Валерий Елманов.

Красные курганы

(страница 8 из 37)

скачать книгу бесплатно

К тому же, когда человек голоден, молитва у него получается гораздо проникновеннее и намного доходчивее. По себе знаю, в детстве, под Гамбургом, в отцовской развалюхе, я всегда голодным молился, и как видишь, вымолил… приехав к вам.

Так оно и длилось до недавнего времени, точнее, до нынешнего лета. Это было справедливо и угодно богу. Теперь же…

Считать собственные потери всегда тоскливо и неприятно. Но одно дело, когда ты после заключенного на время перемирия собираешь погибших в чистом поле. Тут можно оглянуться по сторонам и с удовлетворением отметить: вон язычник валяется, вон еще трое, а вон их и вовсе целую гору какой-то благородный рыцарь возле себя навалил.

То есть погибшие имеются, но с обеих сторон, причем у врага их еще больше. И сразу становится как-то веселее.

Совсем другое, если ты изо дня в день видишь трупы лишь своих воинов, но при этом ни одного неприятельского. Это, знаете ли, наводит на некоторые тягостные раздумья.

Нет-нет, никто не сомневается в том, что рыцарское дело правое, а все эти потери есть лишь суровое испытание вседержителя, ниспосланное творцом истинным борцам за его дело. Все равно бог с нами. И все же как-то не по себе.

А если уж ты точно знаешь (как это и произошло во время неудачной высадки на берегу), что не пострадал ни один из врагов, а ваши потери исчисляются без малого шестью десятками рыцарей, то на душе делается и вовсе тоскливо.

Если бы магистр меченосцев Волквин знал, что может по праву гордиться тем, что в этот прекрасный солнечный день лета одна тысяча двести двадцатого от рождества Христова он изобрел новый род войск – морскую пехоту, то он мог бы утешить себя хоть этим. К тому же он ведь не только его изобрел, но даже успел применить его на практике, хотя и безуспешно, согласно русской поговорке, гласящей, что первый блин всегда комом.

Но Волквин ничего этого не знал, а поэтому сразу же после неудачного десантирования он настолько опечалился, что ушел к себе в палатку и целый день предавался тяжкой скорби и прочим грустным размышлениям, чередуя их с молитвами. Едва же он оттуда вышел, как ему доложили, что помимо боевых потерь с каждым днем стало увеличиваться число смертей загадочных, и та чертовщина, которая по ночам будоражила рыцарей в чистом поле, еще сильнее проявляет себя на воде.

Рыцари, которые в первые дни дежурили близ реки и должны были перехватывать русские ладьи с провиантом, стали исчезать, но не просто так. Находились очевидцы, рассказывающие, что самолично видели, как что-то мерзкое и зеленое, облепленное с ног до головы тиной и водорослями, хватало их и волокло в реку. А буквально через день ласковая двинская волна мягким неспешным движением выбрасывала на берег дочиста обглоданные человеческие кости и черепа.

– Водяной голоден, – перешептывались боязливо ливы и лэтты, исподтишка принимая свои собственные меры, чтобы задобрить речное божество.

Конечно, можно сказать, что все это суеверия, но ведь и впрямь ни один лэтт или иной туземец не был утащен на дно.

– Немецкое мясо вкуснее, – хмуро прокомментировал такую разборчивость Волквин, но меры принял.

Побережье реки было полностью очищено от рыцарских отрядов, и набеги «водяного» прекратились.

Зато на суше…

После того как выяснилось, что камнеметы установлены слишком далеко от крепостных стен, весь день был истрачен на то, чтобы засыпать только что выкопанный ров и подтянуть их поближе к крепостным стенам, а едва стемнело, раздался громоподобный голос. Причем доносился он не со стороны замка, а с противоположной, трижды прокричав лишь одно и то же слово: «Прокляты! Прокляты! Прокляты!»

Полсотни чернолицых всадников появились вновь перед самым рассветом. И опять они носились по лагерю, устраивая кутерьму, снова пугали всех дикими визгами и воплями, а едва ускакали прочь, как чудовищный грохот потряс землю.

Тем рыцарям, которые оказались поближе к катапультам, не повезло больше всех. Неведомая титаническая сила вдруг ухватила обе машины своими невидимыми руками и резко рванула в разные стороны, разметав обломки саженей на десять.

В результате погибло больше дюжины рыцарей, почти два десятка получили раны, от коих трое к полудню скончались, а еще двоим, как сказали умудренные опытом лекари, навряд ли было суждено увидеть рассвет следующего дня. Остальные отделались полегче – они просто оглохли. Кто наполовину, то есть что-то еще слышал, хотя и с трудом, а кто и вовсе лишился слуха.

Одним словом, с каждым днем потери осаждающих все больше увеличивались, и конца им не было видно. Особенно ощутимо они наблюдались в стане туземцев. Нет-нет, скончалось у них значительно меньше людей, чем даже у рыцарей, так что убыль каких-то пяти-шести десятков никто бы и не заметил, но все равно войско почему-то редело, и спустя уже неделю от восьмитысячной армии ливов, лэттов и тех семигаллов, которых удалось окрестить, в наличии оказалась едва ли половина.

В ответ на вопросы рыцарей старейшины только разводили руками и молча пожимали плечами, бросая красноречивые взгляды на небо. Да что там туземцы, когда уже и в немецком стане все громче и громче стали раздаваться голоса о том, что замок этот находится под незримым покровительством того, о котором лучше не говорить вслух.

Особенно часто поминались черные всадники, а также сила, с которой были разбросаны обе катапульты. Правда или нет, но ходили упорные слухи и о том, что рыцарей вблизи катапульт было несколько больше и что пяти тел недосчитались именно потому, что сам нечистый или его слуги забрали их всех к себе, туда, – и люди красноречиво указывали пальцем в землю.

На любой довод скептиков у апологетов, твердо уверовавших в сверхъестественные чудеса, творящиеся вокруг них, находились десятки и сотни увесистых аргументов, многие из которых крыть было просто нечем. За основу брался состоявшийся факт, который не мог отрицать самый твердолобый скептик, и объяснялся он именно вмешательством могущественных потусторонних сил.

– Сам вспомни, где был рыцарь Виуманн? – наседали они на очередного реалиста, вынужденного отбиваться в одиночку сразу от трех или четырех человек. – Ага, не помнишь. А я тебе скажу. Сам, своими глазами видел, как он вот здесь сидел. А где он теперь? Нет его. То-то. Стало быть, куда он делся? Да чего ты гадаешь, когда это и так ясно. Да скажи ему, Гельмольд, что ты своими глазами видел. Давай, давай, не молчи.

– А что. И скажу, – вступал в разговор второй. – Я лица, правда, не видел, поскольку он спиной ко мне сидел, – начинал он солидно. – Может, и не Виуманн это был вовсе. Но из рыцарей – это точно. Он вон там был, где они стояли.

Почему-то слова «машины», «камнеметы» и прочие синонимы, применяемые к катапультам, неожиданно тоже оказались под запретом. Тех, кто их употреблял, тут же начинали обходить, избегая приближаться ближе чем на две-три сажени.

– И вот когда ахнуло, – неспешно продолжал Гельмольд, – я сам своими глазами видел, как две черные руки вытянулись из земли, ухватили его, как куренка, открутили голову и назад нырнули. Куда-куда – туда! Куда ж им еще-то. Им на небеса хода нет.

В этом случае в правоте рассказчика всех особенно убеждало то, что он честно сознавался, что лица схваченного человека не видел. Если бы он врал, то и это бы придумал, чтоб было больше веры. А так он все поведал как на духу: и про руки черные, и про то, что рыцаря не опознал.

– Да Виуманн это был, больше некому, – подписывался третий. – Он же во все постные дни мясо жрал, как нехристь.

– Точно-точно. А в страстной четверг о прошлом годе он бабу-ливку обжимал на сеновале. Я сам его голос слыхал, – добавлял четвертый. – Это вместо молитв-то. А еще крест на плаще носил. Вот господь и не стерпел такого глумления.

– Так ведь утащил-то его кто? – слабо, больше ради приличия, возражал скептик.

– Ты что, дурной? Неужто неясно кто?

– А ты говоришь – господь. Как же так?

– Я говорю: не стерпел он. Понимать надо. Взял и отвернулся от закоснелого грешника. А когда господь от человека отворачивается, это значит, что он ему больше заступой быть не желает. Ну а тот, другой, рад-радешенек.

На другом конце лагеря рыцарей ордена в эти же дни и даже чуть ли не в то же самое время возникал иной, но столь же душещипательный разговор о схожих событиях:

– А с братом Ламбертом-то слыхали, что содеялось?

– А что такое?

– Да он сразу же, как оглох, денно и нощно из шатра не выходил – все богородице молился.

– Ну и…

– Вот тебе и ну. Она же милостивая. Видит: раскаялся человек. Взяла щипцы и давай ему в ушах ковыряться, куда черт залез.

– Ты того! Не поминай нечистого на ночь.

– Да я о его посрамлении.

– А-а, ну тогда ничего, валяй.

– Так вот, долго она там ковырялась. Наконец ухватила его за хвост и давай тащить наружу.

– И что?

– А то. Богородица все-таки. Разве она не осилит рогатого. Вытащила. Только нечистый одно ухо зубами успел порвать или когтями. А может, рогами упирался. Откуда я знаю. Ведомо лишь, что кровь у Ламберта оттуда хлестала. Зато сейчас он на одно ухо уже слышит.

И тут же на помощь рассказчику приходил другой, со схожей и столь же душещипательной историей:

– А вот что получается, братья. Ламберт-то – простой рыцарь, а богородица его простила. Геривенд же – комтур, а, после того как ему тоже черти в уши забрались, он только головой тряс, вино пил да сквернословил.

– Геривенд это может. Он такой, – осуждающе кивали, соглашаясь с рассказчиком, другие рыцари.

– Так богородица пришла к нему и сказала: «Коли ты в раскаяние не впал, не будет тебе моей заступы». А если мне не верите, то спросите у брата Кренгольма, который сам это слышал, своими собственными ушами. Он к комтуру в шатер-то заглянул, а там…

– Неужто богородицу увидел?! – ахал кто-то из особо нетерпеливых и экзальтированных слушателей.

– Не-ет, брат Кренгольм, который это слышал, рыцарь честный. Так что он врать не будет. Если не видел, то не видел – лишнего не скажет. А вот слышал – точно. Он как раз у шатра Геривенда стоял. Испугался поначалу, но потом смелости набрался и вовнутрь заглянул, а там…

– Неужто богородица?! – вновь встревал нетерпеливый.

– Сказано тебе: не видел он ее! – злился рассказчик. – Но зато, братья, свечение там было воистину ангельское. И благоухание неземное.

– Наверное, от ее одежд, – глубокомысленно замечал кто-то.

– Или от нее самой. Там, в раю, любые благовония имеются, – поправлял второй.

Заткнуть рот можно было одному, другому, третьему, но не всем…

Боевой дух с каждым днем все больше покидал осаждающих, и Волквин с ужасом думал о том, что будет завтра или – что еще страшней – через два-три дня.

Опять же назревали серьезные проблемы с продовольствием. Взять в ближайших убогих селениях было совершенно нечего. Проклятые схизматики выгребли все подчистую, не забыв даже про мелкую живность – кур, гусей и уток. Отряды, посланные за пропитанием в Гольм, Левенвальде и другие замки, еще не вернулись, а людей нужно было кормить сейчас.

Речь уже не шла о том, чтобы еда была вкусной, – хотя бы сытной. Да что сытной – просто чтоб была. Ну хоть какая-нибудь. Хорошо ливам, которые могут неделями сидеть на своей жидкой мучной болтушке и жрать какие-то неведомые корешки. А что делать, если брюхо требует чего-то более существенного.

Кое-как выручала река. Отправленные на рыбалку лэтты привозили неплохие уловы, но мало радости столько суток сидеть на одной рыбе, когда даже по самым строгим христианским канонам воинам дозволено не соблюдать постных дней.

Душещипательные проповеди епископа и все те ободряющие слова, которые он в обилии изливал на свою возлюбленную братию, напоминая о святом долге, о том, что необходимо немного претерпеть, а час победы уже близок, почему-то не помогали.

Магистр распорядился было выдать каждому из рыцарей по две кварты доброго вина из тех запасов, которые он приготовил для того, чтобы отметить взятие замка. Тащить его обратно Волквин не собирался, а его уверенность в том, что откупорить бочонки в пиршественной зале Кукейноса не получится, с каждым днем все больше увеличивалась.

Однако вино тоже не сумело поднять настроение рыцарей, не говоря уж о том, чтобы вдохновить их на новые подвиги. Грязные, измученные бесцельным ожиданием неизвестно чего, но непременно страшного, крестоносцы молча вливали в себя одну кружку за другой, но хмель мало кого брал.

Каждый из них тупо ждал ночи, которая сулила кратковременное забытье, и в тоже время страшился, что она опять преподнесет нечто такое, от чего волосы на голове вновь встанут дыбом и в который уже раз возникнет непреодолимое желание бежать куда глаза глядят. И чем дальше от этого проклятого замка, тем лучше.

Может, хоть эта ночь будет спокойной? Но все надежды оказались тщетны.

– Глядите, братья! – раздался первый испуганный возглас.

Все дружно посмотрели в сторону крепостных стен, куда указывал один из рыцарей, и чуть ли не разом содрогнулись от увиденной картины.

На стене появилась человеческая фигура в белых светящихся одеждах. Как она двигалась, сказать было трудно, поскольку ноги ее скрывались одеянием, а ниже щиколоток еще и были закрыты зубцами стен.

– Братья, – произнес кто-то дрожащим голосом. – Я на этих стенах сам не раз бывал. Там даже Конраду фон Мейендорфу и то эти зубцы высотой по грудь. Это что ж такое, братья?

Все подавленно молчали. И так было ясно, что это не обычный человек, который просто не может так плавно двигаться и так возвышаться над крепостными сооружениями. К тому же неясное приглушенное свечение исходило не только от одеяния идущего, но и от головы, и даже от его рук, не говоря уж о кресте, который это привидение держало в них.

Прогулка длилась недолго, где-то минут десять-пятнадцать. И все это время крестоносцы, приблизившись почти к самому рву крепости и затаив дыхание, продолжали наблюдать за ней. Более того, в собравшейся толпе рыцарей сыскалось несколько человек, которые с уверенностью признали в бродившем князя Вячко.

– Тот самый?! – ужасались одни.

– Ну да! Это он Кукейносом владел, до того как мы его… ну… прогнали.

– Из могилы встал, – шептались в толпе. – Даже после смерти град свой пришел защитить.

– А может, это он нам знак какой дает? – гадали иные.

– А почему обязательно защитить? – обиженно бубнили третьи. – Может, он призывает нас одолеть эти стены? Может, показывает, что силы небесные за нас?

– Ну да, чтобы русич нам по доброй воле замок отдал, – хмыкали скептики.

– Отдал же его брат нашему епископу замок Гернике, – возражали оптимисты.

– Тут не только замок отдашь, но и последнюю одежду с себя снимешь, чтоб жену с детишками вернуть, – вздыхали те, кто прекрасно знал, как было на самом деле.[44]44
  Епископ Альберт в 1209 г. «нечаянно» напал на Гернике и овладел им. Князь Всеволод успел спастись, но его семья с прислугой попали в плен. Немцы, запалив город, вернулись в Ригу, сказав Всеволоду, что если он хочет забрать своих, то должен приехать к ним. Когда князь Гернике прибыл в Ригу, то ему поставили условия. Он должен отдать свое княжество навеки в дар церкви и принять его назад уже как лен, из рук епископа. Тогда ему отдадут княгиню и остальных пленников. Иначе… Всеволод согласился и поклялся открыть епископу и ордену все тайны русских и литовцев, с которыми он был дружен. Позже он нарушил эту вынужденную клятву и вскоре был окончательно изгнан из пределов своего княжества, которое тут же поделили между собой епископ и орденские братья.


[Закрыть]

Но вскоре гадать стало не о чем. Поведение русского князя, прибывшего с небес, красноречиво показало, на чьей он стороне. Вначале он троекратно осенил крестом замок, повернувшись спиной к столпившимся, а затем…

Справа и слева от Вячко в воздухе вдруг зависли два рыцарских плаща меченосцев. Ошибиться было невозможно. Ночи в тех местах хоть и не совсем белые, как севернее, но достаточно светлые, чтобы можно было разглядеть на фоне белой материи темнеющий крест и меч.

В руках князя появились два горящих факела. Он поднес их к рыцарским плащам, и одежды разом вспыхнули. Толпа хором охнула. Одновременно с этим полыхнул огонь и перед самим Вячко. Тот еще раз перекрестил замок и… медленно стал опускаться в ярко полыхающее пламя.

И такое длилось три ночи, внося окончательную сумятицу в рыцарские головы и доводя чуть ли не половину воинов до состояния панического ужаса, когда у человека остается одно-единственное желание – бежать без оглядки.

А само привидение после третьей прогулки по специально сооруженному для этих целей помосту стянуло с себя хламиду, в изобилии усыпанную светящимися гнилушками, прикрепленными к ней нитками и рыбьим клеем, с отвращением извлекло из волос еще пяток, и хмуро заявило Константину голосом князя Вячко:

– Воля твоя, княже, но больше я в этом одеянии на стене не появлюсь.

– Так больше и не надо, – обрадовал его рязанский князь. – Ты разве забыл, что мы на три раза и договаривались? Порядочное привидение больше трех раз народу являться и не должно.

– Ну, слава богу, – с облегчением вздохнул Вячко. – А то я в этой одежке себя как скоморох какой чувствовал. Еще сплясать только осталось на потеху этим поганцам.

– Зря ты так говоришь, – возразил Константин. – Со стороны это смотрится совершенно иначе. Торжественно, сурово и даже мрачно. Воевода Вячеслав сегодня днем весточку передал, что даже с двухсот саженей, – а ближе он подобраться не мог – зрелище было такое, что все, кто с ним был, то и дело крестились. Будто ты и в самом деле с небес появился, чтобы свой замок защитить. А уж когда ты невредимым в огонь вошел, так тут даже твои люди имя божье поминали.

– Прямо уж в огонь, – снова не поверил Вячко.

– Но ты же сам видел со стороны, когда мы это на стене в Городно проделывали, – удивился Константин. – Если медные листы до блеска начистить, то они почти как зеркало действуют и пламя отражают – будь здоров, если под правильным углом их разместить. Поверь, ни один из рыцарей не усомнился, что ты прямо в огонь ушел.

– Ну уж, – фыркнул польщенный Вячко и поинтересовался: – А теперь мне можно на стену?

– Снова за свое, – всплеснул руками Константин. – А наш уговор как? Я понимаю, что очень хочется, но пока надо потерпеть. Мы свое слово держим твердо. Обещали тебе, что за каждого нашего воина мы десять жизней у рыцарей отнимем, – пожалуйста.

– Даже с лихвой, – кивнул удовлетворенно Вячко, и лицо его озарилось мстительной улыбкой. – У нас всего-то пяток погиб, а у них, поди, сотни две уже в ад отправились.

– Ну вот. Тогда уж и ты держи свое слово. Не время тебе живому появляться. К тому же недолго осталось. Завтра, на худой конец послезавтра, но они переговоры обязательно затеют. Коль не удалось нас силой одолеть, непременно попытаются взять хитростью.

– Мне бы тоже хотелось епископу глянуть в зенки его лживые, – вздохнул Вячко и покосился на Константина, но тот оставался неумолим.

– Нет, нет и нет, – решительно отрезал он.

– Обманет тебя лиса эта двоедушная, ох обманет, – горестно произнес Вячко.

– Не бойся, – улыбнулся рязанский князь. – Если он что-то и пообещает мне, то я вначале дождусь, пока он это выполнит, а уж потом и свое слово сдержу.

Константин не ошибся. Епископ изъявил желание встретиться уже на следующий день.

Глава 5
Переговоры

– Деньги вперед, – заявил монтер, – утром – деньги, вечером – стулья или вечером – деньги, а на другой день утром – стулья.

– А может быть, сегодня – стулья, а завтра – деньги? – пытал Остап.

– Я же, дуся, человек измученный. Такие условия душа не принимает…

И. Ильф, Е. Петров

Уже через пару минут после начала беседы между князем Константином и отцом Альбертом ливонский епископ уверился в том, что ему ничто не угрожает.

Он с усмешкой вспомнил, как утром чуть ли не на коленях Генрих умолял его отказаться от безрассудной затеи самому сунуть голову в пасть кровожадного дракона.

– Это ловушка, – неустанно твердил он со слезами на глазах. – Ему наплевать на своих людей. К тому же он собирается оставить в закладе лишь трех человек. Да он тридцать три бы отдал, лишь бы ты сам к нему пришел. Проголодается у себя в замке – сам к нам выйдет.

– Неизвестно, когда это произойдет, а мы уже проголодались, – заметил епископ. – Так что иного выхода я не вижу. Да и напрасно ты перепугался. Вспомни-ка все наши переговоры с Владимиром Полоцким. Тот ведь тоже был весьма зол на меня и моих людей. А что вышло?

Генрих в ответ только тяжело вздохнул. На этот убийственный довод возразить было нечем. Действительно, десять лет назад при личной встрече с полоцким князем его учитель так умело повел переговоры, что Владимир, настроенный поначалу весьма решительно, не просто пошел на некоторые уступки. Он даже согласился на чрезвычайно выгодный не для себя, а для Риги торговый договор, который открывал немецким купцам водный путь по Двине, причем не только в Полоцк, но и в Смоленск. Помимо того они получили и немало пошлинных льгот.

Полоцкий князь добился лишь обещания епископа ежегодно вносить установленную плату за всех бывших данников. Таким образом получалось, что князь и впредь отстраняется от сношений с коренным населением.

Более того, отец Альберт, не иначе как с божьей помощью, сумел так обольстить Владимира, что русич даже послал ему ратную помощь для войны с эстами.

А взять второе их свидание, которое состоялось два года спустя в Гернике, когда полоцкий князь рвал и метал, требуя от епископа обещанных ратей против литовцев и дани с ливов.

Конечно, тогда отцу Альберту во многом помогли два посредника: Иоанн, пробст рижского собора Святой Марии, и бывший псковский князь Владимир, к тому времени давно живший в Риге у своего зятя Дитриха, который доводится ливонскому епископу родным братом. С этим никто и не спорит – и впрямь помогли. Но все-таки основную роль в успешном завершении переговоров сыграл именно отец Альберт, закончив их на триумфальной ноте – добился права свободного плавания по Двине и вынудил полоцкого князя добровольно отказаться от взимания дани с ливов.

– Убежден, что господь, пребывающий в душе моей, и ныне возможет одолеть все козни схизматиков, – уверенно заявил епископ Генриху.

– А если… князь Вячко сам явится? – затаив дыхание, спросил тот.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

Поделиться ссылкой на выделенное