Василий Вонлярлярский.

Турист

(страница 1 из 3)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Василий Александрович Вонлярлярский
|
|  Турист
 -------


   Приехать в Рим и не сделаться артистом так же трудно молодому русскому путешественнику, как, бывало, в старые годы трудно французу, приехавшему в Москву, не сделаться учителем или по крайней мере виконтом. По прибытии в Рим русский путешественник приобретает краски, палитру, кисти, белую войлочную шляпу с широкими полями и на дверях своей квартиры наклеивает бумажку с лаконическою надписью: «Pittore Russo». [1 - «Русский художник» (ит.).] На другой же день преобразования, часу в девятом утра, у двери его непременно раздается звонок, и на вопрос артиста-самозванца: «Кто там?» – женский голос ответит: «Una modela, signor», [2 - Это натурщица, синьор (ит.).] и артист [3 - Артист – здесь: художник, живописец.] с улыбкою отопрет дверь, и чрез пять минут копия модели начнет принимать на холсте вид бог знает чего. Заметьте притом, что русские путешественники, поступая на артистическое поприще и не имея ни малейшего понятия о рисовании, предпочитают преимущественно исторический род, то есть самый трудный из всех родов живописи.
   Находясь в Риме, я, правда, был не совсем молодым человеком, но все-таки в качестве русского путешественника не отстал от соотечественников и, на третий день по прибытии своем в вечный город, возвращался уже на квартиру свою с большим запасом гипсовых голов, рук, ног, и пр. и пр., добытых мною за весьма сходную цену в какой-то лавочке, но вдруг… о несчастие! на углу Корсо и Лаурино огромная черная собака попала с разбега под ноги итальянцам, несшим гипсовый запас мой, и все собрание форм разбилось вдребезги! Я был в отчаянии. Хозяин собаки, человек средних лет с белокурою бородкою и одетый очень пестро, извинился передо мною на чистом французском наречии, попросил снабдить его моим адресом и обещался доставить точно такое же количество вещей, какого лишила меня собака.
   Я взглянул на пестрого господина, призвал на помощь свои воспоминания, которые удостоверяли меня, что лицо его когда-то и где-то мне встречалось; моя наружность, по-видимому, произвела на него то же действие, и почти в одно время мы назвали друг друга по имени.
   – Какими судьбами вы здесь? – воскликнул он, – и как я рад…
   – Очень просто, cher monsieur David. [4 - дорогой господин Давид (фр.).]
   – Не David, a Crosel к услугам вашим, – заметил француз.
   – Давно ли?
   – С тех пор, как соотечественник ваш, у которого я, помните, учил детей латыни, вследствие небольшого недоразумения сказал мне: «Monsieur David, faites graisser lesroues de vorte voiture et filez…» [5 - Мсье Давид, смажьте колеса вашего экипажа и катите-ка… (фр.)]
   – А в чем состояло маленькое недоразумение?
   – В том, что латынь, мною преподаваемая, показалась более похожа на марсельский patois, [6 - говор, наречие (фр.).] чем на настоящую латынь! Я и сам постичь не могу, как мог я так ошибиться; но как бы то ни было, имя Давида потеряло весь кредит в губернии; а имея в запасе другое имя, я предпочел называться им.
   – И прекрасно сделали.
   – Как же не хорошо, сами посудите! Mr.
Crosel значило – новый француз, только что выпущенный первым из Политехнической школы [7 - Политехническая школа – привилегированное высшее учебное заведение во Франции.], следовательно, обладающий бездною учености; и в Ecaterinoslavl такое сокровище e'est trois tzelkovy le cachet… [8 - в Екатеринославе… три целковых за урок… (фр.)]
   – И посчастливилось вам в Екатеринославле?
   – Да, покуда не прибыл какой-то inspecteur des hautes ècoles…. [9 - инспектор высших учебных заведений (фр.).] Но в сторону эти мелочи! Встретить вас для меня такая радость, такое счастие… Надолго ли вы здесь?
   – Не знаю.
   – А на что вам вся эта дрянь?
   – Гипсовые формы?
   – Ну да.
   – Я занимаюсь скульптурою.
   – Право?
   – Не шутя.
   …– Ну, так завтра же я пришлю вам целого человека.
   – От души благодарю.
   – Человека с ногами, головою и такими шишками на голове, каких вы, конечно, не встречали никогда… по системе Галля, прелесть что за череп!
   – Гризель… так, кажется?..
   – Не Гризель, а Крозель.
   – Да, Крозель. Вы тот же, что были?
   – О нет, далеко не тот! – со вздохом отвечал француз, – сколько несчастий перенес, сколько неудач!..
   – Вы расскажете мне их?
   – Разумеется.
   – И я похохочу?
   – Вдоволь, ручаюсь! Но мне недосуг; дайте адрес, и до свиданья.
   – Куда же вы?
   – Догонять милорда.
   – Какого милорда?
   – Того самого, форму которого пришлю вам. Он не изящен, предупреждаю; но череп чудо, просто чудо! – С этим словом Крозель пожал мне руку, дал слово непременно быть у меня завтра и, позвав собаку свою, пустился бегом вдоль Корсо [10 - Корсо – центральная улица Рима.].
   «Что за шут!» – подумал я и, не имея ни малейшего желания приобрести обещанные формы, я уговорил своих итальянцев возвратиться со мною в лавочку. По прошествии часа с новым запасом достиг я благополучно квартиры и провел весь вечер в приятнейшем far niente, [11 - ничегонеделанье, безделье (ит.).] то есть лежа на диване с кистью винограда в одной руке и сигарою в другой.
   С наступлением ночи весь артистический Рим переносится обыкновенно на Монте-Пиннчи и виллу Боргезе [12 - Вилла Боргезе – парк на северной окраине Рима.]. С Монте-Пиннчи [13 - Монте-Пиннчи – холм на северной окраине Рима, с разбитым на его вершине парком.] вид очарователен: весь город со всеми окрестностями как бы нарисован на золоте; а как хорош Колизей, как велик храм Петра! и даже мутный Тибр принимает перламутровый цвет, когда смотришь на него с высоты. А дворец Монте-Кавалло [14 - Дворец Монте-Кавалло – имеется в виду Квиринальский дворец, бывший в описываемое время летней резиденцией папы.], а колонна Адриана [15 - Колонна Адриана – вероятно, имеется в виду увенчанный столбом с фигурой ангела мавзолей римского императора Адриана (76– 138 н. э.) и его потомков (другое название: замок св. Ангела). Может быть, впрочем, писатель оговорился, имея в виду колонну римского императора Траяна (53-117), воздвигнутую около 114 года.] и вся древняя часть города!.. Но кто же не восхищался этим громадным свидетелем былого величия, этою гробницею древних квиритов [16 - Квириты – так в древности именовались полноправные римские граждане.]?
   В час пополуночи город, по обыкновению, опустел, и я, по обыкновению же, возвращался с прогулки, толчком ноги приводил в чувства слугу своего Доминика, который, по своему обыкновению, бросался спросонья на первый попавшийся ему предмет и хватался за что ни попало. Нередко, бросаясь на столы, Доминик опрокидывал стоявшую на них посуду или другие вещи, и тогда в честь сонного итальянца я высыпал все итальянские бранные фразы, какие только знал. Signer Dominico поставлял себе в обязанность поправлять ошибки, если таковые оказывались в моей речи, и тем оканчивались все незабвенные дни, проведенные мною в Риме.
   На следующее утро два фактора [17 - Фактор – профессиональный исполнитель разнообразных мелких поручений.] внесли в студию мою такое диво, какого действительно не вмещал ни один кабинет редкостей. Француз сдержал слово и отформировал для меня человеческий остов с головою, ногами, носом и прочими частями; но откуда добыл Крозель подобный образец несовершенств – вот вопрос, который я обещал себе разрешить и разрешить немедленно.
   Крозель не мог не знать, что в два часа пополудни на Испанской площади [18 - Испанская площадь расположена в северной части Рима. Здесь «и в прилегающих к ней улицах гнездятся приезжие иностранцы» (Греч. Н. И. Письма с дороги по Германии, Швейцарии и Италии, т. 3, СПб., 1843, с. 21).] в Café de l'Europe [19 - кафе «Европейское» (фр.).] выставляют для приманки посетителей превкусные пирожки с неопределенным фаршем; а знать, что подобные пирожки существуют, и не есть их – невозможно. И действительно, входя в два часа в Café de l'Europe, я застал француза с пирогом во рту.
   – Скажите, пожалуйста, кому я обязан теми вещами, которые прислали вы мне сегодня утром? – спросил я у Крозеля.
   – То есть гипсовыми оттисками?
   – Ну да.
   – Во-первых, мне, потом милорду, – пресерьезно отвечал француз.
   – Да что это за милорд? скажите ради бога.
   – Его отрекомендовал мне один из приятелей моих в Висбадене. Ему, то есть приятелю, посчастливилось выиграть в рулетку пятьдесят тысяч франков. Человек он одинокий – довольно с него пока; а если есть деньги, кому же охота возиться с милордом.
   – Все-таки не понимаю.
   – Да длинная история; расскажу, пожалуй, на досуге.
   – Почему же не сейчас?
   – Неловко.
   – Пойдем ко мне.
   – Нельзя.
   – Знаете ли что, Крозель? Вы более нравились мне преподавателем марсельского patois, чем компаньоном вашего милорда.
   – Но ведь неудачи и несчастия страх как действуют на натуру человека.
   – А я, напротив того, думаю, что слишком большие удачи делают людей менее любезными.
   – Во всяком случае, не в отношении к вам, – сказал Крозель, улыбаясь, – а в доказательство назначьте день, час, минуту, пожалуй, и не будь я Крозель, если не явлюсь к вам.
   – Постойте! Я предпочел бы другого рода клятву, а то, чего доброго, вы перемените и в третий раз собственное имя и все-таки не явитесь!
   – Ну, ну… не будь я честный… или нет, этого мало, пусть лишусь моего милорда… достаточно ли вам?
   – Вот этак чуть ли не лучше будет.
   Мы, смеясь, пожали друг другу руки, отложили свиданье до следующего вечера у меня на квартире и расстались друзьями.
   Не только история милорда, но и самые неудачи Крозеля очень интересовали меня, и потому я с большим нетерпением ожидал назначенного свидания.
   На следующее утро пробуждение мое было не совсем приятно: на дворе был нестерпимый жар, а в комнате сидел некто вроде уездного антиквария – оба утомили меня донельзя. Русский любитель древностей являлся ко мне только что не с восходом солнца и, разумеется, за делом: он показывал добытые им драгоценности и такие, которые я, может быть, а Доминик – непременно, выбросил бы за окно.
   – Не разбудил ли я вас? – повторял обыкновенно двадцать раз антикварий, пока наконец совершенно пробужденный, я не отвечал ему: «нет». В это утро знакомый вопрос явственно долетел до моего слуха, и обычное «нет» завязало разговор.
   – А я уж часов шесть как на ногах, – продолжал он. – А сколько обегал!
   – Право?
   – Прямо с Монте-Мария [20 - Монте-Мария (правильнее: Марио) – возвышенность в северо-западной части Рима (от Монте Пинчио – на другом берегу Тибра).].
   – Гм!
   – И не без добычи.
   – Что ж приобрели?
   – Вещицу…
   – Редкую?
   – Веков двадцать назад не была редкостью, правда; зато теперь…
   – Покажите.
   – За тем и пришел.
   Иван Петрович Сочин (так звали антиквария) вынул из шляпы фуляр, из фуляра [21 - Фуляр – легкая и мягкая шелковая ткань.] сверток бумаги, а из бумаги заржавелую медную лампу с носиком.
   – Ба, знакомая!
   – По описаниям как не быть знакомой? Например, в «Собрании Древностей»… есть оно у вас?
   – Нет.
   – Купите; занимательная книга с печатными изображениями, отчетливо…
   – Случится, куплю; а что дали за эту лампочку?
   – Отгадайте.
   – Не знаю.
   – Ну, примерно?
   – Право, не знаю, что она стоит здесь.
   – Два пиастра; дорого?
   – В окрестностях Неаполя дешевле.
   – Где же это в окрестностях Неаполя?
   – В Пуцоло, например.
   – Стало, находят и там.
   – Зачем находить? Там их делают.
   – Что делают?
   – Всякого рода древности, и за такую лампу дайте карлино [22 - Карлино (карлин) – монета, равная 40,2 копейки серебром.] – отдадут с радостью.
   – Ну, уж извините, чтоб эта была сделана, не поверю.
   – Как хотите.
   – Сейчас видно, что древность и что свежая вещь; этим проведут ребенка разве!
   – Или антиквария.
   – Я не антикварий.
   – Так любитель антиков.
   – Что ж из этого?
   – Только то, что ручаюсь чем угодно за юность большей части добытых вами древностей.
   – Вы проиграете.
   – Не думаю.
   – Да уж я вам говорю, проиграете.
   – Все-таки не думаю.
   – Ну, ну, какое пари?
   – С моей стороны, две, а хотите, три дюжины точно таких ламп, как эта, и по экземпляру всех медалей, купленных вами здесь.
   – Ведь только жаль вас, а то бы…
   – Не жалейте, пожалуйста.
   – Я честный человек, извольте видеть, и таких пари не держу…
   – Напрасно.
   – Напрасно? А где бы, например, взяли вы дубликаты медалей?
   – Хотите знать?
   – Хотел бы.
   – Ничего нет легче, – отвечал я с уверенностью, которая заметно смутила Ивана Петровича, – но если Доминик чрез час принесет медали, уступите ли вы лучшую вещь из вашей коллекции?
   – Сребреник [23 - Сребреник – древняя мелкая серебряная монета.]?
   – О, нет!
   – Так окаменелый глаз кита?
   – И не глаз кита.
   – Что ж?
   – Фунт Жуковского табаку [24 - Жуковский табак – изготовленный на петербургской табачной фабрике В. Г. Жукова.].
   Едва я произнес свое скромное требование, как антикварий схватил шляпу, трость и выбежал из комнаты, не удостоив меня ни одним словом. Иван Петрович был очень разгневан еще более потому, что, казалось, в сердце его запала искра сомнения.
   По уходе его я вздохнул свободнее. Будь он истинный любитель древностей, конечно, я не позволил бы себе разочаровывать его и охотно набавил бы лет хоть по тысяче на каждый добытый им антик.
   Он ушел, а я стал лепить из глины бюст Доминика. К обеденному часу вместо бюста вышел вздор, и, возвратив глине первобытный вид ее, я пообедал наскоро, наелся винограду и лег отдохнуть в ожидании Крозеля. В семь часов Крозель явился.
   – Какова аккуратность? – воскликнул он. – Я обещался быть в семь; взгляните: семь без пяти минут; эти пять минут я хотел было простоять на лестнице. Есть сигара?..
   – Есть все, что угодно, – отвечал я, усаживая Крозеля на кушетку и пододвигая к нему несколько сигарных ящиков.
   – Чем же мне выкупить такое роскошное угощенье?
   – Разумеется, рассказом.
   – Про милорда?
   – И прежде всего про себя.
   – А вы станете смеяться?
   – Только над серьезными несчастиями.
   – Жестокосердный!
   – Как быть!
   – Суди же вас небо! Делать нечего: обещал – надо выполнить.
   – Надеюсь!
   – С чего ж начать?
   – Говорю, с вас самих.
   – Неужели с самого начала?
   – С минуты рождения.
   – Будь по-вашему, – сказал Крозель.
   Он перевел дух; я пододвинул кресло к кушетке и приготовился слушать.
   – Отец мой, – начал француз, – родом из Дижона и журналист, по свойствам сердца страстный любитель прекрасного пола, женился в молодости на дочери суконного фабриканта. На двадцать втором году от рождения я лишился отца и наследовал право издавать отцовский журнал, и первая статья, сочиненная мною с большими усилиями, не имела, как говорили, здравого смысла: ее осмеяли завистливые сотоварищи, и из двух тысяч подписчиков осталось к концу года только четверо – очень немного! Я предпочел драматическое поприще и написал в бенефис претрогательную пьесу. Я сидел в оркестре, и в начале пьесы зрители смотрели на меня с любопытством, в средине – пьесу освистали, а в конце увенчали голову мою не лаврами, а печеными яблоками и выгнали вон. Оставался в ресурсе – латинский язык.
   – То есть марсельский patois, – перебил я, смеясь от всего сердца.
   – Как бы то ни было, – продолжал француз, – а не встреться со мною l'inspecteur des hautes écoles!.. [25 - …покуда не прибыл какой-то inspecteur des hautes écoles… – Прибывший инспектор, очевидно, потребовал у Крозеля свидетельство о сдаче специального экзамена на звание домашнего учителя, введенного в 1834 г.]
   – Вся новая генерация Екатеринославля говорила бы и поднесь марсельским наречием.
   – Не думаю; ученики попадались претупые… Впрочем, это дело не мое; а все-таки возвратился я не с пустыми руками в Париж; и не проживи я собранных в России пяти тысяч франков…
   – Следовательно, вы их прожили?
   – Я прожил их и дал себе честное слово застрелиться, если не найду средств жить прилично.
   – Нашли ли ж вы это средство?
   – Нет, – отвечал Крозель.
   – А честное слово?
   – То есть лишить себя жизни?
   – Да.
   – Я расчел впоследствии, что человек с умом умереть с голоду не может, и решился ждать. Благоразумное решение мое, как видите, не осталось безуспешным; и как ни скучно возиться с полоумным милордом, а все-таки двенадцать тысяч франков не валяются на улице.
   – Стало быть, милорд ваш…
   – Отчасти сумасшедший.
   – А пункт помешательства?
   – Недоступен уму тех, которые не знают истории милорда. Он путешествует по целому миру… как вы думаете, для чего? – спросил Крозель.
   – Мудрено отгадать.
   – Да, нелегко, ручаюсь.
   – А с какою целью путешествует милорд?
   – С целью позабыть бесшерстную обезьяну!
   – Что за вздор?
   – Честное слово!
   – И вы до сей минуты не рассказали мне историю милорда, Крозель!
   – Не рассказал и не расскажу сегодня, потому что должен немедленно возвратиться к должности.
   – Из чего ж состоит она, эта должность? Неужели неотлучно быть при англичанине?
   – А вы думаете, что двенадцать тысяч франков даются мне только потому, что мне нечем жить: когда бы так! Нет, не угодно ли читать ему в каждом городе и ежедневно лист приехавших и отъехавших, играть в шахматы по целым вечерам и пробуждаться среди ночи, если милорду не спится.
   – Жаль мне вас, любезный Крозель, а все-таки подавайте историю.
   – Долго будет: боюсь опоздать.
   – Ну, делать нечего, а завтра в семь часов прошу непременно пожаловать.
   – До девяти я всегда свободен и ваш слуга.
   В эту минуту в дверях показалась черная собака, которая с лаем радости бросилась на Крозеля.
   – Откуда у вас этот пес? – спросил я.
   – О, презанимательная история, – отвечал француз. – Он родился от презлобных родителей, проживавших некогда в одном из замков Саксонии. Некто барон Христиан Нордзон получил от отца своего в наследство семью моей собаки и употребил целые два года на воспитание юного пса, которого выучил, во-первых, брать волка прямо за горло, а во-вторых, нырять в совершенстве. Цель изучения второго искусства была чисто филантропическая. Барон заказал куклу в рост человека с предлинными волосами; посредством бечевки, один конец которой прицеплен был к середине куклы, а другой пропущен сквозь кольцо, утвержденное на дне глубокого пруда, барон произвольно заставлял нырять куклу, а собака в свою очередь ныряла за куклой, хваталась за ее волосы и вытаскивала на берег. Смотря на точное исполнение своих приказаний, барон приходил в восторг. В прошедшую весну он занемог. Врачи предписали морские ванны и отправили его в Гавр. Находясь уже в этом городе, раз поутру больной барон отправился на берег моря; собака последовала за ним; барон разделся и бросился в воду; собака, не любившая купаться без цели, осталась пока на берегу; но барону вздумалось нырять: он поднял руки вверх и погрузился в глубину; пес, следя за движениями своего господина, махнул хвостом, взвизгнул и присел поближе к воде; барон, вынырнув на минуту, снова поднял руки и снова погрузился на дно; на этот раз сметливое животное не удовольствовалось ролею простого зрителя и стремглав бросилось за бароном; но, не отыскав длинных волос, украшавших голову куклы (барон стригся коротко), схватило барона за самое горло и, описав с ним большой круг, вытащило его на берег. В продолжение десяти минут заметно было у обоих одно только движение, а именно: движение хвоста животного. Нужно ли прибавлять, что услугу, оказанную собакой, барон мог оценить уже не в здешнем мире… Барона похоронили со всевозможною пышностью, а черный пес достался мне. Находясь в то время в Гавре, я купил его за бесценок, то есть почти даром. Когда же иду купаться, то, конечно, собаки не беру с собою, – прибавил Крозель. – Рассудите беспристрастно, и вы невольно согласитесь, что в смерти своей виноват сам барон: что стоило ему предварительно велеть обстричь куклу a la malcontent, [26 - на манер «недовольного» (фр.).A la mal content – особая короткая стрижка (так стриглись члены партии «недовольных» во время религиозных войн во Франции XVI в.).] а потом уже приучать собаку хватать ее, пожалуй, хоть за нос, лишь бы не за горло?
   Окончив назидательное замечание свое о дурных распоряжениях несчастного барона, Крозель повторил обещание явиться завтра и собрался идти.
   – Но куда вы так спешите? – спросил я у француза.
   – Опять-таки к нему.
   – К кому?
   – К милорду: он обещал не выходить из Лаурино до девяти часов, а теперь без двух минут – опоздаю!
   – И вы уверены, что найдете его еще на этой улице?
   – Желаете удостовериться в том, что найду непременно? – спросил Крозель.
   – Очень желал бы.
   – Так пойдемте со мною.
   Я согласился и последовал за французом, который пустился бегом по лестнице. Дорогою я предупредил Крозеля, что сумасшедших не люблю, и если его англичанин принадлежит к этому числу, то предпочитаю возвратиться домой.
   – О нет! – отвечал Крозель, – не упоминайте только о голой обезьяне и не хвалите французов – вот два пункта, до которых не нужно касаться в его присутствии; о всем же прочем говорите сколько угодно, и будьте уверены, что милорд не ответит ни слова.
   – Как весело!
   – Для вас, может быть, нет; но так как я таскаюсь с ним целые десять лет… Но вот они, – воскликнул Крозель, – видите…


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3

Поделиться ссылкой на выделенное