Михаил Успенский.

Три холма, охраняющие край света

(страница 3 из 21)

скачать книгу бесплатно

ГЛАВА 4

Самым великим человеком Испании был не король.

Самым великим человеком Испании считался нападающий «Барселоны» Пабло-Эухенио де Мендисабаль-и-Пердигуэрра, которого вся страна называла просто «Льебрито-Паблито» – «Зайчик-Павлик».

А в Каталонии он обогнал в популярности даже покойную белую гориллу Снежинку из местного зоопарка.

Мало того, что он стал самым результативным игроком за всю историю мирового футбола.

Мало того, что он никогда не бил мимо ворот.

Мало того, что он не пил и не курил.

Мало того, что ни разу, ни в одной игре он не заработал жёлтой карточки, а о красной и речи не шло, хотя на теле героя живого места не было и коленные суставы пришлось поставить титановые.

Мало того, что он женился на самой настоящей принцессе – правда, лишь Люксембургской, – зато и в личной жизни зарекомендовал себя самым образцовым супругом и многодетным отцом, поскольку зайчик от кролика недалеко упрыгал.

Он ещё стал одним из богатейших людей Объединённой Европы. О безошибочном расчёте и немыслимой скаредности Пабло-Эухенио складывали песни. Из короткой футбольной карьеры он выжал всё, что только возможно. Ему теперь принадлежал не только родной клуб, но и сотни всяческих предприятий на континенте и далеко за его пределами. Его называли Говардом Хьюзом от спорта.

В одном из интервью Мендисабаль признался, что футбол для него был всего лишь стартовой площадкой для выхода в большой бизнес.

Когда его личный капитал перевалил за восемь миллиардов, настала пора заняться благотворительностью.

Понятно, что главной жертвой благодеяний Зайчика стал родной город.


…Получив в начале третьего тысячелетия самую широкую автономию, барселонский Женералитат первым делом запретил корриду. Бой быков здесь и раньше-то терпели как забаву для туристов, но считали чужеродным явлением, варварской забавой кастильских бездельников-оккупантов, на которых они, «побре каталанс», пашут, как дон Карлос. Абахо Эспанья! Напрасно неделями стояли в пикетах безработные скотопромышленники, пастухи и матадоры, зря гремела непрерывно из динамиков ария Эскамильо.

Последним гвоздём в гроб кровавой потехи стали слова трёхлетней русской девочки, побывавшей с родителями на бое быков, удачно зафиксированные местным телерепортёром. Девочка разревелась в камеру и сказала: «Нельзя коровку убивать!» Девушка-гид перевела. Зрители зарыдали. Русских в Барселоне уважали ещё со времён Республики, ведь они обещали Каталонии независимость и укоротили троцкистов.

Таким образом два стадиона – Пласа де Браус дель Арене и Пласа де Браус Монументаль – оказались выставлены на продажу. Первый и до сих пор пустует, ни к чему дельному не приспособлен, а второй приобрёл дон Пабло, незадорого.

И попал, как думали завистники, в ловушку! Оказалось, что это есть культурно-исторический памятник, в котором нельзя тронуть ни одного кирпича цвета запёкшейся крови, ни одной из белых и синих плиточек облицовки, а уж пасхальные яйца куполов на башнях – и думать не смей! Не замай! Чтобы там снаружи всё осталось по-прежнему!

Было от чего растеряться.

Но дон Пабло-Эухенио сохранял хладнокровие даже при счёте 4:0 в пользу проклятых англичан в финале чемпионата мира.

Не потерял он этого ценного качества и сейчас. Британцев тогда всё-таки побили. Побил он и нынешних злопыхателей, потому что стремился к цели, не считаясь ни с возможностями, ни со здравым смыслом.

Барселона, прославленная как древней, так и самой современной архитектурой, украсилась новым зодческим чудом, сразу получившим прозвище «Ла бомбилья» – «Лампочка». Стадион Пласа де Браус Монументаль стал всего лишь патроном для этой гигантской перевёрнутой лампочки. Помогли бывшему форварду никому не известный пока молодой гонконгский архитектор Эрик Пу и старый ас спецэффектов из «Коламбиа Пикчерз» Эзра Берковиц.

Стройка шла десять лет.

«И на чём всё это держится?» – недоумевали поражённые барселонцы и туристы, когда при открытии чуда медленно упала дырчатая защитная сетка. Паблито и гениальный китаец торжествующе ухмылялись. Они-то знали, в какую сумму обошлись неведомые дотоле миру строительные материалы для орбитальных оранжерей. Космическим конструкторам по обе стороны океана было сделано предложение, отказаться от которого означало предать вековую мечту человечества и похоронить экспедицию на Марс. Теперь такой полёт стал реальным, и Зайчику пообещали что-нибудь там, на Марсе, назвать его именем.

Городская скульптура для Европы – дело весёлое и привычное. Где-то установили гигантский башмак, где-то – великанский большой палец, где-то – огромную канцелярскую скрепку, где-то ещё – здоровенную пивную бутылку. Да и в самой Барсе такого понатыкано… «Ла бомбилья» прекрасно вписывалась в этот ряд.

Но лампочка у дона Пабло вышла непростая.

Она была, казалось, вся заполнена прозрачной зеленоватой жидкостью. В зелени этой качались два огромных плоских белых лебедя. Лебедей окружали стебли подводных растений, украшенных яркими красными и голубыми цветочками. Кроме того, величавые птицы с неестественно длинными шеями медленно, едва заметно, кружились под карусельную музыку. Цветочки колыхались в такт.

Лох оцепенел.

Сноб вознегодовал.

Паблито, стоящий на помосте и облачённый в полосатую сине-бордовую майку «Барселоны», поднял руки.

Лох и так безмолвствовал, а сноб притих, поскольку был малочислен.

– Друзья! – воскликнул Паблито и показал своего знаменитого «зайчика» – то есть улыбку, открывающую щель между передними зубами. – Возможно, вы удивлены. Сейчас я всё объясню. Давным-давно, чуть ли не век тому назад, мой дед, известный всем Франсиско «Пако» Мендисабаль, тогда ещё пятилетний мальчишка, был увезён из Барселоны на советском теплоходе в снежную страну большевиков вместе с золотым запасом Республики и тысячами других детей, спасаясь от озверевших победителей – кастильских и мавританских мятежников-фалангистов. Там он обрёл приют и разделил с русскими всю тяжесть Второй мировой войны – голод, холод и бомбёжки.

Однажды, уже после войны, его приёмная мать, достойнейшая сеньора Барбара Педровна, отправила юного Пако за продуктами на местный чёрный рынок, называвшийся по-русски ба-ра-холь-ка. Там мальчик и увидел высящийся сейчас перед вами волшебный сосуд – правда, совсем маленький. Необыкновенный и прекрасный мир, поместившийся в стекле, настолько потряс ребёнка, что он, не задумываясь, отдал за него все доверенные ему скудные русские песеты и прибежал домой, бережно прижимая к груди нежданную покупку и ожидая заслуженной грозы. Но сеньора Педровна оказалась настолько великодушна, что не стала наказывать приёмыша, а только вздохнула и сочувственно помянула его настоящую каталонскую матушку. Да мне и самому потом посчастливилось многократно услышать эти выразительные слова во время товарищеского матча в Москве. Парням фатально не везёт с тренерами, но это к слову.

Жизнь деда была нелёгкой. Постоянно приходилось драться, воровать и строить коммунизм. Но далёкая родина всегда влекла его, и когда это стало возможным, он одним из первых вернулся в дивную Барселону. Волшебную лампу он привёз с собой как символ другого, лучшего мира, укрыв его и от большевистских таможенников, и от ищеек генерала Франко. Так что неспроста среди почётных гостей нашего скромного торжества присутствуют русский посол сеньор Пупырев и моя вторая родня из До-ро-го-ми-ло-во.

Когда я научился попадать по мячу, дед показал мне своё сокровище, и я тоже влюбился в этих гордых величавых птиц, осенённых сказочными цветами и открывших мне всю красоту мира. Отныне искусство и футбол, футбол и искусство стали моими путеводными звёздами. Каждый раз, выходя на поле, я представлял, что веду по траве не мяч, а вот этот хрупкий стеклянный шар, и хочу подарить его вратарю противника, да только бедняга всё никак не может словить мой подарок.

Но мне всегда хотелось, чтобы источник моего вдохновения стал достоянием всех и был виден далеко отовсюду. И вот он перед тобой, дорогая моя Барселона! Прими…

Дальнейшие слова форварда пропали в рёве восторженной толпы:

– Абахо Эспанья! Вива Каталанс! Вива Женералитат! Индепенденсья!

Премьер-министр Испании поморщился. Русский посол сеньор Пупырев откровенно недоумевал. Мордатая и поддатая дорогомиловская родня в трёхцветных футболках лапала впрок шведских туристок, прибывших на открытие объекта прямо с пляжа – в стрейчах и топлесс.

Речь свою, написанную самим стариком Артуро Пересом-Реверте, косноязычный в жизни Пабло-Эухенио заучивал тоже, наверное, лет десять, но всё равно пришлось прибегнуть к фонограмме, которую начитал сам Антонио Бандерас – седой, но по-прежнему отчаянный…

Тотчас засвистели и заорали снобы:

– Эль кич! Эль кич! Вергуэнца! Дезора! Примитиво!

В смысле – стыд и позор видеть в городе шедевров такой кич. А по-каталонски кричали ещё хуже.

Но каких только воплей не приходится слышать футболисту в свой адрес! Паблито и ухом не повёл, а подмигнул и принял в руку от верного китайца чёрный пенал.

Лох вторично оцепенел. Лебеди в титанической лампочке пропали, как не были, зато там заклубились разноцветные тучи, засверкали молнии, карусельная музыка сменилась раскатами грома.

Снобы облегчённо вздохнули.

Но не успели зрители опомниться от красочной грозы, как навстречу им плавно поскакал вооружённый рыцарь, нанизавший на пику человек пять мелких мавров. Знатоки сразу узнали героя Реконкисты по имени Гифред эль Пилос – Волосатый. Граф был босым – должно быть, для того, чтобы показать знаменитые мохнатые пятки. Волосатому графу пособлял французский король Карл Лысый – маленький, как мавры, но действительно лысый. Заревели рога, зазвенели лютни, заблеяли трубадуры.

Ожившую средневековую миниатюру сменила выжженная кастильская степь, по которой неспешно поехали под гитарные переборы Жузепа Лоредана Рыцарь Печального Образа с оруженосцем на ослике – реверанс, понятно, перед ненавистным федеральным правительством, но ведь и заканчивал свой роман Сервантес неподалёку отсюда, в домике на набережной.

А затем в огромном волшебном фонаре заколыхался вычурный пёстрый герб команды, и толпа грянула гимн «Барселоны» на совершенно непонятном даже для испанцев языке:

 
Tot el camp
es un clan
som la gent blau-grana…
 

И так до последнего припева:

 
Blau-grana al vent,
un crit valent,
tenim un nom
el sap tothom:
Barsa, Barsa, Ba-a-a-arsa!!!
 

Долго не расходился народ, высоко подлетали над толпой и сам футболист, и гонконгский архитектор, и даже голливудского мастера спецэффектов Эзру Берковица качали, несмотря на возраст.

Под конец Зайчик взял микрофон и сказал:

– Это… Смотрите… Мы старались… Только чтобы когда мой день рожденья – лебеди! И когда «Барса» побеждает – тоже лебеди! Красиво! А теперь того… прошу всех… в музей…

ГЛАВА 5

Барселона всего лишь маленький провинциальный городок. Но музеев в ней никак не меньше, чем общественных туалетов в Москве. Морской, Археологический, Зоологический, Этнологический, Музей Каталонского искусства, Музей искусства же, но Современного, Фонд Хоана Миро… да чего там, каждое второе здание само по себе обиталище муз.

Музейщики Барселоны, как и все прочие горожане, обожали своего центрфорварда, но не настолько, чтобы делиться с ним сокровищами. А уж если они зажались, то что говорить о всех прочих!

Поэтому при открытии в Музео Мендисабаль экспонатов было немного.

Во-первых, тот самый русский сувенир с лебедями. Треснувшее стекло лампового баллона заклеили скотчем, но подкрашенный спирт всё равно испарялся, восковые птички плоско плавали на поверхности, а искусственные растения безобразно скукожились от времени.

Во-вторых, спортивные трофеи самого Паблито – всякие кубки, вымпелы, статуэтки, «Золотой мяч», того же металла слепок левой, голевой, ноги, старые трусы, футболки «блау-грана» с номером 8 на спине, бутсы, мячи с автографами.

В-третьих, сильно увеличенные фотографии членов неисчислимого семейства Мендисабалей, причём самый первый снимок был сделан во время аутодафе – судя по обложенному хворостом бедолаге у столба на заднем плане. Это не значит, что испанцы раньше всех придумали «кодак» – просто они позже всех упразднили инквизицию. Предки яростно пучили глаза по причине долгой выдержки и показывали фамильную щель между передними зубами.

Особняком держался на пьедестале огромный каменный мяч, в котором с трудом угадывались черты дона Пабло-Эухенио. Это был подарок от каменотёсов собора Саграда Фамилиа, сделанный явно с дальним прицелом на могилку. Каталонцы бережливый народ.

Зато как эта экспозиция охранялась!

Все технические достижения банковских казематов и правительственных бункеров, частных дворцов и диктаторских тюрем, тайных лабораторий и скрытых командных пунктов стяжал Паблито в старинном здании, и без того выстроенном в виде мавританской крепости.

За хрупкими решётками арочных входов на бывшую арену путь злодею преграждали толстые стальные плиты на роликах.

Помещение главного входа походило на проходную сверхсекретного завода и могло быть мгновенно перекрыто бронированным прозрачным композитом, изобретённым умельцами из города Гусь-Хрустальный.

Проникнуть сверху грабители не сумели бы – космическое стекло, по уверениям Зайчика, выдерживало «прямое попадание кометы».

Сам же музей находился под землёй, и начинать осмотр нужно было, опустившись в скоростном лифте на глубину чуть не в полкилометра.

Пандус медленно двигался по пологой спирали вокруг гигантского столба, на котором и предполагалось разместить грядущие полотна и скульптуры в соответствующих нишах. А кто пожелает наслаждаться подольше – пожалуйста, отойди к стене, где пол неподвижен, и любуйся.

Зато ночью или в выходные дни, когда включался особый режим, при попытке пошевелить любой экспонат движение пандуса мгновенно ускорялось, и коварная дорожка уносила кувыркающегося грабителя прямо в лапы охранников, а осквернённая ниша закрывалась стальной шторой.

По слухам, заготовлены были и ловушки в духе египетских гробниц – газы, кобры, бамбуковые колья, вымазанные трупным ядом…

Одна беда – охранять было нечего.

Но недолго глумились всякие там искусствоведишки и журналистишки над незадачливым барселонцем. Охранитель по определению существо консервативное, а террор есть живое творчество масс.

«Плохие парни» всего мира завели себе новую моду – брать в заложники не живых людей, а шедевры. Шедевры есть не просят, не голосят, не сопротивляются, а ценность их неизмерима. Представьте себе главу государства, которому присылают кусочек полотна Эль Греко, Рубенса или какой другой национальной гордости, а взамен требуют выпустить на свободу очередного за неё, свободу, борца, томящегося в застенках. Или, скажем, отозвать войска… Тут не то что борца – Джека-потрошителя выпустишь и самый ограниченный контингент отзовёшь! Иначе ЮНЕСКО такой хай поднимет…

Да и охраняются музеи всё-таки похуже, чем президенты…

Шутки кончились, когда среди бела дня умыкнули из Лувра Венеру Милосскую – увы, это уже не кинокомедия была, не мультфильм, – и потребовали от Франции чудовищный выкуп за все страдания бывших её колоний.

Президент отказался – и ему прислали мешок толчёного мрамора. Тут и кончилось его президентство. Причём громче всех орали правоверные избиратели. Их искренне возмутила гибель кощунственного языческого идола с такой, слушай, прекрасной задницей.

А что сказали страховые компании, и так понятно…

И началось: «Сеньор Мендисабаль, не возьмёт ли ваш музей на хранение пару небольших полотен… Не найдется ли местечка для нашего Дюрера… Для нашей ма-аленькой Мадонны и благовествующего ей архангела… Дать кров Спасителю нашему… Приютить нагих Адама и Еву… Не будет ли любезен сеньор Мендисабаль принять в стенах своей сокровищницы бедную Лизу, а то её уже дважды воровали… Примите на хранение нашу „Девушку с кирпичом во рту“… Не откажите…»

Сеньор Мендисабаль неизменно был любезен принять – правда, платить приходилось побольше, чем за аренду банковской ячейки. Но ведь нужно окупить строительство!

И набралось! И шедевр повалил косяком. И был тот шедевр в полной неприкосновенности и недосягаемости. Террористы пару раз попались – и более не покушались на «Ла бомбилью». Даже смертники там взрывались не где попало, а только в специальных свинцовых камерах, обитых изнутри свиной шкурой.

При таких обстоятельствах никакие гурии им не светили.

Мечта центрфорварда сбылась. Затраты окупились, пошла денежка. Приходилось даже отказывать – «Лампочка» не резиновая. И цены на билеты вовсе не элитные: посетителей хватает с избытком. И бесплатные экскурсии есть для сирот, нижних чинов и полицейских. Только скорость пандуса увеличили, но туристы не жаловались. Для американцев даже установили скоростной режим – «Весь мировой топ-арт за три минуты». Дух захватывало.

Что ещё хранилось в подземельях «Ла бомбильи» в приватном порядке – о том только догадывались. «Ватикан отдыхает», – гордо и кратко отвечал Зайчик Паблито.

Не забывал он и меценатствовать, то и дело устраивая всемирные выставки молодых талантов. Попасть «к Зайчику на столб» означало для безвестного художника мировое признание со всеми вытекающими.

Ну, почти мировое, потому что выбирал-то сам форвард, а вкус у него был своеобразный. Искусствоведы дружно роптали.

Не роптал один сэр Теренс Фицморис. Он был не только искусствовед, но и футбольный фанат. Он собирался написать книгу о нелёгком пути дона Пабло-Эухенио Мендисабаля-и-Пердигуэрра, хотя сам-то болел, естественно, за «Глазго Селтик».

А Лидочка Туркова удостоилась чести выставить в «Ла бомбилье» свои иллюстрации к «Илиаде». Выполнены они были в виде обломков древнего барельефа, но не из мрамора, а из разноцветного «вечного» пластилина. Получилось изрядно.

Завистники (и, в особенности, завистницы) из русских творческих кругов объясняли выбор Паблито вовсе не талантом Леди, а тем, что «этот тупой неандертальский грызун» обратил внимание на фотографию русской художницы.

ГЛАВА 6

Подъехать к «Бомбилье» было невозможно.

Бывшую арену окружили столбики с жёлтой лентой, стояли десятки полицейских машин, «амбулансы», лимузины начальства. «Гуардия сивиль» гоняла туристов и журналистов. Галдёж на площади стоял вселенский, и галдели по-каталонски, так что даже из выхваченных реплик ничего нельзя было понять. Подпрыгивали папарацци.

Но герцога Блэкбери суматоха в заблуждение не ввела.

– Всё понятно, – сказал Дюк. – Так вот кому мостили дорогу несчастные антиглобалисты! Чтобы отвлекли полицию, а под шумок ограбили музей! Для того и электричество отключили… Хотя ведь есть аварийное! Там такое хозяйство…

– Ну, если мою «Илиаду» тронули, я с этого Зайчика с живого не слезу! – двусмысленно пообещала Лидочка.

Зайчик тем временем прилюдно тряс мэра-содомита за грудки и сулил тому куда менее приятную кончину, хотя трясти следовало начальника охраны музея. Но сеньор Понсиано Давила был очень большой и тяжёлый, он сам тряс своих сотрудников – тех, кто успел прийти в себя.

– Паблито, я здесь! – закричала Леди, замахала платком.

Вместо того чтобы с понятной досадой отмахнуться, Паблито отпустил несчастного градоначальника и приветливо улыбнулся – словно при случайной встрече:

– Сеньорита артиста фермоза! Как я рад, что с вами ничего не случилось! Эй, ребята, пропустите девушку, она ко мне…

Папарацци тут же, не сговариваясь, поделились на две группы: одна снимала, как дон Мендисабаль-и-Пердигуэрра жарко обнимает русскую фермозу, другая помчалась к особняку Зайчика, чтобы сообщить об этом люксембургской принцессе и запечатлеть её реакцию.

Теренс устремился за Леди, неубедительно изображая телохранителя – выставлял вперёд челюсть.

– Ну и выдержка у тебя, Паблито, – сказала Лидочка, выскальзывая из объятий. – Я бы уж давно всех поубивала!

– А, пустяки, – отвечал форвард. – Фигня, как говорил дед. Жулики сами со страху того… ну… в общем… да цело всё! Да чтобы меня! В моём городе! В моём доме! Какая-то шпана! Хай, Терри! Беседы сегодня не получится. Того… сам видишь. Кум Понсиано, проведи людей внутрь, им можно… А ты заткнись, Педрито! Экспертизу ему… Здесь твоё войско должно было того… Костьми… Иди Кристобаля своего теперь охраняй… А про выборы забудь! Вечером поговорим… В ресторанчике… Да нет, петушатина, не тебе это! Сеньорите это! С тобой-то мы в другом месте потолкуем! Я его величеству так и скажу…

– А интересно, что скажет он молодому величеству, – задумчиво молвил Дюк.

– Да уж скажет! – мстительно прошипела Леди. – Как людей хватать, так они первые, а как шедевры стеречь, так их нет. Господи, сделай так, чтобы если что и спёрли, так «Чёрный квадрат»!

– Отчего же вы так строги к полотну своего соотечественника, дорогая?

– Отчего, миленький? Уж больно картина удобная: и выставить не стыдно, и украдут – не жалко. Их ведь штук пять или шесть, этих квадратов. Копируется на раз. Да, господи, чтобы ещё заодно у Глускера всех курей сожрали!

Главным соперником из россиян у Лидочки Турковой был только великий Демид «Зюзя» Глускер, выставивший в Музео Мендисабаль сотню замороженных тушек бройлеров. Каждая тушка была украшена татуировкой, как правило, традиционной: «Родные спят, а сын страдает», «Они устали, но к любимой дойдут», «Вот что нас губит», а также сердца, соборы, тигры и прочие драконы.

– Увы, в вас говорит обычная зависть, – подколол Терри.

– Какая зависть? Рисую-то я лучше!

Сеньор Понсиано понял, что этаким манером русская «артиста» скоро доберётся до самой «Девушки с кирпичом», и сказал:



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

Поделиться ссылкой на выделенное