прибавил я, – и пурпур не входит более в состав красок для кисти художников нашего века.
   – Если это так, – заметила, смеясь, больная, – то я очень счастлива, что здесь темно и вы меня не видите.
   – Почему же?
   – Потому что лицо мое горит и я должна быть пурпуровая; дайте мне руку, – продолжала она и приложила трепещущую руку мою к своим щекам.
   – У вас жар.
   – Да, но только в голове, а ноги холодны как лед…
   – В таком случае их непременно должно согреть.
   – Чем же? – спросила Анна.
   – Трением, сударыня.
   – Но мне совестно потревожить старуху: она, верно, спит.
   …Через несколько минут в соседней комнате раздался храп; Захар Иваныч спал как убитый.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5

Поделиться ссылкой на выделенное