Валерий Елманов.

Крест и посох

(страница 6 из 30)

скачать книгу бесплатно

Мудрила, сын Степанов, или Степин, – его величали и так и эдак, – недовольно нахмурился. Вообще-то, учитывая, что он успел всем поведать, что его Алеха уже постиг все в нелегком кузнечном деле и, после того как оженится, примется трудиться самостоятельно, немного стыдно отдавать его в юноты.

Эдак, чего доброго, сочтут, что он, Мудрила, бессовестный хвастун с языком без костей.

Однако сразу спохватился и попрекнул себя за непомерную гордыню. Вдобавок припомнились и слова князя:

– Дело это, Мудрила, новое не для тебя одного, не для кузнецов Рязанского княжества, а для всей Руси, так что быть твоему сыну первым в нем.

«Первым на всей Руси… Ишь яко высоко твоего Алеху вознесли, а ты все губы дуешь, ровно дите неразумное, – попрекнул он себя. – Тута, напротив, впору в ноги князю Константину кланяться, за честь великую благодаря. А что худые языки молоть учнут, ну так и пущай себе, – отмахнулся он. – Авось ненадолго оное ученье будет».

Правда, тут он погорячился, уверенный, что его Алеха, будучи смышленым и смекалистым, да еще под руководством знающих людишек, которые ему представлялись в виде того же старика Липня, живо все освоит.

Вот только не было у Константина знатоков литья. Ни одного.

Посылать же в Волжскую Булгарию за нужными умельцами – дело долгое и хлопотное.

И хотя все тот же Тимофей Малой, который как раз после княжеского суда собрался именно в ту сторону, получил от Константина соответствующий наказ, но когда он еще вернется, да и сможет ли кого уговорить переехать на Русь, с которой булгары давно враждуют.

Поэтому впоследствии Мудрила будет немало удивлен, не увидев близ огромной необычной печи – первая домна на Руси для литья чугуна получалась в точности как первый блин – ни одного седобородого старца или умудренного мужа.

Как ни странно, но всеми работами по ее возведению деловито распоряжался все тот же загадочный отрок, на которого его Алеха – вот диковина – взирал с огромным почтением, ловя каждое слово.

Но это будет позже, много позже, а пока кузнецу предстояло совсем иное, причем тоже новое и необычное, чему он, как ни странно… радовался.

– Ар-ба-лет, – вновь по складам уважительно выговорил он заморское слово. – Вот где попотеть да повозиться придется. Это тебе не косу выковать али топор выщербленный наладить. Но к ентому делу мы уж теперь завтра поутру приступим, – постановил он с улыбкой.

Радовался же он потому, что как раз и любил что-то эдакое – заковыристое и чтоб интересно было возиться. Не зря его еще с юности Мудрилой прозвали.

Поэтому, хоть и установил он сам себе срок начала завтрашнее утро, но терпежу не хватило. Вначале он решил просто ненадолго заглянуть в кузню. Дескать, надо навести порядок, чтоб, когда начнет новое дело, ничего лишнего под руку не лезло.

Плюнув на послеполуденный отдых и встав с лавки, он небрежно махнул рукой приподнявшимся со своих мест сыну и Словише, чтоб продолжали отдыхать, и пошел в мастерскую.

Порядок он навел быстро, можно сказать, за минуты – хозяйственный Мудрила и без того его соблюдал исправно.

Наведя же его, кузнец присел на деревянный чурбачок, как-то невзначай залез за пазуху, совершенно случайно достал оттуда чертеж и с деланым удивлением воззрился на него.

– А это я на кой ляд с собой прихватил? – обратился он к самому себе. – Ах да, чтоб не увидал никто, – припомнилось ему. – Глянуть, что ли, разок, чтоб уж завтра голову не ломать? – И сам ответил: – А чего ж не глянуть, раз он уж тут. – Он нарочито медленно, почти нехотя развернул аккуратно сложенный лист, а предательские глаза уже жадно впились в чертеж, еще раз цепко прикидывая, как и что…

А уж когда кузнеца осенило, что этот самый арбалет чертовски похож на самострел – штуковина тоже редкая, но пару раз Мудриле доводилось ее видеть, – ему и вовсе стало ни до чего.

Правда, самострел, насколько он помнил, был целиком изготовлен из дерева и устроен куда проще, но главное, что ему стал до конца ясен и понятен принцип действия нового оружия, которое было сродни самострелу, а когда понимаешь как, то при соответствующих навыках и мастерстве все остальное – плевое дело.

Почти плевое.

Словом, уже через полчаса Мудрила с головой ушел в работу и только время от времени сердито цыкал на подключившихся к работе Алеху и Словишу, досадуя, когда они что-то делали не так.

Оторваться от трудов он сумел лишь в сумерках.

«А еще говорят, что встреча с ведьмой к несчастью, – почему-то подумалось ему, когда он разогнул спину и с легким сожалением поглядел на будущее хитроумное изделие, под умелыми руками кузнеца уже начинавшее потихоньку обретать конкретные очертания. – Вот и верь приметам. Ведь аккурат после того, как мой Словиша узрел эту Константинову лекарку на речном берегу и приволок прямо в княжой терем, мне как раз и повезло. Ишь ты».

Он еще раз хмыкнул, покрутил головой и с видимой неохотой поплелся мыть руки – впереди его ждал не ужин и постель, не-ет.

В первую очередь он думал о том, чтобы поскорее наступило утро, и он снова займется, как его, ах да, ар-ба-ле-том.

Ишь ты, слово какое мудреное. Но ништо. Мудрила, чай, и сам не из простых – ничего, осилит…

И ведь и впрямь осилил, спустя всего три дня гордо выложив перед князем первый из арбалетов.

Вообще-то заказ был на два десятка, и кузнец, скорее всего, удержался бы от похвальбы, хотя как знать, но, когда Константин самолично посетил его кузню, не смог устоять перед соблазном.

От княжеского восторга по поводу эдакой скорости его суровое лицо непривычно зарделось, и он смущенно заметил:

– За хвалу благодарствую, но покамест погодь с ентим, Константин Володимерович. Вот егда все два десятка сдам, тогда уж…

– А бой каков? – нетерпеливо осведомился князь.

– Подале любого лука раза в полтора, – твердо ответил Мудрила. – Юнота мой, яко ты и повелел, уже и болты к нему отковал. Ежели хотишь опробовать, то…

– Хочу! – выпалил Константин.

Испытания прошли успешно.

Кузнец не преувеличил – стрелы, пущенные тезкой князя, упали в трехстах шагах, а вот арбалетный болт угодил в щит-мишень, выставленный в четырехстах, да как угодил.

Судя по тому, что железная стрела вошла на добрых полтора вершка в тяжелую дубовую древесину, становилось ясно, что впилась она в него не на излете, но с полной силой.

– А на пятьсот? – сразу осведомился Константин.

– Сила не та, – вздохнул Мудрила. – Тута в пружине загвоздка. Она, окаянная, яко ни закаливай, ан все одно – либо лопается, либо…

После его долгих невнятных пояснений князь все-таки уразумел, что эта проклятущая пружина отчего-то после третьего, в лучшем случае пятого выстрела начинает заметно терять свою упругость, «разгуливаясь не по уму», как витиевато выразился Мудрила, подразумевая, что она слабеет.

Да и с воротом для ее взвода заморочек тоже пока хватало. Если сделать поменьше оборотов, то получалось слишком туго – не каждый закрутит, а побольше – уйдет много времени на новый взвод.

Упомянутые трудности слегка поубавили княжеский восторг, однако пригасить его до конца – дудки. Арбалет-то пускай и в сыром виде, но имелся, а это самое главное!

Теперь получалось, что хоть и малочисленна его дружина, а позволить себе увеличить ее Константин пока не мог – денег-то на нее требовалось будь здоров, – но зато удалая.

Да еще какая удалая!

Про победу над равным числом врагов при наличии тех же арбалетов говорить уже не приходилось – смешно, ибо она запросто сможет противостоять и вдвое большему количеству, ополовинив его еще до начала боя, а то и втрое большему.

Конечно, не следовало сбрасывать со счетов и прочее ратное мастерство – владение мечом, саблей, копьем, секирой и прочее, но это уж задача для наконец-то оправившегося от болезни и прикатившего в Ожск Ратьши, сноровисто взявшегося за руководство княжьими ратниками.

К тому же вскоре в его дружину нежданно-негаданно влилось изрядное пополнение, да еще какое. Дело в том, что Константину в одночасье подвалила неслыханная удача, которой он сумел воспользоваться в полной мере…

* * *

Примерно в это же время, разве что на пару лет позже, в летописях начинают мелькать и другие имена простых людей из числа обычных ремесленников, что тоже, по сути, является новшеством – ранее монахи-летописцы не просто не баловали их своим вниманием, но и вовсе игнорировали эту категорию.

Теперь же…

Чего стоит только Юрий Мудрила, сын некоего Степана. Только за 1220 год его имя трижды встречается во Владимиро-Пименовской летописи, причем один раз даже с подробным перечнем его многочисленных помощников.

Кстати, это был основатель знаменитой впоследствии династии Степиных.

Сам Юрий (Мудрила) Степин еще долгие десятилетия трудился, помогая внедрять в жизнь все Константиновы задумки. Столь же добросовестным сподвижником Константина был и его сын Алексей по прозвищу Третье Око, который стал первым специалистом по литью металла.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности, т. 2, стр. 81. Рязань, 1830 г.

Глава 5
Викинги

Свобода – это право выбирать, с душою лишь советуясь о плате, что нам любить, за что нам умирать, на что свою свечу нещадно тратить.

Игорь Губерман

Давненько пристань в Ожске не была столь многолюдна, как в тот теплый летний вечерок. Людской гомон, то разделявшийся на разные голоса, то вновь сливавшийся в одно журчащее, гудящее, звенящее облако, окутывал густой пеленой старенькую, ветхую пристань и стелился по грубым бревнам сходней.

Сдержаннее всего вился он вокруг необычно больших, явно не славянских ладей, где степенно вышагивали суровые светловолосые люди, одетые преимущественно в кожаные штаны и меховые безрукавки.

Там же, где было больше всего народу, включая жителей самого Ожска, он радостно вздымался высоко под небеса.

Шутки да прибаутки густо смешивались с отчаянным, надрывным спором из-за лишней куны или ногаты.

Вели его наполовину на пальцах, чтоб понятнее, наполовину на ломаном русском языке, который трудовым ожским людом в серых посконных рубахах и таких же штанах сознательно корежился. Почему-то они считали, что так будет куда понятнее плечистым воинам с мечами, пристегнутыми, в знак мирных намерений, за спиной.

И били уже по рукам в знак того, что наконец-то договорились, сплетая воедино две корявые широкие пятерни с заскорузлыми сухими мозолями, по расположению которых человек сведущий мог бы запросто определить профессию почти любого из мастеровых людей.

Константин, возвращавшийся в очередной раз из деревушки, где проживала Купава, истомленный донельзя жгучими поцелуями и бурными женскими ласками, изумился происходящему и мгновенно насторожился.

Однако картина, открывшаяся его взору, была столь мирной, хотя и необычной, что опасения тут же схлынули, оставив лишь налет удивления – что это за купцы и почему у них так много воинов.

Впрочем, на все вопросы дал ответы проворно подскочивший к князю огнищанин. На лице его распустилась довольная улыбка, а нос так заметно шевелился во все стороны, что казалось, будто он пританцовывает.

– Радость у нас, княже! – радостно выпалил он и пояснил: – Вишь, торжище какое. И я успел продать кое-что гостям заморским, да с немалой выгодой.

– Так уж и заморским? – переспросил Константин скептически.

– А как же! – возмутился такому недоверию Зворыка. – Они ведь через море студеное переплыли. В греки едут, на службу наниматься в Царьград. А туда, вестимо, одна дорожка – через Днепр-батюшку.

– А Рясским волоком? – спросил князь.

– Э-э-э, княже, так ведь там давно уж никого нет. Почитай, с тех самых пор, как половцы поганые Дон Иванович оседлали. Закрыт там путь. Напрочь закрыт.

– Закрыт, – машинально повторил Константин. – Погоди-ка… – наморщил он лоб. – Так ведь до Днепра путь намного прямее ведет. Чего ж они по Волге кружат?

Дворский в ответ красноречиво развел руками:

– Мне откель это знать. У меня о другом забота – сбыть им все, да подороже. Старший-то у их ватаги по-нашему хорошо разумеет, вот я с ним и сговорился насчет припасов, кои ему в дорогу надобны.

– На службу, говоришь, – задумался Константин, и неожиданная мысль пришла ему в голову, когда он еще раз внимательно окинул взглядом ладьи залетных гостей. – А когда ж они в путь наметили выдвигаться?

– Поутру. Им дотемна до Переяславля нашего добраться надо, – охотно поделился полученными сведениями Зворыка, и улыбка его стала еще шире, хотя только что князю казалось, что это уже невозможно. – А вот и набольший их, Эйнаром его кличут.

Подошедший из толпы русобородый мужчина, на голову выше всех остальных, хотя тоже немаленьких, возвышался над огнищанином, как боярская хоромина над избушкой смерда.

Причем богатырским был у него не только рост.

Огромные руки с буграми мускулов, обнаженные до плеч, явно намекали на то, что их обладатель при желании в состоянии укротить крепкого бычка-трехлетку, а то и матерого пятигодовалого.

Запястья стягивали широкие серебряные обручи браслетов с рядом узоров и загадочных значков.

Слегка склонив голову – в самую меру, вежливо, но не подобострастно, – гигант и впрямь на правильном русском языке, хоть и с небольшим акцентом, учтиво испросил разрешения ему и его людям заночевать здесь, дабы поутру они могли двинуться далее.

– Стало быть, далее, – прищурил глаза Константин и, ответив, как подобает, на приветствие, пригласил Эйнара к себе в княжий терем на трапезу.

– Я не один, княже. Со мной люди. – И гигант вопросительно посмотрел на Константина.

– Всех не зову, хоромины мои малы для твоей дружины, однако с пяток захвати с собой. Есть о чем поговорить, помыслить. Ведь не только Царьград в службе ратной да в людях верных нуждается. И на Руси в них у князей потребность велика.

– Я понял, княже, – так же спокойно, с достоинством ответствовал Эйнар и твердо пообещал: – Вот людей размещу на покой и непременно приду.

Как ни странно, но Эйнар почему-то уже в эти минуты почувствовал некую, еще до конца даже неосознанную симпатию к этому молодому русобородому здоровяку, стоящему перед ним.

На пути через Гардарику[19]19
  Гардарика – страна городов. Так скандинавы называли в то время Русь.


[Закрыть]
ему трижды доводилось беседовать с князьями, но с теми, как ни хотелось того Эйнару, путного разговора так и не получилось.

Первый из них был чересчур заносчив, смотрел на своего собеседника все время свысока. Да и во всем его поведении сквозило желание, чтобы Эйнар проникся, понял и до конца осознал, какую великую честь князь ему оказывает, общаясь почти на равных с нищим бродягой-чужеземцем.

Эйнар понял его желание, был вежлив, учтив, но не захотел ни проникнуться, ни осознать.

Второй же слишком суетился, очень много обещал, а главное – почти не смотрел в глаза. Если не лжешь, то почему боишься в них заглянуть? А если столько обещаешь, даже не опробовав клинки в деле, стало быть, грош цена твоим посулам и слово свое держать уже изначально не собираешься.

Третий – набожный и богомольный – даже не стал ничего предлагать.

Ожский князь очей не отводил, мыслей тоже не таил – открыто поведал, что хочет пригласить к себе на службу. Может, и не сладится в очередной раз, но потолковать стоит.

И на вечернюю трапезу к Константину он не только пришел, но и прихватил с собой – как князь и сказал – пяток своих людишек.

Причем прихватил не мудрых, уже поживших и немало повидавших. Увы, но таковых у Эйнара почти не имелось.

Пришлось искать им замену среди тех, кого хватало, и даже в избытке – куда моложе. Зато были они, за исключением одного, не просто крепкие телом, но могучие, словно дубы-великаны.

Не беда, что они не смогут подсказать Эйнару то, до чего не дойдет его собственный разум. Зато князь воочию увидит товар, который, по всей видимости, собрался прикупить. Увидит и поймет, что за службу такого народца гривенкой или даже десятком отделаться не получится, ибо его молодцы стоят куда дороже.

А своим спутникам, которые должны были сопровождать его к князю, еще загодя предложил в очередной раз помыслить, как быть, коли князь позовет к себе на службу.

Впрочем, особо думать им не приходилось, поскольку все уже было обговорено, причем давным-давно, еще когда они только-только подплывали к русским берегам.

Вот только не складывалось оно. Как ни хотелось прервать надоевшие скитания, все равно не складывалось, хоть ты тресни.

Но и цену скидывать было нельзя. Не меч продаешь, но руку с мечом, не бронь, но грудь вместе с нею, а проще говоря – самих себя. И если ты сам дешево ценишь свою кровь и жизнь, то и прочие на тебя станут глядеть точно так же.

Представлял гостей, не спеша рассаживающихся на широкой лавке, сам Эйнар.

– Борд Упрямый, сын Сигурда, – махнул он в сторону угрюмого детины, внешним видом своим резко отличавшегося от остальных спутников.

Был он смуглокожий, черноволосый и кареглазый. Плечи у детины были, пожалуй, даже пошире, нежели у самого Эйнара, а вот ростом он явно уступал вожаку.

Говорить он тоже был далеко не мастак, и все речи от его имени вела жена по имени Тура – крепкая женщина, статью и дородством ничуть не уступающая своему супругу. Она, что весьма необычно для скандинавов, также вошла в пятерку.

– Бог при ее рождении в самый последний миг передумал и решил сделать из нее женщину, – пояснил появление дамы за трапезой Эйнар. – Сделать-то сделал, а вот поменять мужскую стать у него времени не хватило.

Следующий представляемый скандинав вообще был рыжий и весь в веснушках.

Собственно, на своих боевых друзей он походил лишь одеждой – невысокий, сухой, подвижный, будто на шарнирах, а руки и вовсе как девичьи, узкие ладони, худые кисти, острые локти и угловатые плечи.

На товарищей он, пока все стояли, глядел не иначе как снизу вверх, даже на Туру, которая при всей своей богатырской могучести обладала еще и почти таким же ростом, как Эйнар.

По иронии судьбы именно рыжий носил самое звучное имя – Викинг Заноза, сын Барнима.

Зато оставшиеся двое были типичными варягами, похожие один на другого как братья-близнецы. Как выяснилось впоследствии, они и впрямь были братьями, правда, не родными, а двоюродными. Даже звали их почти одинаково, во всяком случае созвучно: одного Халвардом, сыном Матиаса, а другого Харальдом, сыном Арнвида.

После первых кубков доброго хмельного меда, традиционно выпитых во здравие присутствующих, а также за радушного хозяина, застольная беседа пошла совсем не в ту сторону.

Эйнар полагал, что князь заведет речь о том, как славно живется местной дружине, сколько гривен имеет каждый его воин, да как им легко и необременительно служится и прочее, и прочее…

Но Константин с намеками да посулами не спешил, о себе да о воях своих не рассказывал, а больше выспрашивал сам – откуда, да по какой такой надобности, да почему некоторые прихватили с собой даже жен с детишками.

А как же их не прихватить, коли оставлять их в цветущем Эстердаларне[20]20
  Эстердаларн – долина в провинции Хедмарк, Норвегия.


[Закрыть]
никакой возможности не было.

На смерть, что ли?

Ведь вырезали бы их королевские войска, не пощадили бы жен и детей жалких слиттунгов[21]21
  Слиттунги – оборванцы (норв.).


[Закрыть]
, дабы не плодилось более мятежное отродье, не смущало богохульными речами христианский народ, не призывало к восстанию против поставленного богом и законно выбранного знатью короля единой Норвегии.

А ведь как хорошо все начиналось для них.

Даже столицу – Осло – успели захватить, да не тут-то было.

До того как им подняться, именитые всё меж собой грызлись. После смерти Инге II[22]22
  Инге II – король Норвегии (1204–1217).


[Закрыть]
никак им не удавалось поделить власть да решить, чей же король главнее – то ли Гуторм, сын умершего Инге Бордсона, то ли малолетний Хакон.

А бедноте с того раны на теле да рубцы на лице, вот и весь прибыток. Как были голью, так ею и остались.

Вот тогда-то и подняли они на щите своего вождя – священника Бене[23]23
  Священник Бене (Бенедикт) – вождь восстания крестьянской бедноты, произошедшего в 1217 г. Повстанцы захватили даже столицу Норвегии Осло, но затем были разбиты войсками короля Хакона IV.


[Закрыть]
, который поклялся, что он – сын законного короля Магнуса IV, а не какой-нибудь там поп Сверре[24]24
  Сверре – бывший священник. Возглавил восстание крестьян в Норвегии в 1179 г. В 1184 г. король Магнус IV пал в морском сражении, и Сверре вступил на престол. Умер в 1202 г.


[Закрыть]
.

Почуяли те, кто уже успел награбить земель да прочего добра, что для них запахло жареным, и вмиг объединились все лендерманы[25]25
  Лендерман – служивый человек короля, земельный магнат (норв.).


[Закрыть]
вокруг внука Сверре, разом забыв прежние распри и провозгласив тринадцатилетнего мальчишку королем[26]26
  Имеется в виду Хакон IV Старый, король Норвегии (1217–1263), внук Сверре и сын короля Норвегии Хакона III (1202–1204). С его приходом к власти в Норвегии прекратились длительные смуты.


[Закрыть]
.

Тут-то и наступил для сторонников Бене смертный час. Хорошо хоть, что они успели пробиться к заветному фьорду. Но королевские войска шли след в след, и, если бы не двадцать лучших воинов, которые добровольно остались сдерживать их напор в узком – с трудом разойдутся две повозки – ущелье, сгинули бы все. А так выжили.

Кроме тех двадцати, конечно.

Вечная им слава.

Возглавил же оставшихся на смерть воинов Тургильс Мрачный, сын той самой Туры, что сидит здесь за трапезой. Характером он пошел в отца – больше двух слов подряд ни разу не сказал, все молчком да молчком, зато сердце имел храброе.

Всего на сутки задержали они войско, но этого времени как раз и хватило остальным, чтобы уплыть прочь от родной земли, которая в одночасье стала чужой и враждебной.

Впрочем, нет. Зачем хаять ни в чем не повинные скалы, фьорды, землю. Это уже люди их такими для них сделали, постарались. А за что? Правды хотели, справедливости, чтоб по чести все было, как в старину, и на тебе.

Но не станешь же рассказывать обо всем князю.

Ведь против таких же, как он, только в Норвегии живущих, мечи да секиры подняли.

Не поймет.

Именно так устало мыслил Эйнар, избранный ярлом людьми, которые в тот сумрачный вечер отплыли от родных скал, в мыслях прощаясь навек со всем, что так дорого и мило.

А очнувшись от своих дум, он с удивлением обнаружил, что, оказывается, сотоварищи его не только начали рассказывать всю невеселую историю, но уже вроде как и заканчивают, а князь не только не злится, но вроде бы даже совсем наоборот – сочувствует.



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Поделиться ссылкой на выделенное