Андрей Валентинов.

Капитан Филибер

(страница 6 из 34)

скачать книгу бесплатно

   Точка! Тире! Точка! Тире! Тире!
   …По вагонам, где дрыхнут усталые от грабежей дезертиры – насквозь, чтобы дерево в щепки. По станции, где спрятался штаб унтера Полупанова. Кирпичных стен не пробить, но самых смелых, кто проснулся и попытался выбежать, сметет начисто.
   А ты, Полупанов, жди. Уже скоро.
   Точка, тире, точка, тире, тире, тире. Слева и справа. Мы – посередине. Пора? Пора!
   – Песню-ю-ю!.. Запе-е-е…
   Кажется, сорвал голос – загодя, не спев и строки. Ничего, остальные помогут. Давай, Филибер, давай, приятель! Пой, забавляйся, здесь, в Алжире, в моей маленькой Вселенной, словно в снах, словно в виртуальной реальности…

      – Пой, забавляйся, приятель Филибер,
     Здесь, в Алжире, словно в снах,
     Темные люди, похожи на химер,
     В ярких фесках и чалмах.
     В душном трактире невольно загрустишь
     Над письмом любимой той.
     Сердце забьется, и вспомнишь ты Париж
     И напев страны родной…

   «Красная площадь», старый боевик – про таких же точно дезертиров, как те, что умирают сейчас под перекрестными «тире». Киношным повезло больше, перековались в бойцов Рабоче-Крестьянской, успели. Там и пели забытую песню. Не всю, только один куплет. И то странно, что разрешили. Автор в лагерях сгинул, и слова какие-то непролетарские…

     – В путь, в путь, кончен день забав,
     В поход пора.
     Целься в грудь, маленький зуав,
     Кричи «ура»!
     Много дней, веря в чудеса,
     Сюзанна ждет.
     У ней синие глаза
     И алый рот.

   И снова услышали, и снова отозвались. Не мы – весь поселок. Слева, справа, сзади – «Ура!». Громовое, страшное, до самого неба, чтобы оттуда – эхом. Послушать – не батальон Лихачевку берет, полк. Усатый дед Шульга предложил гонцов по всем дворам разослать, чтобы вышли на улицу, чтобы «Ура!» во всю глотку, чтобы до костей пробрало несостоявшихся бойцов РККА.
   И опять эхо. Знакомое такое.

     – В плясках звенящих запястьями гетер,
     В зное смуглой красоты
     Ты позабудешь, приятель Филибер,
     Все, что раньше помнил ты.
     За поцелуи заплатишь ты вином,
     И, от страсти побледнев,
     Ты не услышишь, как где-то за окном
     Прозвучит родной напев…

   Это – справа, за Вавилонской башней водокачки.
Командир Максим Жук ведет своих земляков. Обещал, что еще полсотни соберет, с оружием, со всей выкладкой. Запасливый они народ, шахтеры!

     – В путь, в путь, кончен день забав,
     В поход пора.
     Целься в грудь, маленький зуав,
     Кричи «ура»!..

   «Маузер» модели 1910 года давно в руке, но стрелять еще не по кому. Темнота исчезла, однако неверные вспышки выстрелов не дают разглядеть цели. Нет их, целей! Большинство в вагонах, наверняка лежат пластом, дергаясь под падающей со всех сторон древесной трухой. Те, что на станции, за каменными стенами, пытаются огрызаться, но нас им пока не видно, лупить же по стальной «таньке» себе дороже. На улицу не выскочишь, с водокачки здание как на ладони.
   И куда выскакивать? «Ура!» со всех сторон, не жалеют глоток товарищи шахтеры. Собаки тоже стараются, насиделись, бедные, взаперти. Одна у Полупанова надежда – сунемся мы дуриком к станционному входу, к запертой двери, там нас и встретить можно будет. Поди, и пулеметы унтер припас, и гранаты. И телеграф цел, наверняка уже вовсю стучит, подмогу кличет.
   Пора ставить точку. Сейчас, еще до рассвета, пока не опомнились, не дождались помощи от Антонова… Впереди перрон, выбитое осколками асфальтовое покрытие, но мы не спешим, нельзя, сначала нужна точка, точка, точка!..
   Я поглядел в сторону черного силуэта бронеплощадки, вновь помянул Хивинского…
   …И небо рухнуло.

      – Смуглая кожа, гортанный звук речей
     Промелькнуть во сне спешат.
     Ласки Фатимы, и блеск ее очей,
     И внезапный взмах ножа…

   Упасть не упал, просто сел на холодную землю. Песня теперь звучала еле слышно, шепотом, пробиваясь через звонкие удары пульса. А где-то сбоку уже гремело, шипело, взрывалось, пахло горелым металлом.
   Точка!.. «И покроется небо квадратами, ромбами, и наполнится небо снарядами, бомбами…»
   Морское капонирное 57-миллиметровое орудие Норденфельда выстрелило снова, и я помотал головой, вытряхивая из ушей тугие пробки. Справились-таки с пушкой, разобрались!
   …И меня глушанули заодно!

      – В темном подвале рассвет уныл и сер,
     Все забыто – боль и гнев.
     Больше не слышит приятель Филибер,
     Как звучит родной напев…

   Не без труда заставил себя встать, покачнулся, поглядел налево, где только что оплевывался огнем полупановский штаб. Еще один выстрел, желтое пламя разрыва вырвалось через ошметья крыши… Достаточно, поручик, спеклись «дизиртирчеги»!
   Из горящего здания шагнул на крыльцо живой человек – в распоясанной гимнастерке и кальсонах. Босой. Поднял руки, что-то закричал… Поздно! Вавилонская башня плюнула свинцом, сдувая человека с земной тверди.
   «Хватит, – прошептал я, понимая, что меня никто не услышит, никто не послушает. – Хватит, хватит, хватит!..»



   Сегодня хотел разобрать библиотеку. Все уже договорено, наша Центральная Научная согласна хранить книги отдельным фондом, даже присвоить ему соответствующее имя. Суета сует! Просто не хотелось, чтобы книги попали неизвестно в чьи руки – и хорошо, если в руки. История, социология и философия – не женский роман и не детектив, тут уже макулатурой пахнет. В лучшем случае – несколько картонных ящиков на книжном базаре, в которых роются чьи-то не слишком мытые пальцы. Пятна на обложках, надорванные страницы… «За пять гривен отдадите?»
   Нет!
   Подошел к первому шкафу, открыл дверцу, вынул два первых ряда – и понял, что не смогу. Пока книги со мной, иллюзия нормальной жизни сохраняется. Смотреть на пустые полки, бояться даже подойти к разоренным шкафам… В общем, не хватило характера. Подождут в Центральной Научной, не так долго осталось.
   Между прочим, за вторым рядом нашел нечто совершенно раритетное – собственную курсовую. 1977 год, второй курс. Сейчас уже забылось, но в свое время из-за нее чуть было не вылетел из университета. Сам, конечно, виноват. Тему дали совершенно отфонарную: борьба с контрреволюцией на востоке страны. Красная армия всех сильней, взвейся-развейся, и на Тихом океане… Зато с научным руководителем повезло. По его совету я оставил «взвейся-развейся» во введении, саму же работу посвятил атаману Александру Петровичу Кайгородову.
   Естественно, даже второкурсник в 1977 году понимал, что о подъесауле Кайгородове, резавшем большевиков на моем родном Алтае, курсовые не пишутся. Зато можно было вволю исследовать «героическую борьбу» частей Особого назначения Сибирского округа с «белыми бандитами». Среди прочего приходилось писать и о «бандитах» – против всякого моего комсомольского желания, само собой.
   Найденную курсовую я даже не стал брать в руки, но (хитрая штука – память!) вижу сейчас каждую страницу, даже примечания. В тот далекий год более всего меня поразила строчка в наградном листе: «автоматчик второго эскадрона Рагулин Захар Иванович». Так и представилось: зима 1921-го, алтайская глушь – и чубатый парень с «ППШ» наперевес. Само собой, Рагулин Захар Иванович был обычным пулеметчиком, прославившимся тем, что лично отрубил голову белому бандиту Кайгородову. Одни говорили, уже мертвому, другие – совсем наоборот.
   Отрубленная голова атамана и стала причиной моих неприятностей. Даже ссылка на архивное «дело» не помогла. Как изящно выразился один доцент на защите: «Курсовая написана про вендетту двух банд, одинаково омерзительных». И до сей поры я с ним совершенно согласен.
   Перезащититься все-таки разрешили, само собой, без отрубленной головы в тексте. Я махнул рукой и согласился, тем более решался вопрос о переезде из Барнаула в далекий и почти незнакомый Харьков. В тамошнем университете совсем не жаждали видеть новичка с «хвостом». Героизм и «взвейся-развейся» оставил, «белых бандитов» выбросил. Усатый Кайгородов с чудом переснятой фотографии смотрел хмуро. Я не реагировал: не та личность, дабы из-за нее жизнь портить. Вендетта двух банд…
   Курсовая осталась, где и была. Книги вернул на место.
   Странно или нет, но личная «незавершенка» не вызывает и тени подобных эмоций. Две незаконченные монографии, «скелеты» нескольких статей, неотправленные на конференцию в Варшаве тезисы… Даже удивился – как же так? Всю жизнь считал себя ученым, гордился этим, нос к потолку драл. То и дело приходит на ум пренеприятнейшая мысль: я уже все сделал. Не в жизни, не «вообще», а на той узкой ниве, которую честно обрабатывал последние тридцать лет.
   Поправка: мысль вовсе не так и плоха (в обычных условиях). Приходилось слыхать, что многие, завершив свою «ниву», переходили к следующей – и тоже преуспевали. Если впереди еще лет тридцать или хотя бы двадцать пять…
   Насколько я понял, именно к таким выводам пришел Первый. Вначале записи полны азарта, Q-реальность для него – прежде всего объект Познания. Побывать, пожить, увидеть, набраться впечатлений… Он – не историк, но явно хотел им стать, пусть даже и в Q-измерении. Но ближе к финалу азарт исчезает. Первый начинает вспоминать, что именно не сделано, не закончено, не доведено до ума. Чем это завершится, кажется, догадываюсь. Q-реальность возможна только в трех вариантах. Первому проще выбрать самый простой.

   Читая Журнал № 1, наткнулся на интересную мысль. Первый, будучи знатоком литературы, предположил, что Джек Саргати, работая над Q-чипом, вдохновлялся вполне конкретным фантастическим произведением. На такое не стоило бы и внимания обращать, но, вспомнив всем известную экстравагантность мистера Саргати, я решил вникнуть. Выходные данные Первый сообщил, а трудяга-Интернет в минуту выдал искомое.
   Итак, Альфред Бестер (первый раз слышу!), рассказ «Феномен исчезновения».
   На первый взгляд ничего особенного, типичная «старая» фантастика. Америка ведет очередную мировую войну, некий Генерал браво этой войной руководит. Но – вот незадача! – в некоем госпитале происходят странные вещи. Точнее, в одной из его палат – палате-Т.

   «– Я не знаю, как объяснить вам это. Я… Мы запираем их, потому что тут какая-то тайна. Они… Ну, в общем, они исчезают.
   – Чего-чего?..
   – Исчезают, сэр. Пропадают. Прямо на глазах.
   – Что за бред!
   – Но это так, сэр. Смотришь, сидят на койках или стоят поблизости. Проходит какая-то минута – и их уже нет. Иногда в палате-Т их две дюжины. Иногда – ни одного. То исчезают, то появляются – ни с того ни с сего. Поэтому-то мы и держим палату под замком, генерал. За всю историю военной медицины такого еще не бывало. Мы не знаем, как быть.
   – А ну, подать мне троих таких пациентов!»

   Между тем с самими пациентами творится невесть что. К примеру:

   «Джордж Хэнмер сделал драматическую паузу и скользнул взглядом по скамьям оппозиции, по спикеру, по серебряному молотку на бархатной подушке перед спикером. Весь парламент, загипнотизированный страстной речью Хэнмера, затаив дыхание ожидал его дальнейших слов.
   – Мне больше нечего добавить, – произнес наконец Хэнмер. Голос его дрогнул. Лицо было бледным и суровым. – Я буду сражаться за этот билль в городах, в полях и деревнях. Я буду сражаться за этот билль до смерти, а если бог допустит, то и после смерти. Вызов это или мольба, пусть решает совесть благородных джентльменов, но в одном я решителен и непреклонен: Суэцкий канал должен принадлежать Англии…
   Почему-то вдруг он почувствовал тягу вернуться, взглянуть на все в последний раз. Возможно, потому, что ему не хотелось окончательно порывать с прошлым. Он снял сюртук, нанковый жилет, крапчатые брюки, лоснящиеся ботфорты и шелковое белье. Затем надел серую рубашку, серые брюки и исчез.
   Объявился он в палате-Т Сент-Олбанского госпиталя, где тут же получил свои полтора кубика тиоморфата натрия.
   – Вот и третий, – сказал кто-то».

   Для совсем не понимающих автор терпеливо разжевывает: странные пациенты уходят не в Прошлое и не в «параллельную реальность», а в ими же придуманные миры. Там полно исторических несообразностей, но обитатели палаты-Т желают существовать именно в таких «неправильных» Вселенных. Впрочем, у кого-нибудь из этой компании (бывшего историка, допустим), его собственный мир мог быть и вполне хрестоматийным. В любом случае хитрюги из палаты-Т изобрели-таки «фанерный ероплан».
   Авторское резюме (устами одного из героев) таково:

   «Они отправляются в придуманное ими время… Эту концепцию почти невозможно осознать. Эти люди открыли, как превращать мечту в реальность. Они знают, как проникнуть в мир воплотившейся мечты. Они могут жить там. Господи, вот она, ваша Американская Мечта! Это чудо, бессмертие, почти божественный акт творения… Этим непременно нужно овладеть. Это необходимо изучить. Об этом надо сказать всему миру».

   В довершение всего пациенты палаты-Т числятся в госпитале по «разряду Q».
   Если Первый и не угадал, совпадение все равно впечатляет. При Q-исследованиях мы не исчезаем телесно из этого мира, и «мир воплотившейся мечты» – пока еще дело будущего, но… Но Джек Саргати, кажется, и в самом деле читал неведомого мне фантаста Бестера.



   В отличие от «хакеров сновидений» последователи Джимми-Джона (Джеймса Гранта) подошли к освоению Гипносферы совершенно с иных позиций. В теоретическом плане они сразу же отвергли возможность «цивилизовать» сферу обычного сна. Для них естественный сон – неуправляемое буйство подсознания, «океан Оно». Свою задачу они видели в постройке своеобразных «платформ» над этим океаном, то есть создание искусственной Сферы сновидений. Если Сергей Изриги пытался использовать индивидуальную методику самостоятельной деятельности во сне, основанную в значительной мере на приемах из арсенала Кастанеды (что сейчас признается серьезной ошибкой), то Джимми-Джон разработал простые, но эффективные методы «программирования сна» с использованием прямого воздействия на зрение.
   Следует отметить, что Джимми-Джон (Джеймс Грант) имел возможность опереться на опыт работы своего института, много лет занимавшегося вопросами контроля над сознанием человека в рамках одной из программ Совета США по глобальной стратегии (U.S. Global Strategy Council – USGSC). Это в свою очередь делало его замысел очень уязвимым, поскольку коллеги и руководство смогли осуществить эффективную слежку за ним самим и его исследованиями.
   Первоначально Джимми-Джон и его коллеги занимались созданием «файлов сна» – визуальных изображений, провоцирующих «сон по заказу». Безопасность и высокая эффективность методики (а также распространение файлов практически бесплатно через Сеть) сразу же сделали ее весьма популярной. Руководство института, где работал Грант, не препятствовало этому, поскольку считало такую кампанию полезной перед появлением на рынке так называемых «машин сновидений», первая из которых поступила в продажу в 2004 году (образец «Dream Workshop», фирма «Takara»).
   Следующим шагом Джимми-Джона (не согласованным с коллегами и начальством) стало создание и распространение «файлов связи», позволяющих двум и более участникам общаться в сфере искусственного сна. Велась также работа по созданию «индивидуальных» файлов для отдельных заказчиков. Гипносфера становилась крупным коммерческим проектом. Для самого Джимми-Джона, однако, все это было приступом к основной части работы: созданию «вечной» реальности в Гипносфере, которая позволяла бы находиться в ней без ограничения срока, в том числе и после смерти на «нашей» Земле. По непроверенным данным, некоторые эксперименты оказались успешными.
   Тяжелая болезнь Джимми-Джона остановила работы. Руководство института с подачи USGSC полностью засекретило их результаты. В настоящее время небольшая группа исследователей Гипносферы продолжает освоение уже созданных «платформ», но в целом проект можно считать закрытым.
   По некоторым данным, «болезнь» Джеймса Гранта была результатом несчастного случая во время одного из экспериментов по созданию «вечной» реальности. Слухи о его самоубийстве не подтверждаются.



   Ему хорошо думалось. Спокойно. Мир никуда не делся, он был рядом, столь же совершенный-несовершенный, но между ним и его личной реальностью словно легло стекло – абсолютно прозрачное и абсолютно прочное, не пробиваемое даже для пуль «картофелекопателя»-«кольта». Можно было удивиться – он не удивлялся. «Защитка», его невидимая броня, спасала не только от случайных осколков, но и от ненужных эмоций. По крайней мере на «стадии шлема», когда психика все еще пыталась приспособиться – и защититься от всего ненужного и опасного. Страшный сон о расстрелянных в упор и сгоревших заживо был отдельно, он – тоже отдельно, за уютным и таким надежным стеклом. «Он сладко спал, он спал невозмутимо под тишиной Эдемской синевы…» И пусть вместо синевы над миром вставал серый бессолнечный день, точно такой же, как уже ушедший в Вечность, это ничуть не огорчало. Сон позволяет выбирать, канализировать эмоции, оставляя лишь нужные и приятные. «Во сне он видел печи Освенцима и трупами наполненные рвы…» Но это был лишь сон, искусственная реальность, набросанная карандашом на холсте. «Осенние ливни и грозы майские, холодные луны и солнце палящее – я знаю, что все это – ненастоящее…» А если так, то не стоит и волноваться. Можно радоваться новому дню, ночной победе – и тому, что уцелели маленькие кадетики, а в отряде никто не погиб и не ранен. Можно даже сочувствовать – но не рвать сердце.
   Ему было искренне жаль красного командира Максима Жука, плакавшего над телом убитого брата, он пожимал руки вдовам, уже успевшим надеть черные платки, нашлась даже минута, чтобы пожалеть врагов. Ежели отбросить пустые заклинания о «классовой борьбе», он разгромил обычный дембельский поезд, набитый озверевшими от трехлетней войны парнями. Если он их не пожалеет, хотя бы украдкой, больше жалеть их будет некому – ни мертвых, ни пока еще живых… «И я сочувствую слегка погибшим – но издалека». Сердце не болело, да и некогда ему было болеть. Поражение – сирота, у победы куча отцов. С каждым следовало поговорить, поздравить, помочь разобраться. Стекло не мешало, напротив, позволяло видеть главное – четко и ясно. Он был спокоен. Я…
   Я был спокоен.
 //-- * * * --// 
   – Хрен им моржовый, а не бронеплощадка, – нахмурился штабс-капитан Згривец. – Заметили, Кайгородов, как посматривают господа про-ле-та-рии? Не отдам-с! И пушки не отдам. Хоть и без снарядов, а все одно – опасно. Завтра им огнеприпасов подбросят, и по нам же лупанут. Хрен-с!
   Хотелось спросить фольклориста, что он собирается делать со всем этим добром, но я понял: вопрос излишен. Штабс-капитан Згривец всерьез собрался воевать. То ли понравилось, то ли все никак не мог остановиться.
   – Винтовок много? – без всякой нужды поинтересовался я, в который раз глядя на разбитые вагоны. Маневровый паровоз, деловито сопя, уже подбирался к крайнему. Станционные рабочие взялись за дело даже без напоминания. Жизнь продолжалась.
   – Изрядно, – кивнул Згривец, тоже поглядев на следы побоища. – И все наши. Ну, пусть не все, но половина – нам-с. Разбойников, считай, с четыре сотни было. Треть разбежалась, полсотни ухлопали, остальные в сараях скучают. Вот их товарищам шахтерам и отдадим, пускай к потолку подвешивают и пятки прижигают-с. А уж винтовочки…
   Гора оружия лежала прямо на перроне. Только пулеметы оттащили подальше и револьверы разобрали на сувениры. Пушки, обычные трехдюймовки, стояли на платформах в голове разгромленного поезда. Пользы от них было мало – и не только из-за отсутствия снарядов. Слишком мал наш отряд, да и не разбежится ли он уже к вечеру?
   – Бронеплощадку отдавать жалко, – рассудил я. – Она – наш «фанерный ероплан». Сядем – и улетим отсюда подальше к какой-то матери. С салютом наций, если понадобится.
   Фольклорист хмыкнул – сравнение явно пришлось по душе.
   Телеграф работал – уцелел вместе с перепуганным до икоты, но живым телеграфистом. Аппарат стучал с самого утра, выплевая бесконечную белую ленту с точками и тире. С севера, со станции Должанской, посылал запросы штаб Антонова, успевший получить «SOS» от полупановцев и теперь терявшийся в догадках. На юге, на станции со странным названием Несветай, объявился со своим отрядом страшный Чернецов, которому тоже было интересно, что происходит в Лихачевке. И тем и другим я велел отстучать пламенный привет с обещанием подробного доклада в ближайшее же время. Но пока это время не наступило, я и сам еще толком не разобрался. Да и стоило ли выяснять все до мелочей? Бронеплощадка-«ероплан» уже прицеплена к новенькому паровозу вместе с относительно целым вагоном второго класса. Места хватит для всех…
   …Для всех, кто в погонах. Шахтерам ехать некуда, да они и не собираются. Разобрали трофейные винтовки, наскоро выбрали новых командиров. В отряде теперь больше сотни, а добровольцы все прибывали. «Партячейка» Петр Мосиевич осваивал опустевшее кресло председателя местного Совета, готовились торжественные революционные похороны «жертв бандитского террора», местный художник-энтузиаст даже набросила эскиз будущего монумента.
   Рисунок (футуристический квадратный рабочий с развернутым знаменем на постаменте-глыбе) был мне предъявлен вместе с вежливым вопросом. Нет, нам не предлагали убираться к помянутой матери из Лихачевки, но «разъяснить» ситуацию определенно требовалось.
 //-- * * * --// 
   – Медаль за мной, – пообещал я, протягивая руку Хивинскому. – В следующий раз, когда захватим монетный двор, не забудьте напомнить.
   Пальцы болели – только что довелось обменяться рукопожатиями со всей диверсионной группой. Шахтеры отвечали искренно, от души. Эти пока не думали о «разъяснении» нелепейшего по нынешним временам золотопогонно-пролетарского союза. Они просто радовались. Еще бы! Бронеплощадка, три пулемета, пушка! Ни раненых, ни убитых, обошлись лишь царапинами и шумом в ушах. Не одного меня оглушило изделие Норденфельда!


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Поделиться ссылкой на выделенное