Андрей Валентинов.

Капитан Филибер

(страница 2 из 34)

скачать книгу бесплатно

   Мир – маленький и совершенный – был снова со мной. Я подошел к двери, поглядел вниз, на неторопливо уходящий вдаль склон, бросил взгляд на далекий террикон. Станция – и поселок. Донбасс… Нет, не Донбасс – Каменноугольный бассейн, пора привыкать.
   Винтовка показалась неожиданно тяжелой, почти неподъемной. Тоже с непривычки – мой «АКМ», номер ВК 0559, с которым пришлось патрулировать Мертвый город, был вдвое легче.
   Забрать вещи. Да! И предупредить тех, кто в купе.
 //-- * * * --// 
   На гребне холма поезд уже не шел, еле-еле полз. Прыгать не пришлось. Просто шагнул вниз с подножки – из поезда-фантома прямо в холодную стылую реальность настоящего Мира. Земля ударила в подошвы… Порядок! Лишь фуражка подвела, съехала на ухо. Винтовка и оба мешка упали чуть дальше, их следовало поскорее подобрать…
   – …Етить твою триста раз подряд бога душу в матрену мать, етить твою в бабушку-лебедь, костить твою богородицу через вертушку по девятой усиленной, еж вашу кашу под коленку в корень через коромысло, твоей мамы лысый череп в могилу под мышку…
   Фуражка, только что водворенная на место, чуть не улетела к самому террикону. Однако! Не один я, выходит, предпочел прогуляться пешком, кто-то очень голосистый решил составить мне компанию. Фольклорист, не иначе.
   – …Расклепать мою перететушку в ребро через семь гробов…
   С земли поднимался некто высокий, в старой солдатской шинели. Шапка, тоже солдатская, но без кокарды, откатилась далеко в сторону. Знаток фольклора выпрямился, поморщился брезгливо, провел рукой по шинельному сукну, затем пальцы коснулись широких «пушкинских» бакенбард.
   – Какая, однако, мерзость! Прошу прощения…
   Это уже мне. Заметил! Широкая ладонь, оторвавшись от лица, привычно метнулась к несуществующему козырьку, задержалась в полете.
   – Фу ты! Совсем ремиз. Позвольте, однако, отрекомендоваться: штабс-капитан Згривец!
   Ответить я не успел. Еще один голос прозвучал слева – громкий, молодой, с еле заметным гортанным акцентом.
   – Поручик Михаил Хивинский. Мы здесь не одни, господа!..
   Я обернулся. А нас уже, оказывается, трое! Третий – под стать голосу, и двадцати пяти, поди, нет. Тоже в шинели, но определенно офицерской, по плечам – лямки от «сидора». На горбоносом лице – белозубая улыбка. Загорелый, с небольшими щегольскими усиками… Его я запомнил, в вагоне сидели рядом, на одной полке, даже успели о чем-то потолковать.
   Беспогонный, как и мы все.
   Штабс-капитан и поручик… В переполненном купе нас было с дюжину, меня послушали двое. Двое? Но мы же не одни?
   Хотел оглянуться, но вспомнил, что не представился. С именем и отчеством давно уже определился, а вот фамилия…
   Ладно, берем трофейную!
   – Капитан Кайгородов, господа.
Николай Федорович. Предупреждаю сразу: в запасе, не служил, не воевал, не участвовал.
   …Все верно, даже насчет капитана. Университетский старлей запаса, звездочка за Мертвый город, потом еще – от независимой Украины. Если все сложить, перевести на здешние деньги…
   Рука под кожаный козырек. Надеюсь, товарищ Троцкий простит за плагиат.
   Теперь можно обернуться.
 //-- * * * --// 
   Винтовка и оба «сидора», мой и трофейный, лежали в нескольких шагах, но я не спешил – ни за вещами, ни за оружием.
   Считал.
   – …Двенадцать… четырнадцать… шестнадцать…
   – Восемнадцать, – эхом отозвался поручик Хивинский, явно занятый тем же.
   Я кивнул – именно восемнадцать. Молоденькие, в длинных, не по росту, шинелях, в штатских пальто, в каких-то невообразимых… душегрейках? Кацавейках?
   Стрижки короткие. Одна винтовка на всех. Кажется, война отменяется.
   Некоторых я уже видел, когда проходил по вагону, кто-то даже из нашего купе. Еще тогда подумалось, что все они – одна компания, только виду не подают. Сидели тихо, словом не обмолвились. Молчали – даже когда господа дембеля шутки строить изволили.
   И тоже без погон. Нет, у одного, самого рослого, в наличии, хоть и криво сидят. Наверняка только что приколол – английскими булавками. Эх, господа юнкера, кем вы были вчера! Стоп, какие еще юнкера? Двое как бы не из прогимназии…
   – Господин штабс-капитан, – вздохнул я, поворачиваясь к фольклористу Згривцу. – Постройте личный состав. Только без… Без этого.
   – Без чего? – крайне удивился тот. Даже моргнул, очень натурально.
   Уточнить?
   – Без этого, штабс-капитан. Без всякой там, разъядись оно тризлозыбучим просвистом, триездолядской свистопроушины, опупевающей от собственного лядского невъядения, разссвистеть ее рассучим прогибом, горбатогадскую ездопроядину. Ясно?
   Задумался, пошевелил губами, вероятно, считая коленца. Наконец, кивнул.
   – Так точно, капитан, полная ясность. Без этого.
   Повернул голову набок, почесал бакенбарду.
   – А вы, господин Кайгородов, тонняга!
   Вопрос о «тонняге» можно было пока отложить. Я пошел за винтовкой.
 //-- * * * --// 
   – …Юнкер Тихомиров. Юнкер Плохинький. Юнкер Костенко. Юнкер Дрейман. Юнкер Васильев…
   Я шел вдоль строя, глядя на молодые лица, большинству из которых еще не требовалась бритва. В голову лезла всякая дурь: 30 апреля 1945 года Адольф Алоизович обходит ряды гитлерюгенда. Не хватает лишь фаустпатронов… Двое на левом фланге, самые маленькие, оказались не из прогимназии, но я почти угадал. Кадеты из Сум, сорвались с места по призыву генерала Алексеева – Россию спасать. Белая гвардия, черный барон… Барон-то наш, Петр Николаевич, в бой пока не спешит, в Крыму сил для борьбы набирается – за спинами этих пацанов… Остальные хоть немного постарше. Очень немного.
   – …Юнкер Чунихин. Юнкер Петропольский. Юнкер Рудкин…
   Запоминать я даже не пытался. Может, мы сегодня же разбежимся кто куда, броуновским хаосом в бесконечном пространстве Мира, чтобы никогда больше не встретиться. Юнкера пробираются домой – училища разгромлены, на несостоявшихся «благородий» охотятся чуть ли не собаками. Те, что попадут в Ростов или Новочеркасск, имеют все шансы последовать примеру малолеток из Сумского кадетского – и угодить прямиком в герои-первопоходники. Вот уж не завидую!
   – …Юнкер Приц…
   Я невольно остановился. Не фамилия задержала – мало ли в мире фамилий? – а то, как была названа. Растерянно, чуть ли не жалобно, но одновременно с неким вызовом. Юнкер Приц… Почти Принц.
   Юнкер Принц оказался с меня ростом, но не высокий, просто длинный. Худой, узкоплечий, тонкошеий… Само собой, без погон, но не в шинели, в штатском пальто не по росту. Взгляд какой-то странный…
   – Приц… – повторил он уже не так уверенно, решив, очевидно, что я не расслышал.
   – Фон Приц, – не без злорадства поправил кто-то слева.
   – Фон Приц – Минус Три, – донеслось справа.
   Ребята были из одного училища – Чугуевского. Кажется, Принц пользовался там немалой популярностью. «Фону» я ничуть не удивился, присмотревшись же, сообразил и насчет «Минус Три». То-то его взгляд показался странным.
   – Очки наденьте, юнкер. Нечего форсить.
   Хотелось добавить, что беда невелика, у меня самого… Спохватился. Здесь, в маленьком совершенном Мире, я прекрасно обходился без привычных «стеклышек».
   Очки были извлечены из кармана – большие, с выпуклыми линзами. Принц пристроил их на большом породистом носу, вскинул голову:
   – Сергей Иванович фон Приц, вице-чемпион училища по стрельбе!
   Так вам всем!
   Я одобрительно кивнул. Вице-чемпион был хорош.
   На правом фланге стояли самые высокие – и самые взрослые. Двоих я отметил сразу – крепкие, плечистые, на левой щеке самого рослого – розовая полоска свежего шрама. Я остановился, взглянул выжидательно.
   – Киевское великого князя Константина Константиновича военное училище, – негромко, с достоинством проговорил парень со шрамом. – Юнкера Иловайский и Мусин-Пушкин. Докладывал младший портупей-юнкер Иловайский.
   – Константиновское имени генерала Деникина, – не удержался я.
   Иловайский недоуменно моргнул, но сообразил быстро:
   – Так точно! Закончил в 1892-м, одним из первых по выпуску. Но, господин капитан, кроме генерала Деникина наше училище…
   – Отста-авить, – хмыкнул я. – Честь мундира защитите на поле брани. Потом… Отметились где?
   – На щеке? – Портупей поднес руку к лицу, дернул губами. – В ноябре. Воевали с украинцами. Дали мы им, предателям-мазепинцам!
   Чем кончилось это «дали», уточнять, однако, не стал. Я не настаивал.
   Оставалось подвести итог. Я отступил на шаг, посмотрел на неровный редкий строй, скользнул взглядом по маленьким, замершим в испуге кадетикам на левом фланге. Затем повернулся к невозмутимому фольклористу Згривцу, который, воспользовавшись моментом, накручивал на палец левую бакенбарду.
   – Что скажете, штабс-капитан?
   – Три часа строевой, – кисло отозвался тот, даже не полюбовавшись нашим пополнением. – И по два наряда на кухне. Каждому-с.
   – Хивинский?
   Поручик тоже нашел себе дело – щелкал по сапогу подобранным где-то прутиком. Щелк-щелк-щелк!..
   – Полный киндергартен, господин капитан!
   Щелк!
   Я поглядел на строй, понимая, что ребята ждут от меня каких-то слов – хотя бы объяснения, для чего их построили. Последнее не представлялось сложным. Сейчас я сообщу им, что Мир, к сожалению, не полностью идеален, посему лучше дождаться темноты – и организованно обойти станцию, осуществив стратегический маневр «огородами к Котовскому».
   Набрал в легкие холодного стылого воздуха…
   Щелк! Щелк!.. Щелк!
   – В укрытие! В укрытие, разъядись все тризлозыбучим!..
   Штабс-капитан Згривец сообразил первым. Прутик поручика на этот раз был не виноват. В моем совершенном Мире кто-то решил пострелять.
   Щелк! Щелк! Щелк! Ба-бах!
   – В укрытие!

     И покроется небо квадратами, ромбами,
     И наполнится небо снарядами, бомбами…

 //-- * * * --// 
   – Думаете, на станции?
   – Так точно. Из «мосинок» и из чего-то крупного. Не «трехдюймовка», пострашнее.
   Лежать на животе оказалось не слишком удобно. Подмерзшая, твердая, словно камень, земля давила сквозь тонкую кожу фатовского пальто, впечатываясь в ребра. Я уже успел пожалеть, что не обзавелся обычной шинелью.
   – Ага, снова! А вы знаете, господа, это – морское орудие. Не иначе, 57-мм пушка Норденфельда. Капонирная. Презабавно-с!
   – В смысле? Линкор в степях Малороссии?
   Згривец слева, поручик Хивинский – справа. Комментируют. Я молчу – по капонирным орудиям не спец, по всем прочим тоже.
   – Вот, опять! Не линкор. Думаю, что-то на платформе. С колесами.
   «Опять» – это «Ба-бах!». На винтовочные выстрелы мы уже не обращали внимание. К сожалению, разглядеть ничего не удавалось. Станция и поселок выше по склону, из нашего импровизированного укрытия видны были лишь несколько крайних домов. Маленькие коробочки под красными крышами…
   – Господа, а не по нашему ли это поезду? Вовремя же мы!..
   Ба-бах!
   Укрытием для нас послужил небольшой овраг с пологими размытыми склонами. Так себе укрытие, конечно, – с горки открывался прекрасный обзор. Оставалось надеяться, что там все очень заняты. Если же спохватятся, станут присматриваться…
   Уходить некуда. Позади – пустая железнодорожная насыпь, вокруг голая мерзлая степь. Все как ладони. Ба-бах – и крышка. Разве что в самом деле дождаться темноты…
   Я встал, отряхнул пальто и спустился вниз, к юнкерам. Меня сразу же окружили, но я покачал головой, оглянулся:
   – Портупей!
   Иловайский на этот раз оказался с винтовкой – с той, что я заметил еще на насыпи. Наверняка у кого-то отобрал.
   – Отойдем.
   В дальнем конце оврага обнаружилось старое кострище. Зола, угольки, несколько полусгоревших чурок… Котелок – ржавый, с пробитым дном. Сразу же захотелось поддать его сапогом.
   – Как настроение личного состава, портупей?
   Иловайский дернул плечом, поправил ремень винтовки.
   – «Баклажки» рвутся в бой, хотят атаковать. Кто постарше… Если честно, страшновато. Оружия нет, одна винтовка, два револьвера… И не убежать – степь.
   Парень не рисовался, не пытался играть в героя. И это очень порадовало.
   Винтовок у нас было две, если считать с моей, трофейной. Кое-что имелось в карманах господ офицеров – и в моем тоже. Но все равно – кисло.
   Я поглядел в серое низкое небо, представил, как мы все выглядим сверху – маленькие муравьишки на дне неровной ямы…
   …Вторая стадия – «стадия шлема», она же одноименный «синдром». Считается очень опасной, опаснее первой. Все вокруг кажется ненастоящим, нарисованной декорацией, «виртуалкой». «И свинцовые кони на кевларовых пастбищах…» Люди – всего лишь «функции», фигурки на шахматной доске. Я – единственный живой человек в моем маленьком Мире, единственный Разум, остальные – марионетки…
   Потом это пройдет. Если «потом» наступит.
   Но я же – не единственный Разум! Я вообще не «разум», этот портупей, успевший повоевать с Центральной Радой, куда больше меня знает, что нужно делать, как поступить!
   И все-таки – «синдром шлема». Где-то совсем недалеко отсюда лежит солдатик, возжелавший прикупить у меня часы. Мертвый… А может, и живой, я стрелял в живот, чтобы наверняка, чтобы с первого выстрела. Истекает кровью, стонет… Я подумал о нем только сейчас – и ничего не почувствовал. Просто вспомнил.
   Между прочим, трофейный «сидор» оказался как-то подозрительно тяжел.

   – Портупей, поручите кому-то… Или лучше сами. Среди вещей – два моих мешка. Один легкий, там папиросы, второй потяжелее. Я его у «товарища» конфисковал. Загляните, только осторожно. Как бы не рвануло.
   – Так точно! – В глазах Иловайского мелькнуло любопытство. – И еще… Господин капитан, ребята боятся… То есть… Ну, в общем, мы не хотим, чтобы вы считали нас трусами. Мы сошли с поезда…
   О господи! Зря, выходит, подумалось, что портупей – не из героев. Но чему удивляться? Время такое, можно сказать, эпоха. «А прапорщик юный со взводом пехоты пытается знамя полка отстоять, один он остался от всей полуроты…»
   Кажется, пора браться за политработу.
   – Господин портупей-юнкер, – проникновенно начал я. – Истинный образец храбрости, а заодно и галантности показал некий рыцарь, который сражался с драконом, стоя к нему спиной, дабы не отводить взгляда от присутствовавшей там же дамы. Его подвиг да послужит нам примером.
   Иловайский хотел что-то возразить, но я поднял руку.
   – Минуточку! Подобных героев обожают романтические поэты – сволочь, которая прячется от фронта и зарабатывает себе на кокаин, призывая других героически умереть за Родину, желательно в страшных мучениях. Вы – будущий офицер, значит, должны понимать: ваша цель – не погибнуть за Родину, а сделать так, чтобы за свою родину погибли враги. Можно в мучениях. С поезда вы сошли, последовав настоятельному совету старшего по званию. Вопросы?
   Вопросы у портупея явно имелись, но ответить не довелось.
   – Капитан! Кайгородов! Сюда, скорее, распрогреб их всех в крестище через коромысло в копейку мать!..
   Доходчиво. Убедительно.
 //-- * * * --// 
   Песня – непрошеная, чужая в моем маленьком Мире, не отпускала, не хотела уходить. «Он», ставший теперь мною, все не верил, не мог осознать до конца…

     Загорится жизнь в лампочке электричеством,
     Прозвенит колесом по листам металлическим,
     Упадет с эстакады картонным ящиком —
     Я знаю, что все это – ненастоящее.

   Я сцепил зубы. Настоящее, все это – настоящее. Черный террикон справа, красные крыши впереди, склон, фигурки – малые мурашки – бежавшие вниз по склону. Мурашки то и дело оглядывались, дергались, некоторые падали…
   Щелк! Щелк! Щелк-щелк-щелк!..
   Отстреливались… Точнее, пытались – у тех, кто лупил по ним со стороны поселка, получалось не в пример удачнее.
   Если мурашки добегут, скатятся вниз по склону, то неизбежно наткнутся на нас. Иного пути у них нет.
   Щелк! Щелк-щелк-щелк!..
   – Русская сказка есть – про домик, – сообщил невозмутимый Хивинский, поудобнее пристраивая винтовку, ту самую, трофейную. – Лягушка шла, в домик зашла, потом мышка шла, потом медведь… Мы сейчас, как в домике.
   Кажется, поручик подумал о том же, что и я.
   – В теремке, – несколько обиженно уточнил фольклорист Згривец. – Про теремок сказка! Или вы ее, поручик, так сказать, адаптировали?
   – Про шатер сказка, да? – Легкий акцент Хивинского угрожающе загустел. – Сказка твоя-моя патриархальный детство, да? Среди пустыня ровныя шатер стоит, да? Бар-якши, да? Один верблюд идет, да? Шатер видит, кыргым барам, да?
   Я покосился на разговорившегося поручика. Михаил Хивинский… Про пустыню, верблюда и «кыргым барам» он, конечно, зря. Такие Пажеский корпус заканчивают. Но все-таки любопытно. Не грузин, не черкес. Может, действительно… Хивинский?
   – Между прочим, это максималисты, – закончил поручик на чистом русском. – Сиречь господа ба-а-аль-ше-вички. Повязки видите?
   Вот уж кому очки без надобности! Я всмотрелся… Верно! Красные повязки на рукавах. Не у всех, но у троих или четверых – точно.
   – Они, – вглядевшись, согласился штабс-капитан. – Свиделись, разтрясить их бабушку в кедр Ливанский да через трех святителей матери их гроб…
   Рядом зашелестело. Краем глаза я заметил портупей-юнкера. Иловайский, нагло нарушив приказ – сидеть и не высовываться, пристраивался поблизости. Само собой, не один, с винтовкой.
   – Кипит мой разум возмущенный! – чисто и красиво пропел разошедшийся поручик. – Прицел – четыре, портупей!
   – Есть!
 //-- * * * --// 
   Он снова увидел мир со стороны. Ледяная уходящая осень, низкое каменное небо, черная пирамида среди окаменевшей степи. И люди – мертвые люди на мертвой земле. Их уже нет, их и не было, они – всего лишь сигналы, импульсы, раздражение нервных окончаний, шипастые «импы» в DOOMе. Бродила-стрелялка «1917. Kill maximalist!» Убей большевика!..

     Этот мир находится на последнем издыхании,
     Этот мир нуждается в хорошем кровопускании,
     Этот мир переполнен неверными псами —
     Так говорил мне мой друг Усама…




   Изучаю Журнал № 1. Для того они, журналы, и нужны. Опыт, как слои на антарктическом леднике – наслаивается, наслаивается, наслаивается… По крайней мере, теоретически. На практике же Первый (равно как и Второй с Третьим, чьи журналы я уже просмотрел) скорее самовыражается, чем описывает научный эксперимент. Тоже материал, но для психолога. Или психиатра.
   Собственно говоря, ведение Журнала совершенно необязательно. Каждый из нас может просто прийти домой, еще раз перечитать инструкцию, включить компьютер, поставить диск с программой, сделать себе укол Проводника – и смело «погружаться». Но так никто не поступает. Возможно, потому, что все мы – люди не слишком молодые. Журналы анонимны, но изложение и весь строй мыслей говорят сами за себя.
   Кстати, Первый и Второй неоднократно прохаживаются по адресу «современной молодежи». У меня появилось глухое подозрение, что кто-то из них – бывший школьный учитель.
   Итак, безрассудство нам несвойственно, а посему каждый не только тщательно готовится, но и пытается помочь следующему. Насколько я знаю, так поступают Q-исследователи во всем мире, но «чужих» журналов (американских или, допустим, канадских) видеть еще не приходилось. Очень жаль, что ни с Первым, ни со всеми прочими нельзя просто поговорить. Поневоле начинает казаться, что Q-путь – это дорога смерти. Понимаешь, что это не так, убеждаешь себя, но все равно невесело.
   Между предпоследним и последним путешествием Первый прожил целый год – его ничто не торопило. Очень интересно узнать, как именно.
   О себе Первый пишет мало. По профессии он человек «книжный», скорее всего редактор, а посему рассуждения о Q-исследованиях начинает так:

   «На работе постоянно приходилось повторять авторам: не думайте, что читатель – тупой дурак. Да, ему требуется совсем иное, чем писателю. Ему не нужны философия, интересная информация, свежие гипотезы, изыски сюжета и слога. Он желает читать о сильных страстях, драках, бабах, выпивке и жратве, причем всенепременно с хеппи-эндом. Читатель лучше знает, что ему нужно. Современная книга служит для СУБЛИМАЦИИ, а не для пополнения запаса идей и знаний. Смирите гордыню, пойдите читателю навстречу – и все будут счастливы в тех мирах, какие им по нраву и по карману».

   Этакий изящный кульбит с переходом к Q-проблеме. То, что я с ним совершенно не согласен, не так и важно. Такой подход, насколько я понимаю, весьма распространен. Более того, именно в подобном духе формулируются байки, гуляющие в околонаучных кругах. Ничего, мол, особенного, просто Джек Саргати изобрел утонченный метод самоубийства.
   Именно так в свое время давили (и додавили!) исследователей DP-феномена. О «сонных хакерах» тоже говорили, будто они сводят людей с ума. Неудивительно, что нас, исследователей Ноосферы, так мало.
   Тем интереснее читать Журналы.
   Первый озаботился – снабдил каждую свою запись эпиграфами, не слишком, кстати, удачными, зато неизбитыми. Почти сразу наткнулся на что-то, смутно знакомое:

     Он сладко спал, он спал невозмутимо
     Под тишиной Эдемской синевы…

   Кажется, это тоже намек на Q-исследования. Если так, то не слишком удачный. Порывшись в закромах, я добрался до оригинала – малоизвестного стихотворения Евгения Винокурова «Адам»:

     Ленивым взглядом обозрев округу,
     Он в самый первый день траву примял,
     И лег в тени смоковницы и, руку
     Заведши за голову, задремал.
     Он сладко спал, он спал невозмутимо
     Под тишиной Эдемской синевы.
     Во сне он видел печи Освенцима
     И трупами наполненные рвы…
     Своих детей он видел… В неге Рая
     Была улыбка на лице светла.
     Дремал он, ничего не понимая,
     Не знающий еще добра и зла.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Поделиться ссылкой на выделенное