Андрей Валентинов.

Диомед, сын Тидея. Книга 1. Я не вернусь

(страница 3 из 30)

скачать книгу бесплатно

   – Пеласги, чтобы вы знали (р-раз!) – соплячье глупое, – были любимцами богов (р-раз!). Поняли? Они в Серебряном веке жили (р-раз! р-раз!). К ним сам Крон в гости приходил (р-раз!). А за навоз сейчас получите (р-раз! р-раз! р-раз!).
   Если он думал нас своей деревяшкой удивить, то напрасно. Я и сам так могу. И Сфенел может. Ну, не так, конечно…
   Зато мне папа настоящий меч давал покрутить. Острый! Из аласийской бронзы. А насчет пеласгов…
   – Пеласги были дураки. Такие дураки, что боги не захотели на них больше смотреть…
   – …Воняли сильно!
   (Это – Капанид.)
   – Пришлось богам потоп устроить и всех пеласгов утопить. Как крыс! Вонючих красноглазых крыс! А после потопа навоз остался, его на вашу улицу и занесло…
   – И ты его на зафтрак ешь!
   (Молодец, Ферсандр!)
   – Ах, сучата!
   – Бей!
   Ну, наконец! Я кричу «Кабан!», Ферсандр вопит «Спарты!», Сфенел, ясное дело, «Уноси тепленького!».

   Боевые кличи отцов и дедов. Их надо орать изо всех сил, до хрипа, до боли в ушах.
   Кабан! Кабан! Кабан!!!
   Когда по праздникам папа и дядя Полиник выпьют (дядя Полиник целую чашу, а папа – чуть-чуть), то всегда вспоминают одно и то же. Давным-давно, целых восемь лет назад, они оба приехали сюда, в Аргос. Ворота Лариссы, нашего акрополя, оказались заперты, а в калитку мог пройти только один. Там они и столкнулись. Тогда папа выхватил меч…

   …Мелюзгу – в стороны. Их много, но дерутся не лучше девчонок. Разве что вопить горазды. И кусаться…
   Вот тебе! Вот!
   С ними просто. Сфенел – тараном – в центре. Я – справа, Ферсандр – слева. И – молоти от души!
   Кабан!!!

   …Папа тогда тоже кричал «Кабан!». На нем был шлем с кабаньей головой – старый, еще прадедушки Портаона. Сейчас этот шлем в оружейной лежит, на самом видном месте. А папа носит другой, с тремя гребнями и с дырками для глаз.

   Эге, эти покрепче! Спина к спине – ученые. Да только спина к спине – это для обороны, а в бою надо наступать, наступать!.. И бить, бить, бить! Потом можно посчитать синяки, подергать шатающийся зуб…
   Кабан!!!

   …А у дяди Полиника на плечах была львиная шкура. (Как у моего дяди Геракла. Я, правда, не видел, но все говорят – большая шкура.) Вот потом и стали рассказывать, что возле ворот подрались Кабан со Львом. А дедушка Адраст решил их помирить и отдать за них своих дочек. Говорят, оракул велел.
   А мой папа все равно победил бы дядю Полиника!
   Ступени! Мы уже на ступенях. Мы победили!..
   – Ну а со мной, этолийский ублюдок?
   Толчок в грудь.
Амфилох щерится, скалится щербатым ртом. (Говорят, ему передний зуб дядя Эгиалей выбил. Дядя Эгиалей молодец!)
   Останавливаюсь – на миг, всего на один миг. Амфилох не должен драться, он взрослый. Он может драться, если бы с нами тоже были взрослые, хотя бы один.
   – Что, хитон намочил? Ну, ударь меня, Диомедик, ударь! Ударь, Собака этолийская!
   Дурная Собака – это обидно. А этолийская – еще хуже. За такое полагается обижаться. Обижаться – и морду бить!
   Меня тянут за руку. Сфенел? Да, это он. Капанид помнит правило: взрослый не может тронуть маленького. Не может – если тот не начнет первый. А вот тогда…
   Смех – презрительный, обидный. Алкмеон смотрит прямо на меня, дергает губой своей заячьей (во урод!), рука подбрасывает меч…
   Р-раз!
   – Плюнь на этого засранца, брат! Что он, что его отец!..
   Чернота плещет в глаза. Они… Они не смеют говорить о папе!
   Амфилох тоже смеется – еще гаже, еще обидней. Смеется, щерится.
   – Эти этолийские недоноски только коз могут портить! Что, Диомедик, твой папочка небось всех козлов в Калидоне разом заменял? Потому и мамочка твоя не выдержала – сдохла?

   Мама!!!

   …Река шумит совсем рядом, тихая, спокойная. Странно, я не могу ее увидеть. Только плеск – и легкий теплый ветерок.
   Тихо-тихо.
   Тихо…
   Река совсем близко, только шагни, только вдохни поглубже свежий прозрачный воздух…
   Плещет, плещет…

   – Держите! Держите!
   Кого держать?
   Рука сама собой сжалась в кулак, дернулась – наугад, не глядя…
   – Тидид!!!
   Остановил не голос – глаза. Никогда у моего друга Сфенела Капанида не было такого взгляда.
   – Тидид… Ты… Не надо!
   И тут я опомнился. Опомнился, удивился. И сразу же захотелось спросить: «Почему?». И не одно «почему» – много.
   Почему так болит рука? И палец?..
   Почему Капанид держит меня – и не за локоть, не за плечо – за горло, боевым захватом, который нам обоим показал дядя Эгиалей? Почему Ферсандр… Ну, это я потом узнаю. Но вот почему Амфилох?..
   – Ж-жив? Он ж-жив?
   Странно, я никогда не слышал, чтобы зазнайка Алкмеон заикался! Я никогда не видел…
   …Видел! Такое лицо было у соседского мальчика, которого в прошлом году взял к себе Гадес. Мальчика звали Эгиох…
   – Т-ты! Этолийская сволочь! Ты убил его! Убил!
   Кто убил? Кого? Я настолько удивляюсь, что даже забываю обидеться.
   – Да позовите кого-нибудь, позовите! Эй, сюда! Отец! Папа-а-а!


   Я не понимаю. Я ничего не понимаю.
   Когда они собираются вместе – папа, дядя Капаней и дядя Полиник, – горница (большая, на стенах рисунки – птички красные и желтые) сразу же становится маленькой. Дядя Полиник садится в левое кресло, папа – в правое, а дядя Капаней – на скамью. Обычно он смеется и говорит, что подходящее кресло для него еще не сработали. Но сегодня он не смеется.
   Не смеется и дядя Эгиалей. Он – четвертый. Кресла ему не досталось, скамьи – тоже. Это неправильно! Дядя Эгиалей – сын дедушки Адраста. Мой дедушка – ванакт, а дядя – будущий ванакт. Когда он приходит, ему уступают лучшее кресло. И ковер стелют. Но сегодня он не сидит, а стоит. Стоит – и ходит, от двери к окошку, назад, снова к двери. И почему-то не обижается, что все сидят!
   Я – пятый, тоже сижу. В уголке, прямо на старой шкуре. Волчьей. Она сыпется, ее, наверно, скоро выбросят…
   Говорит папа. Нехотя, словно у него что-то болит. Говорит – ни на кого не смотрит.
   – Его оскорбили. Я убивал за меньшее…
   «Его» – это меня. Я молчу. Мне… страшно? Нет, не страшно. Но…
   – Ты же знаешь Амфиарая, Ойнид! Отец с ним и так на ножах, – негромко бросает дядя Эгиалей, отворачиваясь к окошку.
   Интересно, что он там увидел?
   – Если его мальчишка умрет…
   «Мальчишка» – это Амфилох. Он лежит дома. Он умирает. Это сказал дядя Эгиалей.
   – Ну и Кербер с ним! – Отец встает, машет рукой: – Уедем отсюда к хароньей бабушке!
   – Ойнид!
   У дяди Капанея очень громкий голос. У дядя Капанея очень широкая ладонь. Широкая, тяжелая. Когда он кладет мне ее на плечо, я едва стою на ногах. Но папа – сильный. Ему ладонь дяди Капанея нипочем.
   Правда, харонью бабушку он больше не поминает. А я и не знал, что у Харона есть бабушка. Старая, наверное.
   – Та ладно вам! Ну, потрались…
   Дядя Полиник всегда говорит очень тихо. Он всегда грустный. Я знаю, почему он грустный! Его выгнал из дому собственный брат. Он плохой. Его зовут Этеокл. А дядю Полиника его папа проклял (его папу Эдипом зовут, он тоже очень плохой – так все говорят). Но это ничего. Мой дедушка Ойней тоже проклял папу. И папа не огорчается. То есть не очень огорчается.
   Дедушка Ойней плохой! Он даже не хочет пригласить меня в гости. И видеть не хочет!
   Внезапно в горнице гремит гром. Почти как настоящий. Но я знаю – это не гром. Это дядя Капаней смеется.
   – Подрались! Три ребра, рука и еще печенка. Шестилетний малец! Ну, ребята, я вам скажу! Прямо Геракл какой-то!
   Когда дядя Капаней хохочет, горница становится совсем маленькой. Это потому, что дядя Капаней очень большой и высокий. И еще он очень шумный. Как гидра.
   – Не сравнивай, – папино лицо почему-то дергается. – Не дай Зевс, чтобы мальчик стал таким же!
   Я не понимаю. Я ничего не понимаю. Папа почему-то не любит говорить о Геракле. А ведь Геракл женился на папиной сестре. У взрослых это называется «зять». Папе он зять, мне – дядя. А папа не хочет о нем даже вспоминать!
   – Если он умрет, вы уедете в Тиринф, – негромко говорит дядя Эгиалей. – Так решил отец. Но… Будем надеяться.
   – Лучше бы твой мальчишка Амфиарая ударил! – смеется дядя Капаней. – Нет, ну надо же, а? Шестилетний! Четырнадцатилетнего оболтуса! Геракл бы точно сказал: «Маленьких обижают!» Помните, как он орал? Ма-а-аленьких обижаю-ю-ют!
   Не знаю, громко ли кричал дядя Геракл, но уж не громче дяди Капанея. Все улыбаются – даже папа. Даже дядя Полиник. То есть не улыбается, но… почти.
   – Парня учить надо, – роняет дядя Эгиалей. – По-настоящему учить. И не только войне. Есть тут одна задумка…
   Учить? Я снова удивляюсь. Я и так учусь. Уже полгода я хожу в гимнасий, там все бегают, прыгают. Я даже на колеснице ездил! Не сам, конечно.
   – Ладно, пойду. Если что… Попытаюсь уговорить отца.
   Дядя Эгиалей подходит ко мне, кладет руку на плечо (как дядя Капаней папе!).
   – Выше нос, Тидид. Выше, еще выше!
   Он улыбается. Я краснею. Я удивляюсь. Почему-то я думал, что меня станут ругать. Сильно ругать. А меня никто не выругал. Даже папа! Мне даже показалось, что папа испугался. И не за Амфилоха – за меня.
   А зачем за меня пугаться? Я ведь не болен!

   – У него то же, что и у меня, ребята. Понимаете?
   «У него» – это у меня. Дядя Эгиалей ушел, а меня, кажется, просто забыли выставить за дверь.
   – Он говорит, что ничего не помнит. Что он видел реку. И – все…
   Дядя Полиник кивает, дядя Капаней – тоже. И снова я ничего не понимаю. Неужели папа болен? Но он не болен, он очень сильный! Его только дядя Капаней побороть может. Он – и, конечно, дядя Геракл.
   …Когда папа был таким, как дядя Эгиалей, на него напали враги. В Этолии, где он жил. Папа их всех убил. Он молодец! А дедушка Ойней на него почему-то обиделся. Обиделся – и проклял.
   – Мне это стоило очень дорого. Очень!.. Я думал, все кончится на мне…
   Почему папа говорит так, будто я болен? И почему никто с ним не спорит?
   – Мы, ребята, становимся опасны. Понимаете? Просто опасны.
   – Конечно, опасны! – гудит дядя Капаней. – Пусть только кто сунется!
   – Я не о том, – отец морщится, зачем-то трет щеку. – Мы все – я, ты, Полиник, Адраст, Тезей, Геракл – потомки богов. Так?
   – Та какой я фотомок! – откликается дядя Полиник. – Сетьмая вода на финоградном сусле…
   – Все равно. Нас даже называют героями. А какие мы герои? В каждом поколении – безумцы, калеки, просто больные…
   Я совсем не понимаю папу. Да, мы все – потомки богов. И Сфенел, и Ферсандр, и даже Алкмеон с Амфилохом. Это – хорошо. Мы – герои!
   – Какое-то… ядовитое семя. Геракл… Нет, не Геракл. Иолай, его племянник, сказал, что мы опасны для богов. Ладно, для богов – мы для людей опасны! Я думал, хотя бы Диомед…
   – Нато бы к оракулу, – неуверенно предлагает дядя Полиник. – Жаль, Асклефий умер!
   – Да иди ты со своими оракулами! – басит дядя Капаней. – Ни приапа собачьего…
   – Эй, здесь ребенок! (Это папа.)
   – М-м-м… Ни пса они там не знают! Сидят у жертвенников, морды наели и каркают: «Воля богов! Воля богов!» Я бы всех этих пифий разложил бы на полянке и…
   – Эй! (Это уже дядя Полиник.)
   – М-м-м… И выпорол бы, чтобы людей не дурили. А все идолы бы в костер кинул! Какие они боги? Засранцы приапо…
   – Капаней!!!
   (Это они оба – и папа, и дядя Полиник.)
   – А пусть слушает! Слышишь, Диомед? Боги – они не боги! Они что, мир создавали? Человека создавали? Пришли на готовенькое, расположились, как разбойники в чужом доме, и корми их! И деревяшкам кланяйся! А им все мало, проглотам. Овец мало – быков подавай! Быков мало – людей режь! Что, не так?
   Глаза закрыты. Сейчас Зевс кинет молнию…
   Сейчас!..
   – А все потому, что мы их боимся. А чего их бояться?
   – Потому что они сильнее!
   Это папа. Я раскрываю глаза. Кажется, обошлось. Добрый Зевс не кинул молнию.
   – Они сильнее. А если враг сильнее, ему надо платить дань. Что поделаешь…
   И это папа?! Мой папа, который ничего не боится? На миг мне становится обидно за папу.
   – Да не сильнее! – огромная ладонь дяди Капанея рассекает воздух. – Это мы – слабее. Вот Геракл. Взял Аполлона – и скрутил. И Таната скрутил! И Аида!
   – Это сказки! – качает головой дядя Полиник. – Я его, Геракла, сфрашивал, когда он еще пыл… Ну, вы понимаете. С Аидом он не трался. Никто не может бороться с Гадесом.
   – Потому что все мы – каждый за себя. А объединиться бы всем, таким, как ты, Ойнид. И я. И ты, Полиник. И даже Амфиарай. И Геракл. Да мы им!..
   Молнии все нет. Кажется, Зевс простил дядю Капанея. Или просто не слышит? А может – испугался?
   – Да ладно, чего скисли? – смеется дядя Капаней. – Все в порядке, только трусить не надо. А твой мальчишка, Ойнид, первым воином будет. Во всем Аргосе! Лучше тебя. И лучше меня!
   Я снова краснею. Не каждый день такое услышишь. Сам дядя Капаней сказал!
   И почему папа не рад?
   – Как гофорит Эгиалей, латно, – дядя Полиник встает, почему-то смотрит на дверь. – Уедете в Тиринф – не страшно. Что Тиринф, что Аргос… А не офсудить ли нам, ребята, кое-что пофажнее? Фчера я получил фисьмо… письмо из Коринфа…
   И меня выгоняют. Я снова удивляюсь – наверное, в сотый раз за этот вечер. Что они такого собрались обсуждать? Про дядю Амфиарая мне слушать можно, про оракулы можно. И про богов – тоже можно.
   А про что нельзя?
 //-- * * * --// 
   Дядя Капаней часто ругает богов. И дядя Амфиарай тоже. Я, правда, не слыхал, и Сфенел не слыхал, но об этом все говорят. Только ругают по-разному. Дядя Капаней всех богов плохими словами называет, а дядя Амфиарай ругает Зевса. Из-за этого дядю Амфиарая никто не любит, хотя он Вещий. А дядю Капанея все любят – кроме дяди Амфиарая.
   Почему так?
   Папа не хочет мне объяснить. А маму я еще не спрашивал. Она так редко приходит! В следующий раз я ее обязательно спрошу.
   Папа богов чтит. Не так, как дядя Полиник, но чтит. И я хожу в храмы. И жертвы приношу. И Сфенел тоже ходит, хотя его папа богов ругает. У нас в Аргосе полным-полно храмов! Только на нашей улице их четыре: храм Трубы (это мы его так называем, а вообще-то он храм Афины Победоносной), храм Тихи-Счастья, маленький храмик Арга и храм Елены.
   Храм Елены – самый лучший. Елена – золотая. Она очень красивая.
   Папа сказал, что он знает богиню Елену. Что богиня Елена живет в городе Спарте. Что там она еще красивее, чем в храме.
   Папа еще сказал, что дядя Капаней знает богиню Елену лучше, чем он. Совсем хорошо знает. Я как-то спросил дядю Капанея об этом, а он взял меня за ухо и велел сказать, кто мне об этом сообщил. Но я папу не выдал! А дядя Капаней почему-то покраснел. А потом извинился (за мое ухо) и сказал, что это все неправда, будто он знает ее, Елену, «совсем хорошо». Он богиню Елену просто знает. Он был в Спарте и молился ей. В храме.
   За ухо я не обиделся, но так и не понял, отчего это дядя Капаней краснеет?
   А еще у нас на улице есть Медный Дом. Его так называют, но это не дом, а подвал. Над ним раньше Палаты Данаи стояли. Я там не был. И папа не был. Говорят, там очень темно и страшно. В этом подвале родился ванакт Персей. Потом его в море бросили, а он Медузу Горгону убил.
   Медуза тоже у нас похоронена. Только не на улице Глубокой, а за Лариссой, возле агоры. В городе очень-очень много могил. Я думал, что так и надо, но папа сказал, что могилы есть только в Аргосе. Во всех городах тех, кто умер, относят в некрополь, за стены. И в Микенах, и в Фивах, и в папином Калидоне. У нас тоже есть Поле Камней, но многих оставляют в городе. У нас даже есть могила, где лежат целых сорок человек сразу. То есть не человек, а голов. Ее так и называют – Сорокаголовая. Там лежат головы сыновей басилея Египта [12 - Египт (Эгипт) – брат Данаи, дядя Персея.]. А все остальное похоронено в Лерне, возле гидры.
   Гидра живет в море. Некоторые говорят, что ее убил дядя Геракл, но у нас в городе все знают, что он убил маленькую гидру, а большая жива-здорова, и ее все боятся. Полидор, сын дяди Гиппомедонта, ее сам видел. Говорит, страшная.
   Вот бы ее убить!
   А богов все-таки ругать не надо. Вдруг услышат?
 //-- * * * --// 
   – Ты, Тидид, меня извини! Я… Я не хотел тебя обидеть…
   Амфилох не умер. Он даже болел не сильно. Просто полежал неделю – и встал. И теперь мы снова стоим на ступеньках храма Трубы. Но не деремся.
   Миримся.
   – Твой папа очень хороший. И смелый. И мама… Она очень хорошая была. Извини!
   Я думал, что извиняться придется мне, но Амфилох решил сам извиниться. А Алкмеон почему-то не пришел. И никто больше не пришел – только Амфилох.
   – Просто вы все закричали. Ты про кабана, Ферсандр – про спартов…
   – Ну мы же дрались! – удивился я. – Так полагается!
   – Ругать врагов тоже полагается, Диомед. Чтобы разозлить, из себя вывести. Вот я и… Но я не должен был так говорить, извини!
   И вдруг я начинаю понимать, что Амфилох говорит со мной как со взрослым. Как с совсем взрослым. Я хочу сказать: «Да ладно!», но вдруг понимаю, что надо ответить иначе.
   – Ты меня тоже извини, Амфиарид. Я… Я не хотел. И насчет пеласгов, и насчет… Я просто реку увидел.
   – Знаю.
   Амфилох морщится, поглаживает бок. Я тут же вспоминаю – у него же ребро сломано! Правда, не три – одно, но все же.
   Мне немножечко стыдно. Ребра ломать нельзя. Ведь мы же не враги. Мы – родичи, дядя Амфиарай – брат дедушки Адраста. Двоюродный, но все же брат.
   – Знаю. Мне отец объяснил. У тебя это, как у Геракла. И как у твоего отца.
   – А что у них такое?
   Папа мне так и не объяснил. И дядя Полиник не объяснил.
   Амфилох медлит, зачем-то оглядывается.
   – А ты… А ты не обидешься?
   Я задумываюсь, наконец качаю головой.
   – Не обижусь. Ведь ты мне расскажешь, чтобы я знал, а не чтобы обижался.
   Мы поднимаемся выше, садимся на неровные, теплые от солнца ступени. Амфилох не спешит.
   – Понимаешь, Тидид, – наконец начинает он. – Человек… Он не виноват, если болен. А особенно, если болезнь послали боги.
   Я киваю. Не виноват, конечно. Вот дядя Эмвел, брат дяди Эгиалея, так больным и родился. Но он очень хороший, его любят. Даже больше, чем дядю Капанея.
   – Говорят, Геракла преследует Гера. Она насылает безумие. Ты слыхал, Геракл ведь детей своих убил? И племянников…
   – Врешь!
   «Врешь!» – это я просто так. Почему-то я верю Амфилоху. Но как же такое может быть?
   – А сейчас он, говорят, совсем из ума выжил. Никого не узнает, с даймонами разговаривает…

   «Я его, Геракла, сфрашивал, когда он еще пыл… Ну, вы понимаете».
   «Не сравнивай. Не дай Зевес, чтобы мальчик стал таким же!»

   Вот о чем говорили папа и дядя Полиник!
   – Но… Но мой папа… Он не такой. Не такой! Не такой!
   Это все неправда. Папа не убивает детей!
   – А ты знаешь, за что его изгнали из Калидона?
   Любопытство щекочет ноздри. А действительно, за что? Плохие родичи напали на моего папу, он защищался…
   А как же дедушка Ойней? Почему?
   Нет, не хочу. Лучше сам у папы спрошу!
   – Изгнали – и изгнали. – Я отворачиваюсь, смотрю в сторону. – Ну, ладно, Амфиарид, мир?
   – Мир!
   Жмем руки – тоже по-взрослому.
   – А своим пеласгам… то есть скажи своим, что на нашу улицу они могут приходить, но пусть сначала спрашивают. И в бабки пусть у храма не играют! А драться будем по правилам. Как полагается.
   – Драться? – Голос Амфилоха звучит как-то странно. – А вот насчет драться…

   – Он сказал, что со мной драться больше никто не будет. Никто! Родители запретили. И дедушка Адраст запретил. Если драка, я должен стоять в стороне – как взрослый, а иначе будет не по правилам.
   Сфенел не отвечает. Сопит.
   Думает.
   – Выходит, мы победили, а, Тидид?
   Не хочется огорчать друга, но…
   – Так теперь же вы двое будете против всех!
   – Верно…
   Безопасность нашей любимой улицы под угрозой. Если со мной не станут драться, Алкмеон приведет своих пеласгов…
   – Правда, мы с Амфилохом ну… помирились. Он сказал, что драться будут теперь на равных. Вас двое – их двое. Кто кого побьет – тот и победил.
   Капанид снова думает.
   – А если он не придет? С Алкмеоном ты не мирился?
   С ним я не мирился. Старший сын дяди Амфиарая не пожелал жать руку какой-то мелюзге. У-у, Губа Заячья! Ну, тогда…
   – Тогда я все равно драться буду. Если Алкмеон придет. Или если пеласги толпой нападут. У них свои правила – у нас свои. Правильно?
   Капанид ухмыляется, кивает. Военный план готов, да только он пока бесполезен. Вот уже неделя, как на нашу улицу чужаки не приходят. А если и приходят, то по одному. И в бабки не играют.
   А когда нас видят – разрешения просят.
   – Я вот чего подумал, Тидид, – внезапно изрекает Сфенел. – Ты Амфилоха побил – и вы с ним помирились. И даже подружились!
   Я с уважением смотрю на друга. Странно, о таком я даже не подумал. А ведь действительно: побил – и подружились.
   А если бы я Алкмеона побил?
 //-- * * * --// 
   – Хорошо. Расскажу…
   Папа долго молчит, наконец качает головой.
   – Думал, потом. Ну ладно. Тебе все равно расскажут… У меня такое с детства. Только вижу я не реку, а огонь. Если разозлюсь – себя не помню. Говорят, я очень храбрый…
   – Ты храбрый! – перебиваю я. – Ты самый храбрый, папа!
   Его рука ерошит мои волосы.
   – Может быть. Но когда начинается бой, я вижу только огонь. Словно дерусь не я, а… Даже не знаю кто. Мне нельзя сердиться, нельзя ни с кем ссориться. Ты видел, в гимнасии мы боремся только с Капанеем. И на копьях, и на мечах. И просто так.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30

Поделиться ссылкой на выделенное