Андрей Валентинов.

Капитан Филибер

(страница 1 из 34)

скачать книгу бесплатно

 -------
| bookZ.ru collection
|-------
|  Андрей Валентинов
|
|  Капитан Филибер
 -------

   Пой, забавляйся, приятель Филибер,
   Здесь, в Алжире, словно в снах,
   Темные люди, похожи на химер,
   В ярких фесках и чалмах.
   …………………………………………………
   В путь, в путь, кончен день забав,
   В поход пора.
   Целься в грудь, маленький зуав,
   Кричи «ура»!
 Константин Подревский

   Он сладко спал, он спал невозмутимо
   Под тишиной Эдемской синевы.
   Во сне он видел печи Освенцима
   И трупами наполненные рвы…
 Евгений Винокуров


   29. III. 2007. 12.24.

   Я родился и умер.
   Я родился и умер в один и тот же день, 17 марта 1958 года, о чем совершенно не жалею. Впереди целая жизнь, если повезет, даже две. Наверное, их следует прожить совершенно иначе, лучше, но в любом случае я почти счастлив. Говорят, Жизнь – дорога. Может быть, но не шоссе посреди желтой донской степи, а горный серпантин, лента Мебиуса, рассыпанные файлы в старом компьютере. Что было раньше, что позже – кто подскажет? И есть ли вообще эти «раньше» и «позже»?
   Я родился и умер. Завидуйте!


   Секретарю 1 Отдела РОВС Его Высокоблагородию
   Генерального штаба полковнику фон Прицу С. И.
   29 апреля 1958 года.

   Грустно, Сережа! Лучшие уходят, зато с самого дна всплывает невероятная муть. Герои Гражданской войны плодятся, словно тараканы. Если бы только «красные», пусть их, но и «белые», увы, тоже. Из нынешних претендентов на знак «Сальский поход» можно сформировать Гвардейский корпус по штатам 1945 года. Пока был жив Михаил Гордеевич, их прыть как-то пресекалась, теперь же, когда не стало ни его, ни Филибера, начался самый «ветеранский» разгул. Добро б еще болтали, так ведь и чернила в ход пускают! «Дроздовцы в огне», «Зуавы в огне», «Марковцы в огне»… Скоро и о Вас напишут нечто вроде: «С юнкером Принцем в огне».
   Вашего же покорного слугу господа сочинители изъездили вдоль и поперек. Такое выдают, что бумаге самое время испепелиться. Ну, почему бы не изваять подобно новомодному господину Ефремову нечто про Андромедову Туманность или Крабовое Облако? Так нет же, «историко-героическое» им подавай. Как сказал бы Филибер, макабр!
   Не поленился и переписал пару страничек очередного опуса. Сережа! Мы оба с Вами были под Глубокой, именно Вы, если память не изменяет, искали сапог для «непобедимого Вождя», когда «Он» размахивал босой пяткой на дне оврага – вероятно, от радости, что «замысел Вождя начал осуществляться».
Нет, нет, это не старческий маразм и не, прости Господи, «культ личности». Я, увы, цитирую. Почитайте и рассудите, что из написанного – правда. К сожалению, лет через двадцать и это станет Историей.
   Найти бы «мемуариста», поставить по стойке «смирно»… Нельзя же так беспардонно врать! Голубова и то читать приятнее.
   Развоевался я сегодня. Так ведь есть из-за чего!
   Через неделю, даст бог, выпишусь из госпиталя – и прямо к Вам. Закажу билет на аэроплан «Туполев-104». Давно мечтал! Если бы не повод…
   Ну, до скорой встречи, Сережа!

 Ваш В.Ч., пенсионер.

   P.S. Читайте, Сережа, читайте:

   Василий Чернецов, наш непобедимый Вождь, дал приказ наступать на Глубокую. Обходная колонна под командой только что произведенного в Полковники Вождя состояла из сотни партизан, офицерского взвода, 2-го орудия юнкерской батареи, нескольких разведчиков и телеграфистов, а также двух легких пулеметов.
   Нас было мало – но с нами находился Он.
   Колонна отправилась перед рассветом – степью без дорог, рассчитывая обойти Глубокую и внезапно атаковать ее с севера. Остальному отряду Полковник Чернецов приказал к двум часам дня подойти к разъезду Погорелово и по условленному высокому разрыву обходного орудия начать наступление на Глубокую с юга. План был дерзок до отчаянности, но вся предыдущая работа доказывала, что только в нем надежда на успех.
   Настроение у всех нас было приподнятое. Кто-то уже успел сочинить очередной куплет отрядной песни:

     Под Лихой лихое дело
     Всю Россию облетело;
     Мы в Глубокой не сдадим —
     Это дело углубим.
     От Тамбова до Ростова
     Гремит слава Чернецова.

   Но сама Природа, казалось, была против нас, помогая врагу. Голодные и замерзшие пешие партизаны не могли двигаться быстро против сильного северного ветра и только к заходу солнца вышли в тыл поселка Глубокое. Полковник Чернецов приказал открыть огонь из орудия и двинул вперед цепи. В ответ наши позиции покрыли ровные очереди 6-й Донской, управляемой кадровым артиллеристом войсковым старшиной Голубовым. Появились густые цепи «красных». Они давно открыли движение колонны, следили за ним и ждали партизан. Темнота прекратила неравный бой.
   Вождь не смутился. Он приказал идти в штыки.
   Партизаны ворвались на станцию, но, понеся большие потери, были выбиты. Остатки офицерского взвода, потеряв связь с остальным отрядом, пробились через цепи «красных» и в темноте отошли вдоль железной дороги к Каменской. Полковник Чернецов, пользуясь темнотой, решил заночевать в будке церковного сторожа у одиноко стоявшей на окраине селения церкви. Там удалось передохнуть. Части 5-й казачьей дивизии и 6-я Донская батарея под командой Голубова тем временем искали в степи исчезнувший отряд.
   Страх проник в сердца малодушных. Но мы знали – Вождь не даст нам погибнуть.
   С рассветом партизаны обходной дорогой вышли на Каменский шлях. Желая всполошить «красных», Полковник Чернецов открыл орудийный огонь по станции. «Красные» после первого замешательства густыми цепями вышли из селения, а привлеченный выстрелами отряд Голубова преградил партизанам путь в Каменскую. После утомительного марша усталые бойцы встретили врага. Шесть орудий 6-й Донской батареи прямой наводкой разметали жидкие цепи партизан и заставили замолчать одинокое орудие.
   Вождь не смутился. Глядя на него, держались и мы.
   По приказу Командира отряд начал отход, преследуемый артиллерийским огнем и густыми лавами казаков. Прямым попаданием гранаты выбило лошадей первых уносов. Далее трехдюймовка шла на корне. При переходе глубокого оврага сломалось дышло, и по приказу Полковника Чернецова юнкера, утопивши подо льдом ручья прицел и угломерный круг, сбросили орудие с крутого склона оврага. Коннице отряда Полковник Чернецов приказал пробиваться на юг, но сам наотрез отказался от лошади. Чудом удалось двум десяткам измученных людей на заморенных упряжных и строевых лошадях уйти от свежих сил врага.
   Казалось, наша борьба завершается. Горстка – против орды. Но Вождь оставался спокоен.
   На дне оврага возле Полковника Чернецова собралось около шестидесяти человек партизан и юнкеров. Подпустив без выстрела лаву донцов, мы залпом в упор отбросили ее назад. Но вот огнем голубовских пулеметов Полковник Чернецов был ранен в ногу. Пролилась кровь Вождя…
   Подъехали два парламентера с белым флагом с предложением сдаться. Превозмогая боль, Вождь сказал им:
   – Передайте войсковому старшине Голубову, что мы не сдадимся изменникам.
   Он знал. Он верил. Вместе с ними верили и мы.
   Еще две атаки были отбиты. Голубовцы готовились к третьей, но внезапно все стихло. Мы недоуменно переглядывались, наконец, кто-то сообразил:
   – Батарея!
   Грозные пушки 6-й Донской молчали. Но вот издалека послышалось «Ура-а-а!», сперва негромкое, еле различимое.
   – Приготовиться! – велел наш Полковник.
   Теперь он улыбался, и мы поняли – час пробил. Замысел Вождя начал осуществляться.
   На позиции красных упал первый снаряд. Батарея вновь заговорила – но уже совсем по-другому, на понятном и ясном каждому языке. Кто-то не выдержал:
   – Наши! Там наши!!!
   Второй снаряд, третий. «Ура-а-а!» уже близко, уже рядом. И тут мы услышали песню, известную в те дни всем на Тихом Дону. «В путь, в путь, кончен день забав, в поход пора!..»
   Зуавы! Донские Зуавы!
   – В штыки! – приказал Вождь. – В огонь!

   (Чернецовцы в огне. – Мюнхен, издательство «Посев», 1958. С. 25–36.)


   Тот, кто вел Журнал № 1, был изрядным шутником – или откровенным занудой. На первой странице он воспроизвел (и не поленился!) «Правила ведения лабораторного журнала» с введением и семью подробными разделами. Остальные – Журналы № 2 и № 3 – зачем-то последовали его примеру. Правила хороши. Особенно умиляет требование – писать исключительно чернилами. Забавно: археологический дневник, напротив, заполняется только карандашом.
   Дабы не порывать с традицией, цитирую начало:

   «Полная и своевременная запись хода и результатов анализа или другой выполняемой работы имеет гораздо большее значение, чем может показаться начинающему работнику. На практике часто приходится возвращаться к ранее полученным данным: составлять сводные отчеты, оформлять материал для публикации в печати, анализировать и сопоставлять результаты, полученные в течение определенного периода, или проверять их в сомнительных случаях. Поэтому форма записи экспериментальных и других данных должна содержать ряд обязательных сведений и быть в какой-то мере стандартной».

   Кто бы спорил? Аминь!
   Лабораторные журналы достались мне в виде файла (на всякий случай сохранил копию на флешке). Первую запись хотел сделать вчера, в Международный день Клары Цеткин, но не смог преодолеть странной робости. Все трое, чьи журналы оказались слиты в один файл, в нашем мире уже мертвы. Начну записи – отправлюсь их дорогой. Разумом все понимаю, но все равно – кисло.
   Сегодня решился, еще раз бегло проглядев Журналы моих предшественников. Если помянутая «форма записи» и является стандартной, то лишь «в какой-то мере». Кроме цитирования Правил, все трое (в дальнейшем – Первый, Второй, Третий) достаточно подробно изложили обстоятельства, которые привели их к необходимости вести Журнал. Поддержим традицию?
   Итак. В конце мая 1986 года я, в те годы – старший преподаватель нашего университета, был призван на военные сборы. Честно скажу: не сообразил, хотя следовало бы. 5 июня я уже был в Чернобыльской зоне, в пустом и брошенном городе Припять. Шли дожди, мелкие, очень теплые…
   Через двадцать лет, то есть несколько месяцев тому назад, диагноз стал окончательным. Мне советовали призанять денег и ехать в Москву (или в Прагу), дабы врачи еще раз все осмотрели и просветили Х-лучами, но от этой бесполезной мысли я отказался, равно как от операции в нашем онкологическом центре, что в Померках. Чем все заканчивается, я уже видел, причем неоднократно.
   Аминь – дважды.
   Боль пока переносима, до самого страшного, когда перестанут помогать наркотики, еще пара месяцев. Значит, пора начинать Журнал и стать Четвертым.
   Пятый, Шестой и все последующие! Можно на этом прерваться? Детализировать нет ни малейшей охоты.

   Перечитав Правила, обратил внимание на следующий пункт: «Работа должна иметь название – заголовок, а каждый ее этап – подзаголовок, поясняющий выполняемую операцию».
   Логично.



   Примечание: термином «Проводник» здесь и далее именуется вещество, применяемое в наших экспериментах. Его подлинное название не так сложно вычислить, но все же будем соблюдать элементарную конспирацию.
   Сперва забавное. Из Израиля:

   «Комиссия Кнессета по борьбе с наркотиками заслушала сегодня доклад об изнасилованиях женщин, находившихся под воздействием наркотического вещества, получившего название «наркотик для изнасилования».
   «Наркотиками для изнасилования» называется группа наркотических веществ и медицинских препаратов, которые оказывают снотворное воздействие и отрицательно сказываются на памяти. В больших дозах наркотик может привести к летальному исходу, в малых – вызывает чувство эйфории, сексуального возбуждения и некоторые другие ощущения. Наиболее известными «наркотиками для изнасилования» являются «Рогипнол» («Гипнодорм»), «Проводник» и GHB. «Проводник» применяется как снотворное для животных, в том числе коров и лошадей…»

   Следовало бы посмеяться, хотя бы потому, что Проводник ни в каком случае не вызывает столь желанное «чувство эйфории, сексуального возбуждения». Откровенный бред, равно как и отрицательное воздействие на память. Верно из перечисленного лишь то, что легальное распространение Проводника действительно связано с использованием его в ветеринарии. Это и обеспечивало относительную безопасность Q-исследований. Но очень скоро смеяться стало не над чем. Проводник запретили в Российской Федерации, более того, нескольких безвинных ветеринаров отдали под суд за его применение и даже хранение. «Общественность» повозмущалась, но толком никто ничего не понял. Поняли мы – кто-то очень серьезный занялся нашими делами. Быстро! DP-watchers вкушали покой лет десять, пока их не стали душить. Нам были отпущены всего три года.
   Проводник признан наркотиком. «Для изнасилования» – ход почти беспроигрышный в нашем помешавшемся на феминизме мире. Заодно следовало пугнуть доверчивых родителей – что и было сделано. Проводник оказался еще и «клубным наркотиком». Цитирую навскидку:

   «В малых дозах препарат вызывает мягкое, красочное ощущение, в то время как в больших дозах он приводит к опыту пребывания «вне тела» или «приближенности к смерти», потере сознания, делирию, амнезии, судорогам, а в некоторых случаях и к летальным нарушениям дыхания. Если препарат принимается одновременно с алкоголем, существует серьезная опасность того, что человек может заснуть или потерять сознание, а затем, если его вырвет, захлебнуться рвотными массами».

   Не удивлюсь, если Проводник скоро станет «наркотиком Холокоста».
   Вывод по Пункту 1. Q-исследования попали под запрет. Негласный, ибо обнародование правды нашим противникам ни к чему. Из трех составляющих «Q-набора» (чип, Проводник и Программа) «они» выбрали «слабое звено». Выслеживать компьютерные программы бессмысленно, а признавать существование Q-чипа – крайне опасно. Не для нас, естественно.



   Мир был удивительно совершенным.
   Маленький, почти игрушечный, он начинался у близкого неровного горизонта, рассеченного резким конусом террикона, заканчиваясь прямо возле ладони, сжимавшей твердую папиросную пачку. В Мире не хватало солнца, ушедшего за низкие серые облака, но это совсем не огорчало. Мир трясло – поезд не спеша поднимался по склону, и пол вагона то и дело вздрагивал. Но и тряска казалась мелочью. Даже отсутствие звуков и запахов нисколько не умаляло совершенство того, что открывалось прямо за распахнутой стальной дверью. Четкая серая врезка, словно иллюстрация в старой книге: небо, неровная застывшая от ранних холодов земля, черный террикон.
   Мир двигался – не слишком быстро, вздрагивая на стыках вместе с эшелоном. Где-то впереди, совсем близко, была станция – тоже часть мира, но именно это почему-то тревожило, сбивало с мысли.
   Станция… Надо подумать… Нет, сначала – прикурить.
   Его маленький Мир совершенен. Он жив.
 //-- * * * --// 
   Он щелкнул зажигалкой и удивился – вышло с первого раза, ловко, одним движением большого пальца. Даже не понадобилось прятать в карман твердую картонную пачку с яркой желтой этикеткой. «Salve» – прочел он, вспомнив, что в мундштуке папиросы прячется маленькая ватка. Если разорвать…
   Прикурил…
   Щелк!
   …Вдохнул резкий, пряный дым. Знакомо! Он курил такие, хоть и давно.
   Зажигалка казалась странной, но тоже памятной. Такая или очень похожая была у отца – валялась в ящике для инструментов. Потому и удалось прикурить с первого раза, хотя привычные зажигалки ничем ее не напоминали. Они были без крышечки, они не пахли бензином…
   Бензин… Кажется, он различал запахи.
   Да, Мир был совершенен, но надо было что-то решать со станцией – той, что спряталась за близким горизонтом. В битком забитом вагонном коридоре он услыхал… Нет, ему сказали…
   – Эй, офицерик, угости барскими!
   Ему сказали… И тоже назвали офицером, хотя он был в штатском – и никогда не служил в армии.
   Сказали. Он услышал. Это хорошо.
   – Прошу вас.
   Чужие пальцы – длинные, с обкусанными ногтями, потянулись к пачке с желтой этикеткой. Открыли, задержались на миг.
   – Благодарствую.
   Да, он не служил. Три месяца в лагерях не в счет, и еще несколько в пустом брошенном Мертвом городе, который они охраняли и который их убивал – тоже не в счет. В военном билете есть только запись о сборах, значит, не воевал, не служил. Его зря называют офицером. Это опасно, в маленьком совершенном Мире на офицеров объявлена охота, поэтому люди, с которыми он едет в купе, одеты в старые солдатские шинели со споротыми погонами. Едва ли поможет. Те, что в большинстве – и в Мире, в вагоне поезда – научились врага различать с первого взгляда.
   Но он не в шинели! Обычное кожаное пальто, такие сейчас носят не только военные. Фуражка тоже гражданская, без кокарды…
   «Офицерик»? Бог с ним, с устаревшим «благородием», но почему не «офицер»? Вероятно, типу с обкусанными ногтями тоже известно простейшее уравнение большинства. Если таких, как ты, много, очень много, можно себе позволить и худшее. «Измученный, переболевший и возвращающийся в часть…» Винокуров? Да, Евгений Винокуров, стихотворение про солдата из 1917-го. Этот точно не из возвращающихся и не из переболевших… В тамбуре они одни, стальная дверь раскрыта…
   Он чуть не испугался, но тут же успокоился. Его Мир совершенен, бояться нечего. Поезд идет медленно, со скоростью трехколесного велосипеда, да и зачем этому небритому дезертиру выкидывать «офицерика» из вагона? Ради пачки «Salve»? Или просто – согласно единственно верному классовому подходу?
   Все это, впрочем, ерунда. Станция…
   – Офицерик, часы не продашь?
   Часы? Он поглядел на левое запястье и удивился. Привычного ремешка не было, как и часов со знакомым циферблатом, белым, без единой цифры. Только стрелки – и маленький черный силуэт крылатой птицы. Такие в этом совершенном Мире не носят. Не было даже ремешка.
   – Чего на руку глядишь? Мне настоящие нужны – барские, которые на брюхе, с цепочкой. У тебя небось серебряные. Или даже золотые, а? Свои были не хуже, так загнал…
   Он уже не слышал. Солдату-дезертиру нужны «барские» часы, а ему…
   …Так и должно быть – первая стадия, нереальность. Это не я, это все не со мной, Мир – всего лишь уютная маленькая картинка. Он сам его создал, он – демиург, Творец. Мир – часть его самого, продолжение его пальцев, его нервов, его взгляда, поэтому в Мире не случится ничего плохого, он совершенен… Эта серая, твердая от первых морозом земля, это серое небо…

     И покроется небо квадратами, ромбами,
     И наполнится небо снарядами, бомбами.
     И свинцовые кони на кевларовых пастбищах —
     Я знаю, что это – ненастоящее! [1 - Здесь и далее стихи Бориса Смоляка.]

   Он легко прогнал полузабытые, чужие в этом Мире слова когда-то слышанной песни. Настоящее, здесь все – настоящее! Первая стадия – ненадолго, сейчас пройдет, должно пройти. Вторая стадия – «стадия шлема», но о ней можно будет подумать позже. Ждать нельзя, надо действовать прямо сейчас!..
   – Так что гони сюда часы, офицерик! Добром прошу, учти. Или подмогу кликнуть? Пальтишко-то твое…
   Выпрямился, бросил недокуренную папиросу – прямо в серую врезку-иллюстрацию, в стылую реальность за распахнутой вагонной дверью.
   Повернулся – резко, пытаясь ощутить, почувствовать самого себя. Он должен…
   …Не он – я! Я! Я! Я! Просыпайся!
   – Пальтишко, значит?
   Небритое чужое лицо приблизилось, дохнуло чем-то кислым. Нет, не приблизилось, это он сам…
   Я – сам.
 //-- * * * --// 
   – Фасон нравится?
   Ворот шинели оказался неожиданно колюч. Я давно не носил шинели, очень много лет. Забылось.
   – И фасонщик тоже. Ты, баринок, пальцы-то убери. Хужей будет!
   Он не испугался. Не я – этот в колючей шинели со споротыми погонами. Скривил рот, покосился на руку, впившуюся в воротник. Левую – правая была уже в кармане.
   – Сейчас братве свистну…
   – Свисти!
   Пистолет оказался на месте. Мой Мир был совершенен.
   – Не «пальтишко». Пальто фирмы «Jasper Conran». Стоит оно, как десять твоих шкур, только меняться никто не станет.
   Ствол «номера один» уже упирался в его висок. Получилось как-то неожиданно просто. «Синдром шлема» – никаких сомнений, никаких комплексов – чистая реакция.
   – Отпусти…
   Осознал? Еще нет, рядом, возле самого тамбура, в узком коридоре, в загаженных купе – «братва». Наглые, уверенные в своей силе. Этот тоже – даже курить пришел с винтовкой, хорошо еще, в сторону отставил…
   Винтовка, вещевой мешок… Мой, такой же, в купе. В следующую войну их будут называть «сидорами»…
   …Уже называют. «Сидоры» упоминались в статье 1903 года о кубанских пластунах. Я еще удивлялся, почему у автора статьи такая неказацкая фамилия. Гейман? Да, подъесаул Гейман.
   – Отпускаю. К двери, быстро!
   Ствол «номера один» указал направление – прямо к врезке-иллюстрации, к горизонту с терриконом.
   – Пошел!..
   Оскалился, попятился боком… Винтовка недалеко – протяни руку, но в тесноте с ней не развернешься. Потому и подчинился.
   – Стал!
   Теперь весь мир – небо, холодная окаменевшая земля, невидимое солнце – за его спиной. Словно спрятался, забился за грубую ткань шинели.
   – Что на станции?
   Губы дернулись усмешкой, забытая папироса повисла в уголке рта. Нет, он не боялся.
   – Гаплык там полный. Тебе гаплык, офицерик! Эшелон с братвой на станции, все поезда шерстят, таких, как ты, на части рвут!
   Я кивнул. Все верно, именно об этом толковали в коридоре такие же, в шинелях без погон.
   – Так что, офицерик, опусти-ка свою пукалку…
   Я выстрелил – не думая, почти не целясь. Даже не я – «номер один», карманный «маузер» модели 1910 года, решил сам заступиться за честь оружия.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34

Поделиться ссылкой на выделенное