Андрей Валентинов.

Даймон

(страница 2 из 37)

скачать книгу бесплатно

   Самого Хорста разглядеть не удалось. Он был за рулем, впереди, Алеша же вместе с Женей, любительницей нацистского мелоса, на заднем сиденье. Разве что затылок, и то как в тумане. Шея крепкая, стрижка короткая, словно в фильмах про 30-е годы.
   – Правильные! – та, которая Женя, презрительно фыркнула. – «Клюнул в ухо жареный петух!»
   – А тебе что из нашего больше нравится? Из старого?
   Вопрос Хорста предназначался явно не девушке. Поэтому Алеша вновь задумался.
   – «Суоми-красавица», – наконец, решил он. – Виноградов поет.
   – Молодец! – одобрили из-за руля. – Рубишь!
   Защитник демократии чуть было не возгордился, но вовремя вспомнил, что он, как ни крути, в плену. Более того, противник, кажется, начал его «колоть», причем весьма успешно.
   …Ой, голова!
   Боль, засевшая возле уха (куда жареный петух клюнул) заставила вновь закрыть глаза, на время забыв обо всем: и допросе, и о любви к демократии, и о том, что в сочетании запаха бензина с восточными благовониями что-то есть. Даже когда машина затормозила, Алеша не сразу сообразил, и только почувствовав чью-то руку на плече, попытался встать.
   Получилось. И выйти из машины получилось. Только глаза никак не хотели открываться.
   – Если что, зайду к соседям. Там все врачи, сообразят. Но, думаю, обойдемся… Так… Нам на второй этаж, дойдешь?
   Последняя фраза любительницы нацистских маршей явно предназначалась Алексею.
   – Дойду, – выдохнул он.
   А что еще скажешь? Бежать – сил нет, на помощь звать стыдно.
   – Хорст, отгони машину… Ну, пошли!
   Дошел. Даже ботинки сам снять сподобился.
 //-- * * * --// 
   Очухался Алеша уже в кресле. Не до конца, но глаза раскрыть сумел.
   …Цветные гравюры на стене, та, которая слева даже не гравюра – гобелен. Ого! Возле окна стол, компьютер включенный, по экрану картинки плавают…
   Сзади, кажется, книжный шкаф. Нет, не шкаф – стенка. Огромная, от двери до подоконника.
   Итак, ясности прибавилось. Боль, правда, никуда не делась, даже окрепла, растеклась по всей голове, к шейным позвонкам подобралась.
   – Ты что? Ты еще героин уколи!
   – Если надо – уколю. Сотрясения нет, кости целы. Сильный ушиб – и шок. Ничего, сейчас…
   Все те же: Женя и Хорст Die Fahne Hoch. То ли в коридоре, то ли в соседней комнате.
   А вот героина не надо! Анальгина попросить, что ли? Помогает!
   – Пей! Сразу, не нюхая!
   Нет, уже не в соседней. Тут она, Женя, чашку к самому носу протягивает.
   Очки Алеша так и не протер, не до того было. Посему кроме очков же, но Жениных, смог разглядеть лишь нос.
Самый обычный, маленький, можно даже сказать, носик.
   – Это… Чего?
   Нюхать, как и велено, не стал, только запах такой за десять шагов почуешь. Вроде эвкалипта, только не эвкалипт. Еще острее, еще резче.
   – «BioGinkgo-27», экстракт из коры гинкго двулопастного. Каменное дерево, если совсем просто. Тебе это что-нибудь говорит? И не надо. Пей – и к компьютеру!
   Поднес Алеша чашку к губам. Зажмурился.
   – К-куда?!
 //-- * * * --// 
   – А если твой предок пожалует?
   – Хорст, я же кажется просила отца так не называть! Сейчас – можно. Поставлю самый обычный диск, релаксационную программу…
   – Тебе виднее. Если что, сама с Профессором будешь объясняться. Эй, парень, наушники надел? «Суоми-красавицу» слушать будем. Тебя как зовут-то?


   Эта песня, долгие годы забытая напрочь, ныне стала весьма популярной, по крайней мере в Сети. Есть на многих сайтах – но в единственном варианте, с одной и той же старой пластинки. Необходима работа с файлом, прежде всего, следует слегка «замедлить» исполнение.
   Воскресенье, 3 августа 1851AD. Восход солнца – 7.54, заход – 16.54. Луна –Iфаза, возраст в полдень – 6, 5 дня.
   Караван отправится завтра. Во всяком случае, мистер Зубейр Рахама мне это твердо обещал и даже с самым серьезным видом предложил дать клятву – хоть на Коране, хоть на Евангелии. Я не менее серьезно напомнил ему соответствующую заповедь весьма уважаемого всеми мусульманами пророка Исы ибн Марьям.
   Надеюсь, мы оба поняли, что шутим.
   Мистер Зубейр, мой давний и, рискну предположить, хороший знакомый – человек, мягко говоря, неоднозначный. С точки зрения господствующей ныне в Англии (не в моей Шотландии!) пуританской морали, он – чудовище. Работорговец (подчас и разбойник), араб-метис совершенно темного, во всей смыслах, включая цвет кожи, происхождения, да к тому же мусульманин, причем самого предосудительного поведения.
   Быть арабом, по мнению англичан, очень некрасиво. Нехорошо. Фи! Шотландцем, впрочем, тоже. Пятую строфу гимна сейчас петь уже перестали – но из текста не вычеркнули. «Боже, покарай шотландца!» Взаимно, джентльмены!
   Доктор Ливингстон, скучая в своем африканском Эдеме, вывел теорию, согласно которой в чужих землях национальные различия между европейцами становятся незаметными, все они начинают чувствовать себя «белыми» – в противовес «черным» или «желтым». Обобщать не берусь, но я с большей охотой предпочитаю общаться с работорговцем мистером Зубейром, чем с многими из португальцев – и даже англичан. Зубейр Рахама, потомственный купец и авантюрист, в средние века непременно стал бы великим человеком, истинным Синбадом Мореходом. Он и сейчас значит очень много в этих землях. Рахама силен, смел, в меру честен, в меру циничен, к тому же обладает невероятным оптимизмом. Но главное, пожалуй, то, что мы оба ищем нечто, выходящее за пределы обычных желаний и стремлений. Поэтому с первой же встречи легко нашли общий язык.
   Я не идеализирую мистера Зубейра. Он вполне способен выстрелить в спину. Любому, включая, конечно, и меня. Может, уже выстрелил бы – но за моей спиной стоит верный Мбомо.
   Сейчас Рахама, если я правильно понимаю, подталкивает вождей макололо к войне с южными соседями – матебеле. Вождей матебеле он уже уговорил.
   По этому поводу в селении уже третий день царит большое оживление. Еще пару лет назад я исписал бы несколько драгоценных страниц, фиксируя особенности здешних обрядов, танцев, песнопений и военной раскраски. Кажется, именно этого ждут будущие читатели, которыми так искушал меня глубокоуважаемый мистер Вильямс, мой постоянный издатель. К счастью, у меня хватило осторожности заранее не подписывать договор. Боюсь, надежды упомянутых читателей на этот раз будут обмануты. Дело не только в моей болезни, мешающей регулярно вести записи. В последнее время я почувствовал, что африканская «экзотика», весь этот «color locale», стали восприниматься мною, как обычная и привычная данность. Люди, как люди, обычаи, как обычаи – столь же дикие и своеобразные, как и традиции европейцев, не говоря уже об обитателях Северо-Американских Штатов.
   Впрочем, одна из песен, слышанных вчера вечером, мне чрезвычайно понравилась. Начинается она так:
   Когда наш вождь поднялся на высокую гору,
   Он просил о силе и мужестве, чтобы победить врага.
   Он сказал: выпьем из чаши мужества, чаши, сделанной из вражьего черепа,
   Это чаша боли и скорби, чаша борьбы и победы.
   Вероятно, образ Чаши-Судьбы известен всем народом мира. Здешние макололо, само собой, понятия не имеют о Чаше Спасителя в Гефсимании.
   Мбомо, сурово блюдущий мои интересы (равно как интересы будущих читателей), требует, дабы я не отвлекался на философские размышления, а занес в дневник нечто более актуальное и понятное. Например, рассказал о здешних дамах. Требование сие отчасти справедливо, посему обещаю коснуться этого важного предмета завтра же.
   Пока что мы с Мбомо продолжили разбор и приведения в порядок наших вещей. Самое ценное мое достояние, конечно, инструменты, без коих это путешествие – всего лишь прогулка скучающего провинциального джентльмена. К счастью, все они в целости и сохранности. Прежде всего, это секстант работы знаменитых мастеров Джона Троутона и Майкла Симса с лондонской Флит-стрит. Моя гордость – и предмет черной зависти всех африканских знакомых. Ему в пару, конечно же, хронометр с рычажком для остановки секундной стрелки, сконструированный Дентом из Стренда для Королевского Географического общества. Третьим в этой компании – компас из обсерватории Кэпа.
   Термометр, запасной карманный компас, небольшой запас бумаги и две подзорных трубы также полностью готовы к работе. Значит, готов и я. И нечего хандрить!
   Вчера я позволил себе запись, достойную разве что юной девы из пансиона. «Даймон, о котором я не решался писать в дневнике»! Лавры лорда Байрона меня никогда не прельщали, посему выражусь менее поэтично, зато куда точнее. Моя болезнь среди всех прочих неприятных следствий имеет еще одно: расстройство рассудка, пока еще в легкой форме. Скрывать сие нелепо – прежде всего, от себя самого.
   Уже несколько дней я сталкиваюсь с тем, что ныне принято называть «слуховыми галлюцинациями». Некто на весьма скверном английском (акцент очень странный, мне незнакомый) пытается завязать разговор. Придя в себя после первой «беседы» я с неизбежностью вспомнил Сократа Афинянина с его «даймоном», не принесшим философу ничего доброго.
   И как реагировать? В духов и привидений я не верю, разговаривать же с самим собою, точнее, с собственной болезнью, нелепо и опасно. Однако, естествоиспытатель должен оставаться таковым даже в самой безнадежной ситуации. Посему, поразмыслив, я задал моему Даймону самый естественный для путешествующего по Африке вопрос – об истоках Нила. Любопытно было услышать, как я сам (точнее, некая часть моего больного сознания) сумею выкрутиться.
   Ответ, признаться, обескуражил. Привожу его дословно, ибо не удержался и попросил Даймона повторить:
   «Исток Белого Нила – река Рукарара, впадающая в реку Кагера».
   Вновь не сдержавшись, я поинтересовался точными координатами. Мой Даймон несколько замешкался (sic!), но все-таки сообщил следующее: 1°20' и 2° северной широты и 30°30' – 31°10' восточной долготы. Но это не координаты загадочной Рукарары, Даймон их не знает (!), а координаты некоего озера, куда впадает река Кагера. Кроме того, он добавил, что Рукарара считается истоком Нила условно, ибо за такой можно принять любой из притоков Кагеры.
   Простите, КЕМ считается?
   Мбомо без всяких шуток советует обратиться за разъяснениями к здешнему колдуну.
   Вот именно.


   Своеобразный «ответ Чемберлену» по-фински на «Суоми-красавицу», даже время исполнения почти такое же. Запись 1942 года. Матти Юрва музыку, конечно, не писал, а лишь обработал известную песню про ухаря-купца. Получилось очень удачно, особенно по контрасту с советской песней. Веселая ирония – против весьма натужной патетики. В 1942-м финны еще могли смеяться.
   – Очки сам протрешь?
   Очки?! Алеша, не думая, коснулся металлических дужек. Надо же, и это заметили. Внимательные, однако!
   Вопрос решился быстро благодаря подсунутой под руку черной бархотке. Видно стало лучше, понимания, однако, ничуть не прибавилось. Его усадили к компьютеру, по экрану по-прежнему плавают какие-то картинки…
   Ага, уже не «какие-то» – фотографии. Знакомый город: улицы, деревья в парке, старые дома в центре, главная площадь. А вот и университет!
   За годы учебы Алексей привык – к этим улицам, к домам, к людям. Не впервой – семья кочевала по стране от Мурманска, в котором довелось родиться, до тихого Чернигова, где сейчас жили отец и мать.
   Новый город Алеше пришлось осваивать уже самостоятельно. Освоил. Но все равно чувствовал себя не слишком уютно, особенно в шумном центре. Слишком много людей, и все куда-то бегут, бегут, бегут… А тут еще Десант! Интересно, чего с ним делать собрались? Током пытать станут – прямо у монитора?
   А голова как болит! У-у-у!
   – Чего ты ему поставишь? – Хорст Die Fahne Hoch.
   – «Pain Control», само собой. А потом «Cable Car Ride». – Женя, у которой носик.
   – Заснет.
   – А мы ему Эшера.
   На пытку это никак не походило, что, впрочем, не слишком успокаивало. «Pain Control» – в каком смысле? Боль, значит, станут контролировать? Вот спасибо!
   Или песня так называется?
   – Внимание, Алексей! – снова Хорст. – Сейчас наденешь наушники и станешь слушать музыку. Можешь реально расслабиться – а можешь и не расслабляться, один черт. Чего ждешь? Наушники, давай!
   Спорить Алеша не решился. Хорст наклонился над столом (сколько росту у парня? метра два, больше?), диск в дисковод отправил…
   И грянуло!
   Нет, наоборот совсем. Это Алеше думалось, что грянет – не старым добрым роком, не поганой нынешней попсой, так «Аргонским маршем» – точно. А то и вообще «Вахтой на Рейне». Грянет – молотком по пылающему болью виску. «Es braust ein Ruf wie Donnerhall…» Или «Суоми-красавицей», как и обещано было. Но не грянуло, тихо заиграло. Не марш, не попса, не рок – и не классика. С оркестром, ретро – но точно не наше.
   – Чего это? – не удержался.
   – «Ad astra» – без особой охоты откликнулась Женя, – Ян Хайз. Не знаешь? И не надо, слушай, не отвлекайся. Там еще много чего будет.
   А по монитору – все те же фотографии. Река, мост, костер среди старой травы, желтая листва осенних деревьев. Где это? Кажется…
   Красношкольная набережная.
   Так это в двух шагах – возле дома и снимали. Странное дело! Ни как ехали, ни куда, Алеша не помнил, а тут все перед глазами встало. Набережная, высокие дома у реки, вдали – громадина Цирка. Не иначе, фотки вспомнить помогли. Красиво снято, с понимание, с любовью даже.
   Впрочем, пейзажи, ведуты разные быстро Алеши надоели. «А как же Эшер?» – чуть не поинтересовался вслух. Об Эшере Алексей слыхал, как не слыхать! Сумасшедшие картинки, ни верха, ни низа, одно в другое перетекает. Полное отрицание сразу всего: реализма, материализма, объективизма…
   Неведомый Ян Хейз сменился чем-то другим, тоже ретро-оркестровым. Алеша без всякой охоты вслушался. Так себе музычка, не впечатляет. Вспомнился слоган, виденный где-то в Сети: «Ностальгическая революция начинается!» И точно. Не марши, так занудство с полным набором духовых.
   Самое время повозмущаться и не просто, а по полной программе. Это чего ж получается? Сначала напали на мирный демократический пикет, потом ногами обработали, права человека нарушили в самой извращенной форме, а теперь «ретрой» накачивают. В конце концов, какого!..
   Замер Алеша. Губу закусил.
   Какого? Такого!
   Голова не болела.
 //-- * * * --// 
   …В тот год они в последний раз втроем поехали на море: мама, папа и он, бывший десятиклассник, будущий первокурсник. Поступление висело на волоске, балл оказался «режущим», но Алешу это совсем не волновало. Не потому, что в армию все равно не возьмут. Тут тоже ясности не было, военкомат греб всех подряд, хромых, слепых, увечных. Но на душе было легко, спокойно и как-то по-особенному радостно. Может, потому, что папа бросил пить и твердо обещал больше не пытаться, а у мамы не болело сердце. Стоял август, штиль сменялся легкими волнами, на дискотеках крутили чудовищную чушь, чуть ли не «Руки вверх», а в маленькой кафешке «Миндаль», прилепившейся под самой горной вершиной, можно было выпить настоящий мускат.
   И – девушки. В тот, далекий, почти забытый август Алеша впервые не без изумления понял, что так мучавшие его стеклышки на глазах не только ничуть не портят, но и напротив, придают даже некий, недоступный прочим шарм. По совету случайной знакомой, имени которой Алеша вспомнить уже не мог, он разорился на новые очки – отчаянно дорогие, с почти что золотыми дужками.
   Очки подбирали вместе – а потом долго целовались в парке под большим деревом-лианой с листьями, как у фикуса.
   Очки Алеша не снимал. И ничего, не мешали.
   Жаль, имени не вспомнить! Ни имени, ни самой девушки. Она, кажется, носила очки, но надевала изредка, когда читала…
   Дерево называлось павлония.
   Потом… Потом такого уже не было. Отец вновь начал пить, мама трижды в ход ложилась в больницу, постарела, перестала смеяться. Может, поэтому и не вспоминался далекий счастливый август, забылся, ушел… А теперь почему-то перед глазами встал, словно ему, Алеше Лебедеву, вернуться позволили. Как это у Геннадия Шпаликова? «Там, где – боже мой! – будет мама молодая и отец живой.»
   Девушку звали Света
   …Над неровным шахматным полем, над двумя реками – светлой и темной – неслышно и неотвратимо плыли птичьи стаи. Белая – над черной рекой, черная – над белой. Птицы возникали неоткуда, из изгибов клеток-полей, из крыльев иноцветных соперниц. Вот и два города – тоже разные, но чем-то и похожие, словно близнецы. Белые птицы над черными крышами, черные над…
   Все верно. Эшер, как и обещано, одна из самых известных работ. Перед этим был дом-загадка, где лестницы ведут вниз и одновременно вверх, до этого – водопад…
   Оказывается, он все видел? Когда?!
   Удивиться, как следует, по-настоящему, Алексей не успел.
   Звонок! В дверь? В дверь.
 //-- * * * --// 
   – Объясняться будешь сама.
   – Не повторяйся, Хорст. Ты очень смелый, я знаю. Лучше пока спрячься… Как там наш?
   – Доходит.


   Файл включен в подборку только из-за качества аранжировки и исполнения. В остальном же – поучительный пример истинной расправы с хорошей песней. Половина куплетов выброшена, припев искажен. К сожалению, запись подлинного варианта («С отрядом флотским товарищ Троцкий…») найти пока не удалось.
   Музыку Алеша решил дослушать из принципа. Заодно и картинки досмотреть. Интересно все-таки! Правда, с картинками некая странность случилась. После очередной – два лица, мужской и женское, из ленточек-шкурок сложенные – экран потемнел, выстрелил полосой оранжевых мерцающих пятнышек. Всего на миг, не иначе сбой какой. И – снова картинка. Черные фигуры, одна возле другой, жутковатые, странные, а присмотришься…
   А ведь эти двое, Хорст с Женей, боятся!
   Сзади о чем-то говорили – негромко, но очень твердо. Алеша не прислушивался. И так ясно – медведь пришел. Странно только, почему Жениного предка Профессором кличут? Может, он профессор и есть (книг сколько, ого!), но подобные прозвища только в детском саду бывают. Обзывают так очкариков – и зануд-"вумников". А еще в анекдотах про студентов: «А это уже второй вопрос, профессор!».
   Боятся! Нашкодили – только как? Программу с картинками без спросу запустили – или…
   Снова пятнышки – слева направо, в несколько рядов, переливаются, текут. Оранжевое на черном, красиво!..
   И музыки нет. Вроде как метроном, только далеко очень.
   – Сейчас закончится. Можешь телеграмму послать.
   Женя снова рядом – слева, как и в машине. Как подошла, не заметил даже. Покосился Алеша на ту, что с носиком, очки на собственном носу поправил. И телеграмму можно – прямо в Европейский Суд. Зверски избит при защите демократии, подвергнут издевательствам посредством формалиста Эшера…
   – Несколько секунд тебя будут слышать. Вслух не надо, про себя говори. Только четко, слова отделяй.
   Ничего Алексей не понял – и как понять такое? Кто услышит? Пыль в компьютере? У них что, пыль телепатическая?
   С другой стороны… Если тут музычкой лечат, картинками реанимируют…
   Ничего не болит! Ничего не болит!
   …Почему бы и нет? Всем, всем, всем, демократия в опасности!.. А впрочем, хрен с ней, с демократией, обойдется. И так пострадал за нее, родимую.
   Поглядел Алеша, борец за общечеловеческие ценности, на черный экран, ухватил зрачками неверные оранжевые огоньки. Про себя, значит? Слова отделять? Ладно!
   – Не – хочу – больше – быть – идиотом! – Хочу – идиотами – командовать!
   Проговорил – даже губами не двинув. Поразился. На экран взглянул.
   Погас экран. Пусто!
   – Пошли – Женя рядом вздохнула. – С папой познакомишься. Только умойся сперва.
   Умыться? Так у него же кровь на лице!
 //-- * * * --// 
   Профессор и вправду профессором оказался, самым настоящим. Даже знакомым. Свой, университетский, хоть и не с родного истфака. Но и у них читает – спецкурс на одной из кафедр, кажется. Имени-отчества Алеша не знал, потому и вспомнить не пытался. Но поздоровался смело:
   – Добрый день!
   С первого же курса себя приучил. Не «здрасьте!», а именно «добрый день!» – или «вечер», по обстановке. Солиднее как-то.
   – Добрый вечер, Алексей!
   Значит, уже вечер. В пикет, телевидение родное защищать, с утра вышли Быстро как!
   Знакомились очень официально, словно на приеме. Женя, как Алеша из ванны выбрался, лично в комнату провела, представила. Пиджак Профессор уже снял, но и в рубахе с галстуком выглядел очень внушительно. Не потому, что весу много, такого как раз и не наблюдалось. Профессора не только толстые бывают и не только худые. Это больше в кино, где вся интеллигенция вроде клоунов цирковых – мекают, экают, надевают вместо шляпы сковороду, улицу правильно перейти не могут. Нормальные профессора тоже встречаются. Иногда.
   …Этот из нормальных. Под пятьдесят, а крепкий, рост хоть и не с Хорста, но его, Алексея, точно повыше. Накачанный, мускулы даже сквозь рубаху видны. Ка-а-ак двинет! Разве что бородка интеллигентская, словно у товарища Троцкого, так бороды сейчас в моде.
   И очки на носу. Такие, как у дочки. Семейные!
   – Мне уже все рассказали. Садитесь, Алексей!
   Сел, не стал спорить – прямо в кресло у телевизора, потому как знакомиться в другую комнату привели, побольше. Диван, кресла, на стенах не гравюры, а цветные фотографии.
   Аквариум – на столике возле окна. Без воды.
   Алексея в кресло усадили, сам профессор в соседнем устроился, а Хорст с Женей как стояли, так и стоять остались, чуть ли не по стойке «смирно». Молчат, не переглядываются даже. Что-то это Алеше напомнило, чуть ли не старую картину «Допрос коммуниста».
   Только кто из них коммунист?
   Профессор помолчал, пальцы крепкие сцепил, посмотрел в темное окно. И Алеша не удержался – тоже взглянул. Ничего – только ветки голые. Летом, поди, листва весь свет застит!
   – Первое… Вам, Алексей, надо обязательно к врачу. Эти… знахари много о себе вообразили. Программа снимает боль, но не лечит. Плацебо – и только. А господа гестаповцы вас здорово отделали!
   – Папа! – не выдержала та, что с носиком.
   Алеше на миг даже обидно стало. Какими бы Женя и Хорст не были, но все-таки не бросили, помогли. И Десант, сколько его не ругай, не гестапо.


скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37

Поделиться ссылкой на выделенное